# Аннушка

Андрей Максимович Иванов

## ИЗЪ МОЕГО ПРОШЛАГО.


## II. АННУШКА.


Картины бѣдныя полунощнаго края!

Гдѣ бъ я ни умиралъ, васъ вспомню умирая...

А. Майковъ.


Ѣду, ѣду... Дорога узкая, лошади тонутъ въ песку, и идутъ-не идутъ, только хвостами машутъ... скучно! По сторонамъ, угрюмыя сосны, надъ головой полоса горячаго свѣта... жарко; отъ оводовъ едва успѣваешь отмахиваться... такая тоска!

А лѣсъ, чѣмъ дальніе, все гуще и крупнѣе. Встрѣчаются и клейменыя деревья; къ нимъ никто не смѣетъ притрогиваться: они предназначены на корабельное строеніе. Это лѣсные баричи; какъ они рвутся вверхъ, какъ гордо машутъ шарообразными вершинами! Но не безъ того, чтобъ и здѣсь не попадались горюны разныхъ родовъ. Вотъ надъ самой дорогой стоитъ высокая сосна; но росту, по дородству ей тоже слѣдовало бы пойти на корабельное строеніе, да та бѣда, что вышла она немого-крива въ одну сторону, и лѣсничій забраковалъ ее. На ней нѣтъ клейма и, можетъ-быть, завтра же крестьянинъ срубитъ ее на постройку избы или сарая, не давъ ей окончательно развиться... Кто искривилъ ее?.. Небрежно распустила она неуклюжія вѣтви и мрачно глядитъ на землю, словно допытываясь у ней отвѣта на свои задушевныя думы... А вотъ еще довольно-странной фигуры дерево; расло оно вначалѣ ровно, а тутъ, поднявшись на сажень отъ земли, вдругъ раздвоилось и стало расти въ видѣ оленьихъ роговъ... Кто далъ такое причудливое направленіе сокамъ ея?.. Попадаются и такія деревья, которыя отъ самаго корня начали вилять во всѣ стороны: онѣ тоже рвались къ небу, но встрѣтилось имъ на пути какое-то препятствіе, и вотъ пошли они въ-обходъ разными зигзагами... Бѣдныя много крюку дали они, много, понапрасну истратили соковъ, и не дорасти имъ до нормальной величины... А эта толпа жалкихъ деревъ, покрытыхъ болѣзненными наростами, этихъ пролетаріевъ лѣснаго царства, растущихъ не въ стволъ, а въ вѣтви, и годныхъ только на дрова... что причиною ихъ безобразія?.. Встрѣчаются но дорогѣ и хорошія сосны, но изуродованыя топорными затесами (работы праздныхъ пѣшеходовъ). Напрасно живительная сила природы старается затянуть ихъ: онѣ, подобно гноящимся ранамъ отверженныхъ нищихъ, мечутся въ глаза и будто вопіютъ о жестокосердіи и непростительномъ легкомысліи людей...

Ѣду, ѣду... все сосны, да сосны, хоть бы одна родная береза забѣлѣла, хоть бы липа какая показалась! Одно да одно: мысль утомляется, взглядъ тупѣетъ, не глядѣлъ бы ни на что... Скучно!

-- Далёко-ли до деревни? спрашиваю я ямщика, который идетъ возлѣ лошадей, безпрестанно понукая ихъ и отгоняя отъ нихъ оводовъ.

-- Да ужь небольно далёко... Эй-вы, треклятыя! говоритъ онъ, горстью сгребая съ пристяжной неотвязчивыхъ насѣкомыхъ.

-- Вѣдь, вотъ, продолжаетъ онъ, обратясь ко мнѣ:-- уродилъ же Господь такую гадину... И зачѣмъ они? Ишь ихъ какъ взбудоражились, и отбою отъ нихъ нѣтъ никакого...

-- Вѣрно и они нужны, говорю я.

-- Нужны... а кому, на какой пострѣлъ, они нужны? Вотъ пчела точно, что нужна человѣку; пчела мёдъ дѣлаетъ для человѣка, пчела разумная тварь и ни на кого не бросится зря... А вѣдь эти... эхъ вы! угомону нѣтъ на васъ! Вѣдь такіе-то злющіе эти овода, что какъ нападутъ на лошадь, такъ готовы совсѣмъ ее заѣсть... Иной разъ, бьется, бьется она, сердечная, да такъ и упадетъ безъ памяти... Чудно, право! вѣдь такая, поглядишь, махонькая тварь, а поди ты съ ней... Ну -- ну! эй -- эй!

Ѣду, ѣду... тѣ же сосны, тотъ-же песокъ; раскаленное небо, неугомонные овода; какой-нибудь пригорокъ, какая-нибудь лощинка, и больше ничего... Скучно!

-- Далеко ли еще? обращаюсь я снова къ ямщику.

-- Да надыть бы ужь близко быть... Вотъ (онъ указалъ на жидкій и частый-пречастый молодой соснякъ, виднѣющійся на лѣвой сторонѣ дороги), вотъ отъ этой-то гари считаютъ у насъ пять верстъ до деревни... Эй вы, волки васъ съѣшь! прикрикнулъ онъ на лошадей.

Ѣду, ѣду... Потянулся мелкій, дрянной лѣсишко, годный только на жерди... Смотришь, смотришь, кажется, и конца ему нѣтъ... Скучно!

-- Долги же, братъ, твои версты, заговариваю я опять съ ямщикомъ:-- вѣрно, у васъ еще коломенскія въ ходу?

-- А кто ихъ знаетъ, какіе онѣ?.. Мѣрила-то старуха клюкой, да махнула рукой; сказала: пять верстъ, ну мы и считаемъ пять... А кто ихъ знаетъ! можетъ, по-вашему-то, и десять наберется, а не то, и всѣ пятнадцать... кто ихъ знаетъ!

