# Державин

Владислав Фелицианович Ходасевич

К столетию со дня смерти

Владислав Ходасевич


## Державин


## К столетию со дня смерти


Оригинал здесь: О стихах и поэтах.


8 июля 1816 года умер Державин. Если бы ныне, в сотую годовщину смерти своей, он воскрес и явился среди нас, -- как бы он рассердился, этот ворчливый и беспокойный старик, на книгах своих писавший просто, без имени: "Сочинения Державина", ибо судил так, что


Един есть Бог, един Державин!


Как бы он разворчался, как гневно бы запахнул халат свой, как нахлобучил бы колпак на лысое темя, видя, во что превратилась его слава, -- слава, купленная годами трудов, хлопот, неурядиц, подчас унижений -- и божественного, поэтического парения. С какой досадой и горечью он, этот российский Анакреон, "в мороз, у камелька" воспевавший Пламиду, Всемилу, Милену, Хлою, -- мог бы сказать словами другого, позднейшего поэта:


И что за счастье, что когда-то

Укажет ритор бородатой

В тебе для школьников урок!..


На школьной скамье все мы учим наизусть "Бога" или "Фелицу", -- учим, кажется, для того только, чтобы раз навсегда отделаться от Державина и больше уже к нему добровольно не возвращаться. Нас заставляют раз навсегда запомнить, что творения певца Фелицы -- классический пример русского лже-классицизма, то есть чего-то по существу ложного, недолжного и неправого, чего-то такого, что, слава Богу, кончилось, истлело, стало "историей" -- и к чему никто уже не вернется. Тут есть великая несправедливость. Назвали: лже-классицизм -- и точно придавили могильным камнем, из-под которого и не встанешь. Меж тем в поэзии Державина бьется и пенится родник творчества, глубоко волнующего, напряженного и живого, то есть как раз не ложного. Поэзия Державина спаяна с жизнью прочнейшими узами.

XVIII век, особенно его Петровское начало и Екатерининское завершение, был в России веком созидательным и победным. Державин был одним из сподвижников Екатерины не только в насаждении просвещения, но и в области устроения государственного. Во дни Екатерины эти две области были связаны между собою теснее, чем когда бы то ни было. Всякая культурная деятельность, в том числе поэтическая, являлась прямым участием в созидании государства. Необходимо было не только вылепить внешние формы России, но и вдохнуть в них живой дух культуры. Державин-поэт был таким же непосредственным строителем России, как и Державин-администратор. Поэтому можно сказать, что его стихи суть вовсе не документ эпохи, не отражение ее, а некая реальная часть ее содержания; не время Державина отразилось в его стихах, а сами они, в числе иных факторов, создали это время. В те дни победные пушки согласно перекликались с победными стихами. Державин был мирным бойцом, Суворов -- военным. Делали они одно, общее дело, иногда, впрочем, меняясь оружием. Вряд ли многим известно, что не только Державин Суворову, но и Суворов Державину посвящал стихи. Зато и Державин в свое время воевал с Пугачевым. И пожалуй, разница между победами одного и творческими достижениями другого -- меньше, чем кажется с первого взгляда.

И в напряженности их труда есть общее. Памятуя, что "победителей не судят", Суворов побеждал где мог и когда мог. То как администратор, то как поэт Державин работал не покладая рук. "Прекрасное" было одним из его орудий, -- и не льстивый придворный, а высокий поэт щедрой рукой разбрасывал алмазы прекрасного, мало заботясь о поводах своей щедрости. Он знал, что прекрасное всегда таким и останется. Его вдохновение воспламенялось от малой искры:


Пусты домы, пусты рощи,

Пустота у нас в сердцах.

Как среди глубокой нощи,

Дремлет тишина в лесах.

Вся природа унывает,

Мрак боязни рассевает,

Ужас ходит по следам;

Если б ветры не звучали

И потоки не журчали,

Образ смерти зрелся б нам.


Не важно, что эти стихи писаны "На отбытие Ее Величества в Белоруссию". В пьесу они включены только механически. Подлинный ужас, подлинное и страшное ощущение смерти, тайно разлитой в природе, возникли в поэте, конечно, вовсе не в связи с отсутствием государыни, к тому же благополучным и кратковременным. Важно то, что ужас этот возник, и то, с какой силой он выражен. Включить эти великолепные строки в "официальную" оду было делом поэтической щедрости Державина -- и только; говорить по поводу их о какой-то "придворной" поэзии -- наивно и близоруко.

