# Бесприютный

Сергей Иванович Гусев-Оренбургский

## Сергей Гусев-Оренбургский


## Бесприютный


В воскресенье утром Микитич не предчувствовал, что живет на свете последний день. В это утро он проснулся под плетнем своей бывшей хаты и долго не мог сообразить, где он и что с ним: необыкновенный какой-то мир распространялся вокруг него. Он сознавал лишь, что лежит в гуще лопухов, и видел над собою розовую зарю. Но от зари этой падала на него черная тень... тень шевелилась и была такою громадной, что ему было жутко смотреть на нее. Он вглядывался в нее багровыми глазами... и вдруг выругался, а потом принялся смеяться, когда эта тень, больно задев его за ногу, заколыхалась и пошла от него прочь. Он узнал соседскую корову, тотчас же узнал свою хату... и вспомнил, что корова больше не соседская и хата больше не его. Тогда он с трудом поднялся на дрожащие ноги, постоял, опираясь на плетень и наблюдая бессмысленным оком пустынную улицу.

Потом медленно двинулся вперед.

Он двигался без определенной цели, куда глаза глядят, потому что ему теперь все равно было, куда идти и что делать. Он шел, пошатываясь и произнося бессмысленные слова, босой и пыльный, в разодранной рубахе, шел, не зная, куда преклонить свою лохматую голову, да и не думал об этом. Голова эта была сейчас полна одною смутной заботой, которая пыталась выразиться в бессвязных словах, и не могла.

-- Стало быть, ежели... скажу ему, мол... штоб не сумлевался... потому я завсегда... штоб...

Так добрел он до казенной лавки, и дальше не пошел: дальше был мир чуждый и враждебный ему. Лавка еще была заперта. Он взобрался на крыльцо, поудобнее уселся, положил голову на верхнюю ступеньку и уснул. Спал он долго и сладко, не слыхал звона заутрени, не слыхал шагов людей, спешивших в церковь, и их насмешливых и негодующих слов. Зато, спустя долго, уже после обедни, лишь звякнул запор лавки, он мгновенно проснулся. На нетвердых ногах проник в нутро ее.

Стоял перед решеткой и говорил.

-- Василий Степаныч... будь милостивец!

Сумрачный сиделец холодно советовал:

-- Ушел бы ты лучше, до греха.

-- Василий Степаныч! Да штоб я на месте сдох, собака, коли ежели... ништо за мной... штоб того... пропадало ништо?

-- Уходи, говорю.

-- Поверь! Душа мучается... горю! Поверь Ермолай Микитичу! Чать знашь... первый житель был!

-- Много я таких-то знал.

-- Отдам... до последней денежки!

-- Здесь казенное место!

-- Понима-а-ем...

-- Понимаешь, так и уходи.

-- Да ведь Бог-то... Василий Степаныч... Бог-то у нас... один! Вот смотри... на колени встану... не погуби души! А я тебе... штоб...

Он встал на колени.

И еще долго прибирал разные слова, испускал слезные вздохи, пока сидельцу не надоело. Сиделец вышел из-за решетки и молча выставил Микитича за дверь. Микитич быстрыми и странными шагами сошел со ступенек и не мог остановиться до средины улицы. Он ничем не выразил протеста, остался стоять на растопыренных ногах, опустив руки, и тоскливо-бессмысленным взглядом смотрел из-под косм растрепанных волос на улицу, на церковь в конце ее. Кто-то со смехом кинул ему обидное слово, он не обратил внимания. Нутро его пылало, губы и рот пересохли. Он смотрел и видел вокруг себя какие-то мелькавшие серые тени...

И серой тенью расползалось над ним небо.

Оно давило его.

И некуда было укрыться от него.

Лишенною красок, серою казалась ему сельская улица, хаты на ней, пыльные деревья... и в конце точно загораживала выход серая церковь. И точно томился тоской и жаждой весь этот серый мир, томился в неподвижности своей.

Микитич покачивался и бормотал.

-- Стал-л-быть...

Но он и сам бы не сказал, что означало это слово.

Внезапно вдали, за церковью, он различил толпу народа и смутный говор достиг его слуха. Он медленно направился туда в неопределенной надежде. Церковь стояла среди площади, одной стороной своей выходившей на крутой, красноглинистый берег реки, три остальных стороны были застроены домами духовных, школой, пожарным депо и сельским правленьем. И лучше всех построек было новенькое сельское правленье с узорным крыльцом.

У крыльца грудился народ.

На крыльце стоял староста, рядом с ним писарь с бумагою в руках. Писарь читал, а староста время от времени тыкал в бумагу черным пальцем и говорил.

-- Вникайте, старики.

Толпа шумно отзывалась.

-- Вникаем.

-- Евто на шшот тово, штобы беспорядку не было...