Ѣду, ѣду... Ну, слава Богу, впереди показывается просвѣтъ; яснѣй-и-яснѣе... Начался опять крупный лѣсъ, только рѣдкій; земля сѣрая, деревья, на аршинъ отъ земли, черныя, видно, что очень-недавно проходилъ здѣсь огонь. Дорога стала расходиться и дѣлаться шире. Пошли пни да колоды, а вотъ и деревенька мелькнула вдали.

-- Это Шумихина? спросилъ я, указывая на нее.

-- Какой Шумихана! до Шумихина-то еще верстъ пятнадцать будетъ. Это Топтыгина виднѣется, говоритъ ямщикъ и, почесавъ за ухомъ, продолжаетъ:

-- Да ты ужь, твое благородіе, сдѣлай такую милость, перемѣни меня въ Топтыгинѣ. Вишь, дорога-то какова: лошадки совсѣмъ умаялись, пожалуй и не пойдутъ далѣ... А въ Топтыгиной-то дадутъ подъ тебя добрыхъ коней; дорога тамъ пойдетъ гладень-гладенью -- катись только... Въ Топтыгиной-то за-все мѣняютъ лошадей. Вотъ, онамеднясь, я тоже землемѣра возилъ -- такой-то былъ важный баринъ!-- у нихъ же мѣняли... Тамъ тебя въ Шумихину деревню духомъ домчатъ... Эй-вы, родимыя!

Онъ вскочилъ на передокъ, и лошади побѣжали мелкой рысью.

Вотъ березовый кустарникъ по косогору промелькнулъ; вотъ ивовый и дубовый кустарникъ потащился по долинѣ; запестрѣли макушки стоговъ, стала скотина попадаться; дорога пошла лугомъ. Кой-гдѣ озеро выглянетъ изъ-за кустовъ; кой-гдѣ старый дубъ подымется, высовывая изъ-подъ зеленыхъ листьевъ черныя засохшія вѣтви; а вотъ и крестьянскіе дворы раскинулись, какъ на ладони. Небольшую рѣчку переѣзжаемъ въ-бродъ..

-- Эй-ну! кричитъ ямщикъ, постегивая лошадей.

-- Лошади дернули въ гору -- и мы въ деревнѣ.

-- Ужь сдѣлай такую милость, перемѣни меня здѣсь, началъ снова ямщикъ, обратившись ко мнѣ:-- Топтыгинцы-то за-все возятъ до Шумихиной...

-- Все это хорошо, любезный, сказалъ я:-- ну, а если мы лошадей здѣсь не найдемъ?

-- Какъ не найти лошадей! на то выборный есть, это ужь его дѣло... вотъ и изба его. И, не дождавшись моего отвѣта, ямщикъ остановилъ лошадей.

-- Эй! кто тамъ есть живой человѣкъ? закричалъ онъ.

Отвѣта не послѣдовало, ни одно живое существо не показывалось на глаза. Разъ, и другой повторилъ ямщикъ свое воззваніе -- тоже молчаніе.

-- Экой вѣдь народецъ какой! ворчитъ онъ, слѣзая съ козелъ: -- и не докличешься никого.

Онъ подбѣжалъ къ окну и сталъ стучать въ него кнутовищемъ, крича громче прежняго:

-- Эй! кто тамъ есть? народъ!

Черезъ минуту окно поднялось; высунулось сморщенное лицо старухи. Сѣдые волосы ея были распущены; въ одной рукѣ ея была деревянная гребенка, которою разчесываютъ кудели льна и конопли, но которая, на этотъ разъ, очевидно, исполняла должность головнаго гребня.

-- Ишь его, какъ разорался! сказала она.-- Да тебѣ чего надо?

-- Да вотъ землемѣра вести въ Шумихину -- вотъ что надо, бабушка.

-- А ты самъ-то откелева? изъ Колывановки, что ли?

-- Оттелева, бабушка.

-- Ишь ты! за-все-то отъ васъ землемѣровъ къ намъ возятъ.. Поди ты -- оказія!

Старуха покачала-покачала головой, и захлопнула окно. Ждемъ-пождемъ -- никого не видно.

-- Эй! бабушка! началъ снова выкрикивать ямщикъ.

-- Да ты что орёшь-то безъ-пути: экой окаянный] и языкъ-отъ у него не отсохнетъ... снова послышался голосъ старухи, и чрезъ нѣсколько минутъ она сама явилась за воротами. Волосы ея были упрятаны въ старый набойчатый повойникъ; въ лѣвой рукѣ ея была палка съ зарубами, по которой она водила указательнымъ пальцемъ правой руки, бормоча про себя: "Ванька Косолапый, Алёшка Безпалый...

-- Ну, что, бабушка, чья очередь-то везти? спросилъ ее ямщикъ.

Старуха, продолжая бормотать, прошла мимо, повернула въ переулокъ и скрылась отъ насъ.

-- Экой вѣдь народецъ какой, и слова-то путнаго не добьешься отъ него! замѣтилъ ямщикъ съ неудовольствіемъ. Въ утѣшеніе свое онъ обратился къ лошадямъ:

"Эй ты, вилявая!" сказалъ онъ, дернувъ за поводъ пристяжную. "Твое дѣло только хвостомъ вертѣть... хвостомъ-то ты умѣешь вертѣть..." И тутъ же, неизвѣстно для какой надобности, онъ ткнулъ въ зубы коренную, потомъ опять дернулъ пристяжную и медленно принялся снимать съ нихъ упряжь.