Исторический комментарий вредит многим созданиям Державина, поскольку они рассматриваются как создание художника, а не как исторические документы. Вредит не в том смысле, что принижает их в наших глазах, а в том, что отодвигает на задний план их главное и наиболее ценное содержание. Для практичного художественного восприятия часто бывает необходимо отбрасывать поводы возникновения той или иной пьесы. "Фелица" прекрасна не тем, когда и по какому случаю она написана, и не тем, что в ней изображены такие-то и такие-то исторические лица, а тем фактом, что лица эти изображены, и тем, как они изображены. Когда Державин впоследствии писал, что он первый "дерзнул в забавном русском слоге о добродетелях Фелицы возгласить", он гордился, конечно, не тем, что открыл добродетели Екатерины, а тем, что первый заговорил "забавным русским слогом". Он понимал, что его ода -- первое художественное воплощение русского быта, что она -- зародыш нашего романа. И быть может, доживи "старик Державин" хотя бы до первой главы "Онегина", -- он услыхал бы в ней отзвуки своей оды. Додержавинская лирика почти сплошь была условна. И внешний мир, и собственные свои чувства поэты изображали в их "идеальном", несколько отвлеченном, чистейшем и простейшем виде. Они не умели смешивать красок и не знали полутонов. Державин первый начал изображать мир таким, как представляется он художнику. В этом смысле первым истинным лириком был в России он.

Он был первым поэтом русским, сумевшим и, главное, захотевшим выразить свою личность такой, какова она была, -- нарисовать портрет свой живым и правдивым, не искаженным условной позой и не стесненным классической драпировкой. Недаром и на иных живописных своих портретах он, пиит и сановник, решался явиться потомству в колпаке и халате.

В жизни он был честным слугою родины и царей. Излишней приверженностью к закону, правде и прямоте он часто бывал "неудобен". За это служебное его поприще -- длинный ряд возвышений, падений и возвышений снова. Порой он страдал, но не унимался. Самому императору Павлу сказал он в гневе такое слово, которое и поныне в печати приходится заменять многоточием. Прямоте и честности посвящены многие строки в творениях Державина. Для нас они скучноваты, ибо элементарны, -- но никак не возможно не оценить их энергии. В оде "Властителям и судиям" звучит могучий глагол истинного поэта.


Воскресни, Боже, Боже правых!

И их молению внемли:

Приди, суди, карай лукавых,

И будь един Царем земли.


В "Памятнике" он гордится тем, между прочим, что "истину царям с улыбкой говорил". Он здесь недооценил себя, ибо умел говорить царям истину не только с осторожной улыбкой честного слуги, но и с гневом поэта.

Рядом с этим несколько сухим и суровым образом рисуется нам другой: образ Державина-сановника в его частной, домашней жизни, почивающего от дел, любимца Муз, хлебосола, домовитого хозяина, благосклонного господина собственных слуг, барина и слегка сибарита, умеющего забывать все на свете "средь вин, сластей и аромат". Он любит свой дом любовью истинного язычника. Не без гордости приглашает он к обеду своего друга и благодетеля. Он равно доволен и семейственным своим благополучием, и обилием стола:


Шекснинска стерлядь золотая,

Каймак и борщ уже стоят;

В графинах вина, пунш, блистая

То льдом, то искрами, манят;

С курильниц благовоньи льются,

Плоды среди корзин смеются,

Не смеют слуги и дохнуть,

Тебя стола вкруг ожидая;

Хозяйка статная, младая,

Готова руку протянуть.


Здесь, среди рощ и полей привольной и многообильной "Званки", он тревожному двору царей с блаженством предпочитает "уединение и тишину":


Дыша невинностью, пью воздух, влагу рос,

Зрю на багрянец зорь, на солнце восходяще,

Ищу красивых мест между лилей и роз...