-- Габернатор едет, знамо... понимаем!

Писарь читал дальше распоряжение, чтобы улицы были в чистоте и порядке при проезде его превосходительства, чтобы дома были украшены флагами и зеленью в знак радости населения н чтобы депутации встречали его превосходительство с хлебом-солью.

Вдруг позади раздался голос.

-- А магарычок будет, братцы?

Мужики обернулись.

И принялись хохотать.

-- Вот он... епутат!

-- Микитич!

-- Эй, слышь-ка, Микитич... епутатом назначим тебя, габернатора встречать.

-- Речь штобы...

-- Он сможет!

-- Ха-хха-хха!

Микитич жалко улыбался на их смех и, царапая грудь, пытался говорить шутливые слова.

-- Братцы... старички... Габерната... могу! Все расскажу, как и што... штобы знал!

Толпа весело гудела.

-- Ерой... ха-хха-хха!

Микитич ударял себя в грудь.

-- Ослаб Ермолай Микитич... А когда церковным старостой был, архереев встречал... в синем кафтане... и медаль была... вот тут. Покойник Макарий владыка на голову руку возложил: ты, говорит, человек хороший, Ермолай Микитич, ты, говорит... человек... хороший...

Микитич расчувствовался и заплакал.

И среди шумного хохота толпы он все повторял:

-- Человек, говорит... хороший...

Он возвысил молящий голос, все еще пытаясь подбирать шутливые слова.

-- Братцы... горю! В нутре солома пылает, а в голову чад идет.

-- Малюсенькую, братцы... кто в Бога верует... поднесите!

Тут староста сердито крикнул:

-- Не мешай общественному делу!

Микитич кланялся ему.

-- Я што ж... ништо я...

-- Уходи!

-- Иван Макарыч... поверь Богу...

Микитич кланялся старикам.

-- Братцы! Горит... православная душа... погибает! Вспомните Микитича... Ермолай Микитича, братцы! Был, братцы, Ермолай Микитич... никому отказу не было...

Он страдальчески царапал грудь, еще более разрывая рубашку.

-- Горю... народ православный!

Мужики хохотали.

Кто-то крикнул.

-- Доколе будет комедь!

Мужики зашумели.

-- Здесь не кабак, а сход. Уходи, не мешай.

-- Братцы!

-- Уходи!

Внезапно Микитич опустился на колени.

-- Спасите! Погибаю... горю...

Крик его походил на вопль.

-- Нутро разрывает!

Мужики уж начинали сердиться.

-- Ну, што с ним делать, с анафемой?

-- Староста!

-- Отдай распоряженье.

Староста распорядился.

-- Полугаров... уведить этого пьяницу!

Дюжий сотский выступил из толпы и положил на плечо Микитича свою тяжелую лапу. Но Микитич с внезапной силой оттолкнул его, вырвался, отбежал на нетвердых ногах... и внезапно мутный, яростный гнев охватил его. Смешно прыгая, вытягивая к старосте руки, он, при общем смехе, принялся выкрикивать.

-- Ты! Ты... ты! Меня... Ермолай Микитича... пьяницей! Ты... ах, ты... бабья застежка!

Полугаров погнался за Микитичем тяжелыми прыжками. Но Микитич не давался ему. Он с юркостью бегал вокруг толпы, лохматый, нелепый в своих отрепьях.

-- Нет... постой! -- кричал он, -- я тебе все выскажу... все! Забыл, кто в люди тебя вывел? Все я... я... Ермолай Микитич! А ты што со мной сделал? Смотри... смотри!

Он рвал на себе остатки рубахи, обнажая тощее тело.

-- Смотри, застежка бабья... любуйся!

-- Взять! -- орал староста.

И топал ногами на крыльце.

Старики смеялись и ругались.

А Микитич все ускользал от Полугарова и кричал старикам:

-- Смеетесь? И вы... и вы ему помогали топить меня, псы окаянные! И вы... предатели! Кто меня разорил? Кто съел меня? За ваши же общественски деньги восставал я на него, грабителя... а вот он што со мной сделал, гляди! Што! Не смеетесь больше? Зазрило? Кто в голодный год с меня все долги взыскал... а недоимки... скот распродавал! По закону ништо? Ништо по правде сын в солдаты пошел? Больной-то! Помер там... погиб... сын мой! Все он... он... он со старшиной обделали. А вы где были? А вы што смотрели? А теперь я... пьяница? Ха!

Он все убегал от Полугарова.

И как будто вырастал над толпой и поднимал кверху руки.

-- Псы вы!

Полугаров, наконец, поймал его.

Но Микитич с бешеным визгом ударил его в живот. Полугаров разжал руки, отшатнулся и упал. Микитич отбежал и кричал уже издали.