Я всталъ и началъ осматривать деревню. Деревня, какъ деревня: кривыя избёнки съ соломенными кровлями, кой-гдѣ полураскрытые, кой-гдѣ и совсѣмъ раскрытые, покоробленные плетни; свиньи, роющіяся въ навозѣ, воробьи, прыгающіе тамъ и сямъ...

Тяжелое чувство обхватываетъ душу при взглядѣ на наши деревни! На всемъ, куда ни взглянешь, видишь печать какой-то случайности, крайней безпечности и какого-то Фаталистическаго равнодушія къ судьбѣ своей. И надъ всѣмъ, такъ и кажется, что невидимый персть чертитъ слова: авось, небось, куда ни шло, и какъ-нибудь... Грустно!

Тамъ, черезъ плетень, глядитъ на улицу черное слуховое окно, подобно единственному глазу хромаго и безрукаго инвалида, высматривающаго прохожаго или проѣзжаго, чтобъ попросить у него подаянія. Здѣсь, почти у самой земли, два окна, съ пузырями вмѣсто стеколъ, глядятъ еще плачевнѣе, точно глаза слѣпаго нищаго-калѣки, на распутьи. Далѣе нѣсколько избъ прячется одна за другую и робко выглядываютъ одна изъ-за другой, съ вѣчно-готовымъ отвѣтомъ на всякій вопросъ: "Я стою съ краю -- ничего не знаю". А есть тутъ избы и другаго рода: оборотились онѣ къ своимъ сосѣдямъ -- та спиной, та бокомъ, жмутся другъ къ другу, и подозрительно косятся другъ на друга, какъ-будто думая про-себя: "дружить -- дружи, а камень за пазухой держи".

Въ дворы хоть не заглядывай: всѣ они, по выраженію народа, небомъ покрыты, свѣтомъ огорожены. Гдѣ виднѣется телега о трехъ колесахъ, а четвертое, неизвѣстно зачѣмъ, закинуто на сарай; молодой котенокъ притаился за нимъ и выжидаетъ удобнаго случая, чтобъ броситься на кучу воробьевъ; гдѣ кузовъ телеги, должно-быть, дѣдушкою домовымъ опрокинутый, и переднія колёса, съ закинутыми на сараи оглоблями. Тамъ разсохшаяся лахань, тамъ кадка на боку: въ ней не далѣе, какъ вчера, мѣсили тѣсто и завтра опять будутъ мѣсить, а нынѣ старый пёсъ вылизываетъ края ея. Вонъ, у крыльца, лежитъ годовой ребенокъ -- сонный или мертвый, не видать отсюда, а возлѣ него преспокойно прохаживается грязная свинья съ поросятами... Тяжело и грустно смотрѣть!

Изба выборнаго показалась мнѣ лучше другихъ, хотя и она была куда-какъ плоха: стекла въ окнахъ, конечно, настоящія; но такія-то онѣ древнія, и такъ рѣдко къ нимъ прикасалась мокрая тряпка (если только она когда-нибудь прикасалась къ нимъ), что, того и жди, какъ они ослѣпнутъ и будутъ не лучше пузырей... Къ тому же и смотрятъ-то онѣ въ разныя стороны: одно, немного внизъ и налѣво, какъ разъ на заваленку; другое, немного вверхъ и направо, какъ разъ на ворота; ворота же, точно пьяныя, сильно покачнулись назадъ, да такъ и валятся, будто говоря: "не подходи близко -- убьемъ!"

Глазѣлъ, глазѣлъ я... хоть бы одна душа человѣческая! Видно, что страдная пора: собаки, и тѣ ушли въ поле, вслѣдъ за хозяевами.

Времени прошло довольно. Ямщикъ мой успѣлъ напоить лошадей и съѣсть добрую краюху хлѣба; старуха-выборничиха не является.

-- Ты бы (говорю я ямщику) сбѣгалъ за старухой, да разузналъ хорошенько, будутъ ли лошади?

-- Коли не будутъ, отвѣчалъ онъ:-- мужики исправные, лошадей вдоволь держатъ: ишь вѣдь, что луговъ-то прихватили! (онъ провелъ рукою въ воздухѣ.) Супротивъ ихъ, пожалуй, и деревни не найдешь... сѣномъ все начальство продовольствуютъ -- богатѣи-мужики!.. А лѣто-съ, на сходкѣ, окружной и говоритъ имъ: "Глядите, говоритъ, у меня, не то я васъ того... порастрясу мошну-то. На сѣнѣ, говоритъ, одномъ выѣзжать норовите, мошенники вы такіе; я вамъ, говоритъ, пропишу ижицу... Да имъ что! и въ усъ себѣ не дуютъ: "Мы-ста, говорятъ, и къ управляющему найдемъ дорогу: все одно, кому не давать деньги..." Вотъ они, озорники какіе!.. Что и говорить: богатѣи-мужики, заключилъ ямщикъ.

У меня невольно мелькнула мысль: въ чемъ же состоитъ пресловутое богатство этихъ мужиковъ? Телега о трехъ колесахъ, разсохшаяся лохань, кой-какія тряпицы, развѣшанныя по плетнямъ, снова бросились мнѣ на глаза... И смѣшно и грустно!

-- Ну, вотъ и старуха наша ковыляетъ, сказалъ ямщикъ.

Дѣйствительно, выборничиха, опираясь на палку, ковыляла на этотъ разъ очень-скоро.

-- Что, бабушка, нашла кого? спросилъ я ее.

-- Нашла, нашла, родной... очередь-то вести Алешкѣ Безпалому. Не знаю только, скоро ль управится онъ... Дома-то у него париншко махонькій, все не сдужаетъ чего-то... съ самой*весны его лихоманка трясетъ; да старуха слѣпая, другой годокъ пошелъ, какъ она ослѣпла... Парнишко-то за отцомъ въ поле побегъ а старуха на лугъ, лошадей искать...