А в доме ему драгоценны "прикрасы светлицы", он любуется своим достатком, умеет и любит описывать вещи, картины, хрусталь, "разные полотна, сукна, ткани, узоры, образцы салфеток, скатертей, ковров, и кружев, и вязаний". Он наслаждается, что из окна открывается вид:


Где с скотень, пчельников, и с птичников, прудов

То в масле, то в сотах зрю злато под ветьвями.

То пурпур в ягодах, то бархат-пух грибов,

Сребро, трепещуще лещами.


Врач и староста дают ему отчеты о жизни крестьян; потом:


Бьет полдня час, рабы служить к столу бегут.

Идет за трапезу гостей хозяйка с хором -

Я озреваю стол, -- и вижу разных блюд

Цветник, поставленный узором.

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,

Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,

Что смоль, янтарь -- икра, и с голубым пером

Там щука пестрая -- прекрасны!


До ужина любит он поиграть в карты, без азарта, конечно, без треволнений, в игры несложные: "В ерошку, в фараон, по грошу в долг и без отдачи". Его веселит раздача баранков и кренделей дворовым ребятам, домашний театр, шахматы, стрельба из лука, волшебный фонарь по вечерам -- весь милый обиход сельской жизни. И природа, оживленная человеческим бытом, тешит его влюбленный взор. С наслаждением созерцает он возвращение жнецов и жниц, слушает пенье, несущееся с реки, весело и привольно охотится с вереницей соседей. И не перечтешь державинских радостей на лоне мира. Над тихой, покойной, здоровой жизнью простер он благословляющую свою руку. Он воистину глубоко и мудро возлюбил землю -- и на этой земле -- благополучный и крепкий дом свой. И так целомудренна, так величава эта любовь, что перед ней хочется преклониться.

Здесь же, в кругу довольства, покоя и вдохновенной лени, является нам и третий Державин: влюбленный. Любовные переживания его прозвучали по преимуществу в переводах Анакреона и в подражаниях античному лирику. У нас несправедливо не ценится анакреонтическая поэзия Державина. Она восхитительна тяжеловатою своей грацией. Она принадлежит уже не молодому Державину, и в ней есть угловатая шаткость танцующего старика. В ней есть, наконец, верное и тонкое чутье к античности, к смеющейся и чуть-чуть бесстыдной эротике язычества.

От державинской любви, впрочем, слегка веет холодком -- наследие сладострастного, а не страстного XVIII столетия. Пафос любви трагической, всесильной и чудотворной неведом Державину. Не таинственный Эрос, а шаловливый Амур руководит им. Державин никогда ради любимой женщины не забывает окружающего мира. Напротив, нежным чувствам своим ищет он таких же изнеженных соответствий в окружающей обстановке. Знаток и любитель красоты вещественной, поклонник Тончи и Анжелики Кауфман, изваянный Рашетом, "хитрым каменосечцем", -- он и для любви своей ищет красивой вещественной рамы. Своеобразен мир, в котором протекают события его любви: декорации пастушеского балета здесь сочетаются с живыми картинами северной природы; пастушек и нимф заменяет он краснощекими крепостными девушками и не без вызова вопрошает самого Анакреона:


Зрел ли ты, Певец Тииский,

Как в лугу весной бычка

Пляшут девушки Российски

Под свирелью пастушка?

Как склонясь главами ходят,

Башмаками в лад стучат,

Тихо руки, взор поводят

И плечами говорят?..


В самом его отношении к возлюбленной столько же любования художника, сколько и сладострастия любовника. Пожалуй, любования даже больше. Его возлюбленная редко бывает одна. Чаще она является окруженная такими же резвыми и румяными подругами, как она сама. Она похожа зараз и на хрупкую пастушку XVIII века, и на прекрасную царевну Навсикаю. И есть в ней прелесть девушки русской, медлительной, светло-русой и милой.

Державин-любовник мне представляется благосклонным, веселым, находчивым стариком, окруженым девушками. Он воспел многих: Лизу, Лилу, Хлою, Парашу. Варю, Любушу, Нину, Дашу и еще многих. Его любовь пенится и шипит, как вино. Особых пристрастий у него нет: ни между возлюбленными, ни между винами он не делает особенной разницы. Он ценит и любит всех:


Вот красно-розово вино,

За здравье выпьем жен румяных.

