# Граф Средиземский

Илья, Петров Ильф

## Илья Ильф, Евгений Петров


## Граф Средиземский


Старый граф умирал.

Он лежал на узкой грязной кушетке и, вытянув птичью голову, с отвращением смотрел в окно. За окном дрожала маленькая зеленая веточка, похожая на брошь. Во дворе галдели дети. А на заборе противоположного дома бывший граф Средиземский различал намалеванный по трафарету утильсырьевой лозунг: "Отправляясь в гости, собирайте кости". Лозунг этот давно уже был противен Средиземскому, а сейчас даже таил в себе какой-то обидный намек. Бывший граф отвернулся от окна и сердито уставился в потрескавшийся потолок.

До чего ж комната Средиземского не была графской! Не висели здесь портреты екатерининских силачей в муаровых камзолах. Не было и обычных круглых татарских щитов. И мебель была тонконогая, не родовитая. И паркет не был натерт, и ничто в нем не отражалось.

Перед смертью графу следовало бы подумать о своих предках, среди которых были знаменитые воины, государственные умы и даже посланник при дворе испанском. Следовало также подумать и о боге, потому что граф был человеком верующим и исправно посещал церковь. Но вместо всего этого мысли графа были обращены к вздорным житейским мелочам.

-- Я умираю в антисанитарных условиях, -- бормотал он сварливо. -- До сих пор не могли потолка побелить.

И, как нарочно, снова вспомнилось обиднейшее происшествие. Когда граф еще не был бывшим и когда все бывшее было настоящим, в 1910 году, он купил себе за шестьсот франков место на кладбище в Ницце. Именно там, под электрической зеленью хотел найти вечный покой граф Средиземский. Еще недавно он послал в Ниццу колкое письмо, в котором отказывался от места на кладбище и требовал деньги обратно. Но кладбищенское управление в вежливой форме отказало. В письме указывалось, что деньги, внесенные за могилу, возвращению не подлежат, но что если тело месье Средиземского при документах, подтверждающих право месье на могильный участок, прибудет в Ниццу, то оно будет действительно погребено на ниццском кладбище. Причем расходы по преданию тела земле, конечно, целиком ложатся на месье.

Доходы графа от продажи папирос с лотка были очень невелики, и он сильно надеялся на деньги из Ниццы. Переписка с кладбищенскими властями причинила графу много волнений и разрушительно подействовала на его организм. После гадкого письма, в котором так спокойно трактовались вопросы перевозки графского праха, он совсем ослабел и почти не вставал со своей кушетки. Справедливо не доверяя утешениям районного врача, он готовился к расчету с жизнью. Однако умирать ему не хотелось, как не хотелось мальчику отрываться от игры в мяч для того, чтобы идти делать уроки. У графа на мази было большое склочное дело против трех вузовцев -- Шкарлато, Пружанского и Талмудовского, квартировавших этажом выше.

Вражда его к молодым людям возникла обычным путем. В домовой стенгазете появилась раскрашенная карикатура, изображавшая графа в отвратительном виде -- с высокими ушами и коротеньким туловищем. Под рисунком была стихотворная подпись:

В нашем доме номер семь

Комната найдется всем.

Здесь найдешь в один момент

Классово чуждый элемент.

Что вы скажете, узнав,

Что Средиземский -- бывший граф?!

Под стихами была подпись: "Трое".

Средиземский испугался. Он засел за опровержение, решив в свою очередь написать его стихами. Но он не мог достигнуть той высоты стихотворной техники, которую обнаружили его враги. К тому же к Шкарлато, Пружанскому и Талмудовскому пришли гости. Там щипали гитару, затягивали песни и боролись с тяжким топотом. Иногда сверху долетали возгласы: "...Энгельс его ругает, но вот Плеханов..." Средиземскому удалась только первая строка: "То, что граф, я не скрывал..." Опровергать в прозе было нечего. Выпад остался без ответа. Дело как-то замялось само по себе. Но обиды Средиземский забыть не мог. Засыпая, он видел, как на темной стене на манер валтасаровских "мене, текел, фарес" зажигаются три фосфорических слова:


ШКАРЛАТО, ПРУЖАНСКИЙ, ТАЛМУДОВСКИЙ


Вечером в переулке стало тепло и темно, как между ладонями. Кушеточные пружины скрипели. Беспокойно умирал граф. Уже неделю тому назад у него был разработан подробный план мести молодым людям. Это был целый арсенал обычных домовых гадостей: жалоба в домоуправление на Шкарлато, Пружанского и Талмудовского с указанием на то, что они разрушают жилище, анонимное письмо в канцелярию вуза за подписью "Друг просвещения", где три студента обвинялись в чубаровщине и содомском грехе, тайное донесение в милицию о том, что в комнате вузовцев ночуют непрописанные подозрительные граждане. Граф был в курсе современных событий. Поэтому в план его было включено еще одно подметное письмо -- в университетскую ячейку с туманным намеком на то, что партиец Талмудовский вечно практикует у себя в комнате правый уклон под прикрытием "левой фразы".

И все это еще не было приведено в исполнение. Помешала костлявая. Закрывая глаза, граф чувствовал ее присутствие в комнате. Она стояла за пыльным славянским шкафом. В ее руках мистически сверкала коса. Могла получиться скверная штука: граф мог умереть неотмщенным.

А между тем оскорбление надо было смыть. Предки Средиземского всевозможные оскорбления смывали обычно кровью. Но залить страну потоками молодой горячей крови Шкарлато, Пружанского и Талмудовского граф не мог. Изменились экономические предпосылки. Пустить же в ход сложную систему доносов было уже некогда, потому что графу оставалось жить, как видно, только несколько часов.

Надо было придумать взамен какую-нибудь сильно действующую быструю месть.

Когда студент Талмудовский проходил дворик дома, озаренный жирной греческой луной, его окликнули. Он обернулся. Из окна графской комнаты манила его костлявая рука.

-- Меня? -- спросил студент удивленно.

Рука все манила, послышался резкий павлиний голос Средиземского:

-- Войдите ко мне. Умоляю вас. Это необходимо.

Талмудовский приподнял плечи. Через минуту он уже сидел на кушетке в ногах у графа. Маленькая лампочка распространяла в комнате тусклый бронзовый свет.

-- Товарищ Талмудовский, -- сказал граф, -- я стою на пороге смерти. Дни мои сочтены.

-- Ну, кто их считал! -- воскликнул добрый Талмудовский. -- Вы еще поживете не один отрезок времени.

-- Не утешайте меня. Своей смертью я искуплю все то зло, которое причинил вам когда-то.

-- Мне?

-- Да, сын мой! -- простонал Средиземский голосом служителя культа. -- Вам. Я великий грешник. Двадцать лет я страдал, не находя в себе силы открыть тайну вашего рождения. Но теперь, умирая, я хочу рассказать вам все. Вы не Талмудовский.

-- Почему я не Талмудовский? -- сказал студент. -- Я Талмудовский.

-- Вы -- Средиземский, граф Средиземский. Вы мой сын. Можете мне, конечно, не верить, но это чистейшая правда. Перед смертью люди не лгут. Вы мой сын, а я ваш несчастный отец. Приблизьтесь ко мне. Я обниму вас.

Но ответного прилива нежности не последовало. Талмудовский вскочил, и с колен его шлепнулся на пол толстый том Плеханова.

-- Что за ерунда? -- крикнул он. -- Я Талмудовский! Мои родители тридцать лет живут в Тирасполе. Только на прошлой неделе я получил письмо от моего отца Талмудовского.

-- Это не ваш отец, -- сказал старик спокойно. -- Ваш отец здесь, умирает на кушетке. Да. Это было двадцать два года тому назад. Я встретился с вашей матерью в камышах на берегу Днестра. Она была очаровательная женщина, ваша мать.

-- Что за черт! -- восклицал длинноногий Талмудовский, бегая по комнате. -- Это просто свинство!

-- Наш полк, -- продолжал мстительный старик, -- гвардейский полк его величества короля датского, участвовал тогда в больших маневрах. А я был великий грешник. Меня так и называли -- Петергофский Дон-Жуан. Я соблазнил вашу мать и обманул Талмудовского, которого вы неправильно считаете своим отцом.

-- Этого не может быть!