"Ну, не скоро же она отъищетъ ихъ!ъ подумалъ я. Выборничиха, вѣроятно, думала то же самое, потому-что, постоявъ немного, она сказала:

-- Ты бы, родимой, въ избу зашелъ: вишь, какъ паритъ, не соберется ли дождичка... давно не было. Лошадей-то покель отыщутъ, ты и отдохнешь маленько, а тѣмъ временемъ и жаръ спадетъ: ѣхать-то тебѣ и поповаднѣй будетъ...

Дѣлать было нёчего: я согласился и пошелъ за старухой. По шаткой лѣсенкѣ вошли мы въ сѣни. Прямо былъ выходъ на задній дворъ; налѣво дверь, направо -- другая. Отворивъ послѣднюю, ведущую въ горенку, заваленную всякимъ хламомъ, старуха сказала:

-- Ой, косатикъ! не прибрано-то у насъ здѣсь... ужь развѣ въ избѣ побудешь? изба-то у насъ просторная.

Я и на это согласился.

Изба оказалась дѣйствительно просторною, со всѣми принадлежностями русской избы: съ палатями, съ большою печью у дверей; съ почернѣвшими и затканными паутиною образами въ переднемъ углу; съ сѣрымъ котомъ, съ рыжими, бѣлыми и черными тараканами -- настоящими хозяевами въ домѣ. Они суетливо бѣгали взадъ и впередъ и обнюхивали всѣ уголки, всѣ щелки, такъ-что ступить нёкуда было, не то что сѣсть; особенно страшная гибель ихъ собралась вокругъ краюхи хлѣба, лежащей на столѣ, и около стоящей тутъ же берестовой плетеной солонки, какъ двѣ капли воды, похожей на гнѣздо ласточекъ...

Осматривая внимательно это любопытное населеніе, я замѣтилъ, что и самъ былъ предметомъ не менѣе-внимательнаго наблюденія: изъ-за пестрядной занавѣски, протянутой вдоль избы и составляющей, какъ извѣстно, роскошь, доступную не всѣмъ крестьянамъ, зорко глядѣли на меня пугливыя глаза бѣлокурой дѣвочки, лѣтъ пяти или шести. Старуха подошла къ ней.

-- Не бойся, не бойся, дитятко, сказала она, принимаясь гладить дѣвочку по головѣ:-- выйдь оттелева, выйдь... погляди на барина-то: онъ тя не съѣстъ, право-слово, не съѣсть... выйдь, голубушка.

Дѣвочка ухватилась за сарафанъ старухи и тянетъ ее къ себѣ.

-- Это, бабушка, вѣрно, внучка твоя? спросилъ я.

-- Внучка, внучка, родимый... Ишь ее, диконькая какая: не видала еще господъ-то. Она у меня сиротка, какъ-есть, сиротка: ни отца, ни матери... вотъ затѣмъ-то больше я и люблю ее,

Въ это время ямщикъ втащилъ въ избу геодезическіе инструменты и дорожный погребецъ мои.

-- Вотъ-тутъ, вотъ-тутъ положь, родимый, сказала старуха, подходя къ дверямъ и указывая на коникъ. Дѣвочка, держась за сарафанъ, тащилась за нею.

Ямщикъ сложилъ все, гдѣ ему указывали, помолился въ передній уголъ и пошелъ за другими вещами.

-- И-охъ! начала старуха, оглядывая инструменты:-- хитрости-то, хитрости-то какія пошли на свѣтѣ! Вотъ глянько-съ, глянько-съ говорила она, указывая на мензульный треножникъ и толкая впередъ дѣвочку, все еще державшуюся за сарафанъ ея:-- вотъ она, астролябія-то: какъ уставитъ ее землемѣръ-отъ, она и показываетъ ему, куды надыть идти и сколько кто изъ мужиковъ земли прихватилъ -- все она ему показываетъ... Господи, Господи! какія нынѣ хитрости пошли на свѣтѣ!

Дѣвочка,слушая ее, пытливо расширяла глазёнки и еще крѣпче, обѣими руками, держалась за сарафанъ старухи, какъ-бы ожидая, что вотъ-вотъ, изъ-подъ какого-нибудь мѣднаго винта, черномазый бѣсёнокъ выскочитъ и бросится прямо на нее.

Долго еще старуха осматривала мои инструменты и объясняла своей внучкѣ землемѣрныя хитрости. Ямщикъ давно сложилъ послѣднія вещи и пожелалъ мнѣ счастливаго пути. Вотъ, я вижу, какъ онъ плетется въ обратный путь; старуха все не отходитъ отъ дверей. Наконецъ она обратилась ко мнѣ:

-- Что это, родимый, больно-часто землемѣры почли ѣздить? что годъ -- и мѣряютъ землю... Христосъ знаетъ, что это будетъ такое! О-охъ, прогнѣвали мы Создателя!...

-- Да вѣдь это, бабушка, для васъ же дѣлается, сказалъ я: -- чтобъ вамъ жить лучше было...