Как сердцу сладостно оно

Нам с поцелуем уст багряных!

Ты тож, румяна, хороша:

Так поцелуй меня, душа!


Вот черно-тинтово вино,

За здравье выпьем чернобровых.

Как сердцу сладостно оно

Нам с поцелуем уст лиловых!

Ты тож, смуглянка, хороша:

Так поцелуй меня, душа!


Вот злато-кипрское вино,

За здравье выпьем светловласых.

Как сердцу сладостно оно

Нам с поцелуем уст прекрасных!

Ты тож, белянка, хороша:

Так поцелуй меня, душа!


И так далее. Есть своеобразная и завидная мудрость в нехитрой логике этого припева. Его двоеточие восхитительно своей простотой и красноречивостью: "Ты хороша: так поцелуй же меня".

Но, смуглые и белокурые, бледные и румяные, жены и девы, -- все они у Державина слегка похожи одна на другую, хотя все и всегда воплощены, живы, телесны. Ни одна из них, кажется, не представляется ему недоступной, нездешней, мечтой. Все они -- только лучшие цветы его сада, в котором гуляет он, певец, хлебосол, вельможа -- Гавриил Романович Державин...

И вдруг... Среди этого прочного, пышного, дышащего обилием и довольством мира, который он так побил и так умел осязать, мысль о смерти должна была быть ужасна. Правда, порой он от нее анакреонтически отмахивался, но иногда она должна была ужасать и томить старика. Как? Истлеть, исчезнуть, ничем уже не быть прикрепленным к этой прекрасной, цветущей земле? Нет, смерть должна быть побеждена -- побеждена не где-то там, "в небесах", а здесь, на той же земле. И не чьим бы то ни было, а собственным его, Державина, подвигом.

Певец -- он хватался за единственное свое оружие -- лиру. Она должна была снискать ему реальное бессмертие. Чудо поэтического творчества должно было восхитить певца из косного, тленного мира. Он верил, -- во след Горацию:


Необычайным я пареньем

От тленна мира отделюсь,

С душой бессмертною и пеньем,

Как лебедь, в воздух поднимусь.

...............................................

Не заключит меня гробница,

Средь звезд не обращусь я в прах;

Но, будто некая цевница,

С небес раздамся в голосах.

И се уж кожа, зрю, перната

Вкруг стан обтягивает мой;

Пух на груди, спина крылата,

Лебяжьей лоснюсь белизной.

................................................

Прочь с пышным, славным погребеньем,

Друзья мои! Хор Муз, не пой!

Супруга, облекись терпеньем!

Над мнимым мертвецом не вой.


Поэтическое "парение", достигающее у Державина такого подъема и взмаха, как, может быть, ни у кого из прочих русских поэтов, служит ему верным залогом грядущего бессмертия -- не только мистического, но и исторического. И последнее для него, созидателя и обожателя земных благ, пожалуй, ценнее первого. И "с небес" хочет он снова "раздаться в голосах"; хочет, чтоб слово его всегда было внятно той самой земле, которую он так любил. Слово его должно вечно пребыть на земле реальной частицей его существа. Его плотская связь с землей не должна порваться.

А душа? Уже мысля душу свою окончательно отделившеюся от всего земного, он сравнивает ее с ласточкой, что, "хладея зимою, как лед", с весной опять воскресает для жизни:


Душа моя! гостья ты мира:

Не ты ли перната сия? -

Воспой же бессмертие, лира!

Восстану, восстану и я, --

Восстану, -- и в бездне эфира

Увижу ль тебя я, Пленира!


Он боится вечного холода и пустоты межзвездных пространств. Их хочет он снова заполнить милыми образами земли. В самом бессмертии, "в бездне эфира", жаждет он снова увидеть образ прочнейшей и глубочайшей любви своей -- Плениры, земной жены. Самая вечность если и желанна ему, то лишь для того, чтобы уже никогда не разлучаться с землею, чтобы окончательно закрепить свой давний духовный союз с нею.

Недаром и самые стихи о бессмертной душе своей он начинает словами:


О домовитая ласточка,

О милосизая птичка!


Бессмертный и домовитый, Державин -- один из величайших поэтов русских.


1916

Коктебель