-- Я понимаю, сын мой, ваше волнение. Оно естественно. Графу теперь, сами знаете, прожить очень трудно. Из партии вас, конечно, вон! Мужайтесь, сын мой! Я предвижу, что вас вычистят также из университета. А в доме про вас будут стихи сочинять, как про меня написали: "Что вы скажете, узнав, что Талмудовский бывший граф?" Но я узнаю в вас, дитя мое, благородное сердце графов Средиземских, благородное, смелое и набожное сердце нашего рода, последним отпрыском коего являетесь вы. Средиземские всегда верили в бога. Вы посещаете церковь, дитя мое?

Талмудовский взмахнул рукой и с криком "к чертовой матери!" выскочил из комнаты. Тень его торопливо пробежала по дворику и исчезла в переулке. А старый граф тихо засмеялся и посмотрел в темный угол, образованный шкафом. Костлявая не казалась ему уже такой страшной. Она дружелюбно помахивала косой и позванивала будильником. На стене снова зажглись фосфорические слова, но слова "Талмудовский" уже не было. Пылали зеленым светом только две фамилии:


ШКАРЛАТО, ПРУЖАНСКИЙ


В это время во дворике раздался веселый голос:

-- По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там! По морям-ам, морям, морям, морям!

То возвращался домой с карнавала на реке веселый комсомолец Пружанский. Его узкие белые брюки сверкали под луной. Он торопился. Дома ждал его маринованный судак в круглой железной коробочке.

-- Товарищ Пружанский! -- позвал граф, с трудом приподняв к окну свою петушиную голову. -- А, товарищ Пружанский!

-- Это ты, Верка? -- крикнул комсомолец, задрав голову.

-- Нет, это я, Средиземский. У меня к вам дело. Зайдите на минуточку.

Через пять минут пораженный в самое сердце Пружанский вертелся в комнате, освещенной бронзовым светом. Он так суетился, словно на него напали пчелы.

А старый граф, придерживая рукой подбородок, длинный и мягкий, как кошелек, плавно повествовал:

-- Я был великий грешник, сын мой. В то время я был блестящим офицером гвардейского его величества короля датского полчка. Мой полк участвовал тогда в больших маневрах у Витебска. И там я встретил вашу мать. Это была очаровательная женщина, хотя и еврейка. Я буду краток. Она увлеклась мною. А уже через девять месяцев в бедной квартире портного Пружанского зашевелился маленький красный комочек. И этот комочек были вы, Пружанский.

-- Почему вы думаете, что этот красный комочек был именно я? -- слезливо спросил Пружанский. -- То есть я хочу спросить, почему вы думаете, что отцом этого красного комочка были именно вы?

-- Эта святая женщина любила меня, -- самодовольно ответил умирающий. -- Это была чистая душа, хотя и еврейка. Она рассказала мне, кто настоящий отец ее ребенка. Этот отец -- я. И этот сын -- вы. Вы мой сын, Яша. Вы не Пружанский. Вы -- Средиземский. Вы граф! А я великий грешник, меня даже в полчку так и называли -- Ораниенбаумский Дон-Жуан. Обнимите меня, молодой граф, последний отпрыск нашего угасающего рода.

Пружанский был так ошеломлен, что с размаху обнял старого негодяя. Потом опомнился и с тоской сказал:

-- Ах, гражданин Средиземский, гражданин Средиземский! Зачем вы не унесли этот секрет с собой в могилу? Что же теперь будет?

Старый граф участливо смотрел на своего второго единственного сына, кашляя и наставляя:

-- Бедное благородное сердце! Сколько вам еще придется испытать лишений! Из комсомола, конечно, вон. Да и надеюсь, что вы и сами не останетесь в этой враждебной нашему классу корпорации. Из вуза -- вон. Да и зачем вам советский вуз? Графы Средиземские всегда получали образование в лицеях. Обними меня, Яшенька, еще разок! Не видишь разве, что я здесь умираю на кушетке?.

-- Не может этого быть, -- отчаянно сказал Пружанский.

-- Однако это факт, -- сухо возразил старик. -- Умирающие не врут.

-- Я не граф, -- защищался комсомолец.

-- Нет, граф.

-- Это вы граф.

-- Оба мы графы, -- заключил Средиземский. -- Бедный сын мой. Предвижу, что про вас напишут стихами: "Что вы скажете, узнав, что Пружанский просто граф?"