-- И, родимый! коли ужь отъ этого что лучше будетъ! Вѣдь земелька-то, сколько ея ни-на-есть, вся Божія: какую уродилъ ее Господь, хороша ли, худа ли -- вся подъ нами; землемѣръ-отъ побудетъ, побудетъ, да съ тѣмъ же и выѣдетъ: прибавить-то къ ней и вершка не прибавитъ, и унесть-то съ собою, ничего не унесетъ -- только безпокойство одно... Коли ужь что лучше будетъ! не тѣ времена пошли, продолжала старуха, покачивая головою.-- Прежъ-то, родимый, не было землемѣровъ, а жили старики, не гнѣвили Христа-Господа; они баяли -- и въ книгахъ старинныхъ такъ написано -- что какъ появятся землемѣры, измѣряютъ въ вершки всю землю, то тутъ ужь и не жди добра: братъ возстанетъ на брата, сынъ на отца, и не станетъ правды нигдѣ. Настанетъ пришествіе антихриста, и быть тутъ конецъ свѣту. Вотъ теперь и походитъ на то: земли въ вершки измѣряютъ, антихристъ народился... охъ, согрѣшили мы, окаянные! Вѣдь и землемѣры-то, родимый, какъ поглядишь, не тѣ пошли: прежь-то все въ своихъ повозкахъ ѣзжали, и такіе-то были важнѣйшіе, что изъ себя поглядѣть, что изъ добра какого... ну, и хозяюшекъ завсе съ собою возили. А нынѣ, знать, ужь больно-много развелось ихъ -- кормиться-то, знать, и имъ, сердечнымъ, плохонько пришлось: все-то1 ѣдутъ-ѣдутъ... и такіе-то жиденькіе, да худенькіе -- ни въ немъ, ни на немъ ничего... въ чемъ только душа держится.

Я ничего не отвѣчалъ. Крестьяне вообще убѣждены, что землемѣры затѣмъ только и посылаются къ нимъ, чтобъ кормиться. Вслѣдствіе такого убѣжденія, они тотчасъ, по пріѣздѣ землемѣра, выбираютъ изъ своей среды кормоваго -- мужика расторопнаго и опытнаго въ обхожденіи съ господами -- котораго вся обязанность должна состоять въ томъ, чтобъ доставлять къ землемѣру пищу и водку. Представивъ себѣ это кормленіе, я не могъ не улыбнуться. Старуха посмотрѣла на меня, посмотрѣла на внучку, погладила ее въ раздумьи, и вдругъ, совершенно-неожиданно, обратилась ко мнѣ съ слѣдующимъ вопросомъ:

-- А что, родимый, ты, чай, слышалъ, антихристъ-то давно народился?

-- Не знаю, бабушка, сказалъ я, сильно-озадаченный такимъ переходомъ рѣчи.

-- Какъ небось не знаешь! сказала старуха, недовѣрчиво и съ удивленіемъ посмотрѣвъ на меня:-- коли не знаешь!.. А вотъ у насъ, продолжала она, подумавъ: -- мужичокъ какъ-то проходилъ деревней^ такой-то богобоязненный! На ногахъ, на рукахъ у него желѣзныя гири висятъ, шапка съ желѣзнымъ обручемъ -- какъ быть надыть труженику Христову. Всю землю, слышно, изошелъ, всякаго народу насмотрѣлся. Вотъ онъ-такъ видѣлъ антихриста, самъ намъ сказывалъ, что видѣлъ его. Еще и году, нѣтъ ему, баилъ онъ, а такой-то, баилъ, страшенный изъ себя: бородища по поясъ, а кулачища-то съ мужикову голову... такой-то страшонный! Гдѣ-то, вишь, теперь онъ далеко, у столба каменнаго, на семи цѣпяхъ желѣзныхъ сидитъ; ѣсть-неѣстъ, пить-не пьетъ, а все, вишь ты, грозится, что какъ минетъ ему десять лѣтъ, то онъ цѣпи-то свои порветъ и пойдетъ мучить людей, которые въ его вѣру не захотятъ пойти... И настанетъ тогда, какъ сказано въ писаніи, гладъ и моръ великій и беззаконіе несказанное: братъ возстанетъ на брата, сынъ на отца... Охъ, Господи, Господи! согрѣшили мы, окаянные!...

Старуха подняла кверху глаза и начала креститься.

-- Баушка! а баушка! промолвила малютка: -- а къ намъ придетъ онъ, антихристъ-то этотъ?

-- Придетъ, придетъ, дитятко... всю землю изойдетъ, окаянный.

-- Баушка! а баушка! а онъ какой-такой: баринъ, али мужикъ?

-- Мужикъ, мужикъ, дитятко, отъ жидовки народился, только платье на немъ барское, да сила дьявольская... Да ты не бойсь, ты не бойсь, Господь-Богъ не попуститъ ему... Ты у меня умница: станешь Богу молиться, вотъ Господь-Богъ и не попуститъ ему...


-----


Слушая болтовню старухи, я рѣшительно не думалъ раскаиваться, что остановился у ней. Много очень-интересныхъ вещей узналъ л: узналъ о томъ, какъ въ свѣтлый праздникъ, у одной молодой бабы, лѣшій ребенка утащилъ; какъ одного мужика черти задавили въ банѣ: кто у нихъ въ деревнѣ колдуномъ слыветъ, кто вѣдьмою... Бабы вообще, а старухи въ-особенности, куда-какія говоруньи! Чтобъ еще болѣе развязать языкъ выборничихѣ, я поподчивалъ ее водочкой, внучкѣ ея далъ сахару: старуха моя совершенно расходилась.

-- Ты, вѣрно, нездѣшній, родимый? сказала она.

-- Нѣтъ, бабушка, нездѣшній.

-- Такъ и видно, что нездѣшній: дальній, надо-быть?

-- Дальній, бабушка.

-- То-то, вотъ, пошли все нездѣшніе землемѣры: ѣдутъ, ѣдутъ -- и невѣсть куды и откудова... А поди, вѣдь, на своей-то сторонкѣ, у тебя и отецъ и мать, какія ни-на-есть, да все живутъ; а, чай, есть и хозяюшка молодая?

-- Нѣтъ, бабушка, никого у меня нѣтъ.