-- Остатьню избу отбрал... и бабу сманил! Все взял!

-- От тебя уйдешь, -- кричал староста с крыльца, -- заткнул бы глотку-то... в куфарках она у меня.

-- Знаю... бабья застежка!

Он стоял уж над самым обрывом.

-- Все вы, все вы, -- кричал он слезным криком, -- будьте прокляты от меня... на веки вечные... от меня... Ермолай Микитича... бездомного... божьего! Будьте прокляты... Иуды!

Мужики волновались.

Шум стоял невероятный.

Полугаров несся к Микитичу саженными шагами. Но судьба опередила Полугарова. Внезапно перед Микитичем серый мир превратился в черный и враз загорелся, вспыхнул багровым, палящим пламенем... и из пламени этого прямо на него мчался саженными прыжками громадный, страшный черный зверь с оскаленными зубами.

Микитич отчаянно закричал.

Отступил.

И исчез под обрывом.

...Весь сход бросился к круче.

Тревога охватила село.

Со всех сторон бежали люди к реке. Подобрав полы ветхого подрясника, торопливо бежал батюшка, за ним несся поджарый псаломщик. Из всех ворот выскакивали люди, кто с чем, громко и тревожно переговариваясь.

-- Невод тащите! -- кричал кому-то в улицу высокий и худой мужик, -Павла Павлыч... багры не забудь!

-- Кто-о? -- неслось откуда-то.

-- Багры-ы...

Берег запрудили мужики и бабы.

Быстробегущую поверхность реки бороздили лодки. Забрасывали сети, щупали баграми.

-- Кузьма-а! -- неслось по реке, -- заводи глубже... вправо, вправо!

-- Ле-ве-е-й...

-- Держи к заводи!

Невод закидывали, вытаскивали, пыхтя и захлебываясь, щупали веслами, баграми. Среди гомона на берегу батюшка с растерянным видом кричал.

-- Ну-ко, ребятушки!.. Благословись... еще разок! К кустам-то, к кустам... Ониси-и-м!

-- О-о-о! -- неслось по реке, не умолкая, вспугивая уток по камышам.

А вверху, каркая, кружились галки, как будто чуя добычу. Весь серый свет теперь интересовался Микитичем, искал и звал его, но Микитичу уж ничего не надо было. Как будто по доброй воле, устав бродить по темным омутам, попал он к вечеру в невод... Тут же на берегу его положили на рогожку, другою прикрыли, поставили караульных.

-- Караульте, ребята, хорошенько, -- шутили мужики, -- чтобы не сбежал, пока его благородие приедет.

Смирно, тихо лежал Микитич под рогожей, только застывшие ноги его торчали из-под нее. Молча сидели вокруг караульные, попыхивая трубками.

Народ давно разбрелся.

Стемнело...

Луна взошла.

Из кустов вышла женщина, подошла, постояла, потрогала ногой рогожку.

-- Достукался!

И пошла прочь.

Три дня лежал Микитич, ожидая начальства.

На третий день к вечеру, проездом, завернул на берег становой.

-- Что за падаль? -- сказал он, слегка ткнув ногою в рогожку и затягиваясь папиросой.

-- Утопшая душа, ваше скородие, -- отозвался один из караульных.

Красная, широкая физиономия станового загорелась смехом.

-- Ну... душа-то давно на том свете в кабачке сидит... ха-ха! А это просто падаль человеческая. Тлен! Чать, поди и черви есть?

И становой набожно вздохнул.

-- Охо-хо... все там будем.

-- В кабачке-то? -- подхватил длинный фельдшер.

И переломился в беззвучном смехе.

Становой еще раз ткнул ногой рогожку.

-- Закопать!

И поехал к батюшке на стакан чая.

Там он застал мужиков со старостой во главе. Батюшка волновался и спорил, а мужики доказывали ему, что Микитича нельзя хоронить у кладбищенской ограды, а надо его на границу трех сел снести, где земли сходятся...

-- Почему? -- дивился батюшка.

-- Грешная душа, беспокойная душа... утопшая! -- объяснял староста. --Такую душу земля не принимает, та душа возле могилки бродит, крещеный люд пугает... а еще и молонью притягивает. Все хлеба у нас затопит! Только и средство... на границу трех сел...

-- Что за вздор! -- возмущался батюшка.

А становой только смеялся.

-- Сколько хлопот, чтобы падаль зарыть!

Наконец, батюшка строгостью и ссылками на закон отвоевал Микитичу место у кладбищенской ограды...

...С тех пор, когда разражалась над селом гроза, мужики говорили:

-- Ишь, как притягивает! Не напьется... жадная душа!..


----------------------------------------------------


Первая публикация: журнал "Пробуждение" No 18, 1913 г.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.