Пружанский ушел, кренясь набок и бормоча: "Значит, я граф. Ай-ай-ай!"

Его огненная фамилия на стене потухла, и страшной могильной надписью висело в комнате только одно слово:


ШКАРЛАТО


Старый граф работал с энергией, удивительной для умирающего. Он залучил к себе беспартийного Шкарлато и признался ему, что он, граф, великий грешник. Явствовало, что студент -- последний потомок графов Средиземских и, следовательно, сам граф.

-- Это было в Тифлисе, -- усталым уже голосом плел Средиземский. -- Я был тогда гвардейским офицером...

Шкарлато выбежал на улицу, шатаясь от радости. В ушах его стоял звон, и студенту казалось, что за ним по тротуару волочится и гремит белая сабля.

-- Так им и надо, -- захрипел граф. -- Пусть не пишут стихов.

Последняя фамилия исчезла со стены. В комнату влетел свежий прохладный ветер. Из-за славянского шкафа вышла костлявая. Средиземский завизжал. Смерть рубанула его косой, и граф умер со счастливой улыбкой на синих губах.

В эту ночь все три студента не ночевали дома. Они бродили по фиолетовым улицам в разных концах города, пугая своим видом ночных извозчиков. Их волновали разнообразные чувства.

В третьем часу утра Талмудовский сидел на гранитном борту тротуара и шептал:

-- Я не имею морального права скрыть свое происхождение от ячейки. Я должен пойти и заявить. А что скажут Пружанский и Шкарлато? Может, они даже не захотят жить со мной в одной комнате. В особенности Пружанский. Он парень горячий. Руки, наверно, даже не подаст.

В это время Пружанский в перепачканных белых брюках кружил вокруг памятника Пушкину и горячо убеждал себя:

-- В конце концов я не виноват. Я жертва любовной авантюры представителя царского, насквозь пропитанного режима. Я не хочу быть графом. Рассказать невозможно, Талмудовский со мной просто разговаривать не станет. Интересно, как поступил бы на моем месте Энгельс? Я погиб. Надо скрыть. Иначе невозможно. Ай-ей-ей! А что скажет Шкарлато? Втерся, скажет, примазался. Он хоть и беспартийный, но страшный активист. Ах, что он скажет, узнав, что я, Пружанский, бывший граф! Скрыть, скрыть!

Тем временем активист Шкарлато, все еще оглушаемый звоном невидимого палаша, проходил улицы стрелковым шагом, время от времени молодецки вскрикивая:

-- Жаль, что наследства не оставил. Чудо-богатырь. Отец говорил, что у него имение в Черниговской губернии. Хи, не вовремя я родился! Там теперь, наверно, совхоз. Эх, марш вперед, труба зовет, черные гусары! Интересно, выпил бы я бутылку рома, сидя на оконном карнизе? Надо будет попробовать! А ведь ничего нельзя рассказать. Талмудовский и Пружанский могут из зависти мне напортить. А хорошо бы жениться на графине! Утром входишь в будуар...

Первым прибежал домой Пружанский. Дрожа всем телом, он залег в постель и кренделем свернулся под малиновым одеялом. Только он начал согреваться, как дверь раскрылась, и вошел Талмудовский, лицо которого имело темный, наждачный цвет.

-- Слушай, Яшка, -- сказал он строго. -- Что бы ты сделал, если бы один из нас троих оказался сыном графа?

Пружанский слабо вскрикнул.

"Вот оно, -- подумал он, -- начинается".

-- Что бы ты все-таки сделал? -- решительно настаивал Талмудовский.

-- Что за глупости? -- совсем оробев, сказал Пружанский. -- Какие из нас графы!

-- А все-таки? Что б ты сделал?

-- Лично я?

-- Да, ты лично.

-- Лично я порвал бы с ним всякие отношения!

-- И разговаривать не стал бы? -- со стоном воскликнул Талмудовский.

-- Нет, не стал бы. Ни за что! Но к чему этот глупый разговор?

-- Это не глупый разговор, -- мрачно сказал Талмудовский. -- От этого вся жизнь зависит.

"Погиб, погиб", -- подумал Пружанский, прыгая под одеялом, как мышь.

"Конечно, со мной никто не будет разговаривать, -- думал Талмудовский. -- Пружанский совершенно прав".