-- И, что ты, что ты, родной, Христосъ съ тобою!

Старуха покачала головой.

-- Какъ же-таки, чтобъ и не было никого, продолжала она: -- вѣдь такъ-то не проживешь вѣкъ. Ты бы, родной, хоть хозяюшкой-то обзавелся -- все бы лучше было: и присмотрѣть за тѣмъ-другимъ было бы кому, и грѣха-то меньше бы взялъ на душу... А то у насъ, колись, стоялъ землемѣръ, тоже, сказывалъ, неженатый, да что проку: грѣха-то, грѣха одного что напримался!

-- Такъ и у васъ въ деревнѣ стояли землемѣры? Да ты садись, бабушка, вотъ сюда, поближе ко мнѣ.

-- О-охъ, родной, стояли, стояли! сказала она, подвигаясь ко мнѣ; дѣвочка не отходила отъ нея: -- прежь-напрежь-то который межевалъ, ужь больно-давно былъ, и не вспомнить теперь: я тогды еще въ дѣвкахъ сидѣла, въ одной рубашонкѣ по улицамъ бѣгала, а два межевыхъ вотъ ужь на моихъ памятяхъ были: одинъ-то межевой лѣто-съ былъ -- землю, слышь ты, оцѣнивалъ, а другой-то попрежь его былъ -- годовъ пятокъ тому будетъ. И стоялъ-то еще у насъ онъ, вонъ въ той горенкѣ, что я напрежь тебѣ показывала... О-охъ, родимый! и грѣхъ-то, грѣхъ какой вышелъ и не приведи Господи!

Старуха опустила глаза на свою внучку и начала гладить ее съ особенною нѣжностью.

-- Да что жь такое, бабушка, спросилъ я: -- изобидѣлъ васъ чѣмъ-нибудь землемѣръ-то, что ли?

-- О-охъ, родной, ужь такъ-то изобидѣлъ, что не чаяла я и перенести свое горе... такое-то вышло горе!

Она подперла рукою подбородокъ, покачала-покачала головой и, спустя нѣсколько времени, такъ начала говорить:

-- Стоялъ онъ, землемѣръ-отъ, какъ я тебѣ сказывала, у насъ въ горенкѣ, цѣлую весну выстоялъ. Оно бы и ништо, нечего грѣха на душу брать, тяготы намъ отъ него никакой не было. Семейка-то у насъ небольшая была: старикъ мой, да три дочки -- въ дѣвкахъ сидѣли. Старшихъ-то я опосля замужъ повыдала, а младшая-то... какъ-только вотъ вспомню о ней, такъ словно тебя кто ножомъ пырнетъ подъ сердце -- такое-то горе, такое-то горе! ужь лучше бы мнѣ и не родить ее...

Рука старухи потянулась къ глазамъ.

-- Такое-то горе, такое-то горе, говорила она, качая головою.-- Наказалъ меня Господь въ родномъ дѣтищѣ -- терпи, Его святая воля! А больно, родной, куды-какъ больно, на первыхъ-то порахъ и перенести не чаяла. Вѣдь она у меня -- младшая-то дочка, Аннушкой звалась -- такая-то была смирёная и послушливая дѣвка: слова отъ ней супротивнаго николи не услышишь. И такая-то была изъ себя красавица, что хоть гдѣ, такъ врядъ-ли другую сыщешь -- писаная была красавица. Ужь и любила жь я ее! Дома, бывало, гляжу не нагляжусь на нее; въ людяхъ -- хвалю не нахвалюсь. Вотъ за то-то, знать, Господь и покаралъ меня, глупую: грѣшно и своимъ дѣтищемъ похваляться предъ людьми. Гдѣ бы только знать благодарить Бога, а я, несмышлёная, куда-то ни выйду, только и на языкѣ у меня: Аннушка, да Аннушка; и хорошая-то она у меня, и прекрасная-то она у меня, и умница, и разумница, и такая и сякая... Вотъ за это-то самое, знать, Господь Богъ и покаралъ меня, неразумную. Приглянулась землемѣру дѣвка моя. Ну, знамо дѣло: молодой былъ, вотъ какъ и ты теперь, только повыше и повиднѣе тебя будетъ... приглянулась ему дѣвка, вотъ онъ и тово... съ шурами къ ней, да съ мурами, да съ загумными пригулами... Мнѣ бы и самой въ тѣ поры тово... покруче дѣвку-то придержать; да ужь коли Господь захочетъ кого наказать, такъ и разумъ у него отыметъ, оно и выходитъ не тово... Вѣдь видѣла же я, глупая, своими глазами все видѣла, да нѣтъ, что бъ дѣвкѣ-то острастку дать, и въ умъ не входило... А она у меня и сама тово... дѣвичье дѣло, глуповатое, а вороватое. Вотъ у нихъ и пошли шуры да муры... Свихнулась моя дѣвка, совсѣмъ не та стала, откуда и у ней прыть взялась! Бывало, какъ выйдетъ землемѣръ-отъ на крыльцо, подведутъ ему коня -- такой-то важный былъ у него жеребецъ! такъ и гнется, такъ и храпитъ, а самъ весь, какъ жукъ черный... Какъ подведутъ ему этого коня -- его татары подарили ему, чай украли гдѣ, собачая пара -- и какъ сядетъ онъ на него, да начнетъ подпрыгивать, дѣвку-то и не оторвать отъ окна: притулится она къ окну, да такъ и стоитъ, какъ приклеенная, прости Господи, и не оторвешь ее ничѣмъ. Ужь землемѣра-то и не видать станетъ, а она все стоитъ, знай его выглядываетъ... Свихнулась дѣвка моя, совсѣмъ свихнулась. День-то туды-сюды, просидитъ какъ-нибудь, а подъ вечеръ-то сама не своя становится: въ рукахъ ничего-то у ней не держится, а отъ окна и оторвать ее нельзя: нѣтъ-нѣтъ да и заглянетъ на улицу. А какъ завидитъ землемѣра -- и не вытерпитъ: ино вскрикнетъ, взбалмошная -- такъ обрадуется, а иной разъ и въ ладоши захлопаетъ: "Ѣдетъ, молъ, ѣдетъ!" Глянешь въ окно-то -- и взаправду онъ ѣдетъ, а конь-то подъ нимъ такъ и приплясываетъ, такъ и приплясываетъ... Мнѣ все ничего не въ-примѣту: думаю, къ солдату этто говоритъ дѣвка: "Ѣдетъ!" Разбужу я его: "ступай, молъ, служивый, баринъ твой пріѣхалъ", да опять за свое принимаюсь. А землемѣръ-то тѣмъ временемъ знай приплясываетъ подъ окномъ; а дѣвка-то и глазъ съ него не сведетъ: станетъ, этакъ, бокомъ, да изъ-за косяка-то и глядитъ на него... Все не въ домёкъ мнѣ: думаю, съ-дуру этто дѣвка глаза пялитъ, да ещё радуюсь, глядя на нее: такая-то она у меня сдѣлается веселая, да ласковая: и мамонька-то я у ней стану, и голубушка-то, и такая и сякая... Разгорится вся, какъ маковъ цвѣтъ, и смѣется то-и-дѣло. Цѣлый день просидитъ, какъ вкопанная, и слова отъ ней путнаго не добьешься, а тутъ, какъ сорока, стрекочетъ и смѣется то-й-дѣлъ; а сама шмыгъ, да шмыгъ за дверь... на мѣстѣ ей не посидится: шмыгъ, да шмыгъ, такъ и подмываетъ ее... Ну, иной разъ и подумаешь что ни-на-есть, нельзя бёзъ этого. "Эй, дѣвка", скажешь ей: "что тебѣ тамъ приспѣло?" А она тебѣ: -- "Вонъ, глянько-съ, скажетъ, у калинихиныхъ воротъ сколь народу собралось: и Антпика-косоглазый -- ишь его, какъ хорохорится; и Гришуха... а на Ванюхѣ Тишкиномъ красная рубаха -- ишь какъ прилипаетъ къ Аксюткѣ, и водой ихъ не разольешь..." Скажетъ что-нибудь такое, да и сама туда же: пусти, да пусти ее на улицу, и не отстанетъ, поколь не отпустишь ее. "Ну, что жь, думаю, молодое дѣло пусть ее позабавится". И отпустишь ее. А насчетъ землемѣра-то у меня и думки не было. Онъ такой-то добрый былъ: бывало, призоветъ меня къ себѣ, усадитъ, виномъ поподчуетъ... ну, и съ старикомъ моимъ обходителенъ" былъ. Иной разъ и къ намъ захаживалъ -- балагуръ такой былъ -- съ дѣвками начнетъ заигрывать... Да старшія-то мои дѣвки не таковскія были: Акулина, бывало, нѣтъ-нѣтъ, да и брякнетъ ему: "Ты думкой-то, молъ, какъ хошь раскидывай, да небольно заигрывай..." такъ-таки и отрѣжетъ ему. А онъ хошь бы что на это: засмѣется только, да и опять за свое -- такой-то шутникъ былъ, прости Господи! Онъ у насъ и по помочамъ ходилъ -- такой-то веселый, всѣ животики съ нимъ надорвешь... Аннушка-то смѣется-смѣется, слушая его; а онъ съ ней и ничего, при мнѣ-то онъ и ничего, хоть бы перстомъ коли доткулся... Ну, мнѣ и въ умъ ничего такого не приходило. Какъ-вотъ, примѣчаю я, что дѣвка-то моя сама на себя не похожа: сидитъ, иной разъ, какъ пришибеная, опуститъ руки, работать не работаетъ, и слова отъ ней ласковаго не добьешься... Съ сестрами-то какъ чужая стала: тѣ къ ней, а она отъ нихъ, да все въ уголъ, да въ уголъ какъ-нибудь норовитъ. Что, молъ, такое съ дѣвкой дѣется? Я къ ней. Допытывалась, допытывалась -- ничего путнаго не узнала. А землемѣру-то пришло ужь уѣзжать отъ насъ: мѣрять-то онъ давно пересталъ, только все надъ плантами сидѣлъ -- клеилъ, да мазалъ... Какъ, бывало, не заглянешь къ нему, онъ али надъ столомъ нагнувшись стоитъ, али по полу надъ плантами ёрзаетъ; а лицо-то, а руки-то -- всѣ красищами замазаны, ажно глядѣть на него страшно... Вотъ, какъ управился онъ съ плантами-то своими и началъ собираться... Я ему на завтракъ и блинковъ напекла, и лишенку состряпала -- покушалъ онъ. Тутъ ему и подводу привели, и мужики собрались на проводы. Попрощался онъ; вышелъ, хотѣлъ садиться, да опять въ избу шобёгъ, словно что забылъ тамъ. А какъ вышелъ опять, сѣлъ въ телегу -- только мы его и видѣли... Воротилась я этто въ избу, заглянула вонъ туда, за занавѣску-то, а Аннушка моя сидитъ тамъ ни жива, ни мертва, уткнулась въ уголъ Лицомъ, да такъ и хнычетъ, такъ и хнычетъ... Повернула я ее къ себѣ: "Что, молъ, съ тобой? али опять съ сестрами не поладила?" да какъ гляну на полъ, сердце-то такъ и ёкнуло у меня... Охохойюшки! Какъ-быть, подъ самыми ногами у ней, вижу, коніелёкъ землемѣрскій -- важнѣйшій кошелёкъ, сколько разъ я его видала! "Это, молъ, что?" какъ закричу я на нее, какъ затопаю... да и не вспомню ужь, что со мной сталось. "Говори, молъ, какъ и какъ было что?" Ревётъ моя дѣвка, ревётъ, на чемъ свѣтъ стоитъ, в сама: "Убей, говоритъ, а ничего не скажу, ни въ чемъ не повинюсь", говоритъ. Я и того пуще... Тутъ наши прибѣжали на крикъ: "Что, молъ, у васъ тутъ за содомъ тако?" А я и говорить-то не смогу -- такая-то злость меня взяла! только этакъ на кошелекъ имъ показываю... А дѣвка-то поднялась тѣмъ временемъ, да какъ ткнетъ его ногой, Да закричитъ: "Пропади ты, іудино сѣмя!" ажно денежки зазвенѣли. Глянула я на дѣвку-то -- мать Пресвятая Богородица! дѣвку-то и признать нельзя: коса-то распустилась у ней чуть не до земи; въ лицѣ хоть бы кровинка какая, а глаза-то словно и не ея: слезъ-то въ нихъ ни капельки нѣтъ -- куда дѣвались только -- а зрачки-то такъ и горятъ, такъ и прожигаютъ насквозь... Выпрямилась она, этакъ, во весь ростъ -- а она у меня высокаго росту была, тонкая, Да высокая -- выпрямилась она, этакъ, да и указываетъ все на кошелёкъ-отъ: "Возьмите, говоритъ, его на погибель себѣ!" Мы такъ и опѣшили. Нагнулась-было я къ Кошельку-то, да не знаю -- брать ли его, нѣтъ ли? А старикъ мой какъ схватитъ его: "О-то-то!" да и давай имъ побрякивать... Видимъ -- полнехонекъ, какъ есть, полнёхонекъ кошелёкъ! Открываемъ его -- серебро, серебро... а тугъ какъ-быть и золотой одинъ замѣшался. Вѣдь этакая махинища! У старика-то такъ и разгорѣлась глаза -- изъ себя вышелъ: руками машетъ, самъ кричитъ и невѣстъ что; дѣвка въ ладоши захлопала -- такая-то дурость на всѣхъ нашла! А нѣтъ, чтобы поразмыслить; видимо дѣло: чужое добро, придется за него отвѣтъ держать, такъ нѣтъ же! Какъ только поугомонились маленько, давай считать. Да пересчитывать; что-то ужь больно-много, рублей полсотни будетъ. "Нѣтъ", думаемъ себѣ, "не будетъ такой махины дѣвкѣ отдавать: что у него разума что ли не хватило? Оборонилъ, думаемъ, какъ-нибудь..." Оборонилъ, Да оборонилъ -- на томъ и положили мы. Что тутъ дѣлать? не въ догонъ же за нимъ скакать? "Спохватится -- воротится". Думаемъ себѣ, "а не то солдата пришлетъ". Разсудили мы такъ-то, да и припрятали денежки; а сами ни гугу! и дѣвкамъ объ этомъ заказали говорить.