И он тяжело свалился на круглое, бисквитное сиденье венского стула. Комсомолец совсем исчез в волнах одеяла. Наступило длительное, нехорошее молчание. В передней раздались молодцеватые шаги, и в комнату вошел Шкарлато.

Долго и презрительно он оглядывал комнату.

-- Воняет, -- сказал он высокомерно. -- Совсем как в ночлежном доме. Не понимаю, как вы можете здесь жить. Аристократу здесь положительно невозможно.

Эти слова нанесли обоим студентам страшный удар. Им показалось, что в комнату вплыла шаровидная молния и, покачиваясь в воздухе, выбирает себе жертву.

-- Хорошо быть владельцем имения, -- неопределенно сказал Шкарлато, вызывающе поглядывая на товарищей. -- Загнать его и жить на проценты в Париже. Кататься на велосипеде. Верно, Талмудовский? Как ты думаешь, Пружанский?

-- Довольно! -- крикнул Талмудовский. -- Скажи, Шкарлато, как поступил бы ты, если обнаружилось, что один из нас тайный граф?

Тут испугался и Шкарлато. На лице его показался апельсиновый пот.

-- Что ж, ребятки, -- забормотал он. -- В конце концов нет ничего особенно страшного. Вдруг вы узнаете, что я граф. Немножко, конечно, неприятно... но...

-- Ну, а если бы я? -- воскликнул Талмудовский.

-- Что ты?

-- Да вот... оказался графом.

-- Ты, графом? Это меня смешит.

-- Так вот я граф... -- отчаянно сказал член партии.

-- Граф Талмудовский?

-- Я не Талмудовский, -- сказал студент. -- Я Средиземский. Я Средиземский. Я в этом совершенно не виноват, но это факт.

-- Это ложь! -- закричал Шкарлато. -- Средиземский -- я.

Два графа ошеломленно меряли друг друга взглядами. Из угла комнаты послышался протяжный стон. Это не выдержал муки ожидания, выплывая из-под одеяла, третий граф.

-- Я ж не виноват! -- кричал он. -- Разве я хотел быть графским сынком? Любовный эксцесс представителя насквозь прогнившего...

Через пятнадцать минут студенты сидели на твердом, как пробка, матраце Пружанского и обменивались опытом кратковременного графства.

-- А про полчок его величества короля датского он говорил?

-- Говорил.

-- И мне тоже говорил. А тебе, Пружанский?

-- Конечно. Он сказал еще, что моя мать была чистая душа, хотя и еврейка.

-- Вот старый негодяй! Про мою мать он тоже сообщил, что она чистая душа, хотя и гречанка.

-- А обнимать просил?

-- Просил.

-- А ты обнимал?

-- Нет. А ты?

-- Я обнимал.

-- Ну и дурак!

На другой день студенты увидели из окна, как вынесли в переулок желтый гроб, в котором покоилось все, что осталось земного от мстительного графа. Посеребренная одноконная площадка загремела по мостовой. Закачался на голове смирной лошади генеральский белый султан. Две старухи с суровыми глазами побежали за уносящимся гробом. Мир избавился от великого склочника.

1930--1931


## Примечания


Ильф (настоящая фамилия Файнзильберг) Илья Арнольдович (1897--1937). Родился в Одессе в семье банковского служащего. Переменил немало профессий. С 1932 г. жил в Москве. Работал в газете "Гудок", сотрудничал в различных периодических изданиях. С 1926 г. писал в соавторстве с Евгением Петровым.

Петров (настоящая фамилия Катаев) Евгений Петрович (1903--1942) родился в Одессе в семье учителя. Служил в уголовном розыске, в газете. С 1923 г. жил в Москве, сотрудничал в периодических изданиях. Погиб в годы Великой Отечественной войны.

Огромную известность получили сатирические романы И. Ильфа и Е. Петрова "Двенадцать стульев" (1928) и "Золотой теленок" (1931). Они авторы многих рассказов, фельетонов, киносценариев, книги о поездке в США "Одноэтажная Америка" (1936).

Рассказ "Граф Средиземский" впервые опубликован в журнале "Огонек", 1957, No 23. Печатается по изданию: Ильф И., Петров Е. Собр. соч.: В 5-ти т. М.: ГИХЛ, 1961. Т. 2.