-- Только вотъ, проходитъ сколько-то времени, ждемъ-пождемъ -- не ворочается землемѣръ, и солдата за деньгами не присылаетъ. "Что за оказія!" думаю-себѣ, а сама стороной рсе развѣдываю: не слышно ли по деревнѣ чего?.. Охъ, дурныя вѣсти! Одна сусѣдка забѣжитъ, другая забѣжитъ: та-та-та, та-та-та, какъ сороки-трещотки, прости Господи... И все, о чемъ бы ни заговорили, нѣтъ-нѣтъ, да и свернутъ на Аннушку... "Эхъ имъ далась моя Аннушка!" думаю--себѣ, а у самой и сердце не на мѣстѣ: вижу, не съ-проста это дѣлается, нѣтъ, не съ-проста. Вотъ куды-то ни выйду я, всѣ такъ Аннушкой и тычутъ мнѣ въ глаза, такъ и тычутъ: "Какова-то, молъ, твоя Аннушка? Что это, молъ, не видать твоёй Аннушки?" А не то: "Вонъ, скажутъ, торговецъ пріѣхалъ: то-то, небось, обновъ понакупитъ твоя Аннушка!" Слушаешь, слушаешь, да только плюнешь, бывало, съ тѣмъ и пойдешь прочь. А сердце-то болитъ-болитъ, и чего не передумается тѣмъ временемъ! Дозналась я, подъ-рукой, что Антипка Терёхинъ распускаетъ про Аннушку и невѣсть какіе слухи: и то-то онъ видѣлъ, и другое онъ видѣлъ... А онъ, собачій сынъ, допрежь-то самъ за Аннушку сватался -- чтобъ ему поперхнуться!

-- Вотъ я, родимый, потужу, потужу такъ-то -- извѣстно, материнское-то сердце каково! Потужу я, потужу, да и опять начинаю къ дѣвкѣ-то приступать: "Говори, молъ, какъ и какъ у васъ было съ землемѣромъ? все говори!" Реветъ моя дѣвка, что есть моченьки, а сама все свое: "Хоть убей меня, говоритъ, а ничего не скажу, ни въ чемъ не повинюсь". Билась, билась я съ нею -- никакого толку не выходитъ. Ужь я и лаской-то начинала, и такъ и сякъ -- расплачется толко дѣвка моя... Ну, и жаль мнѣ ее станетъ -- родное дѣтище, вѣдь у сердца ее носила; расплачется она, ну, и отступишься отъ ней. "Что, думаю, дѣвку заѣдать понапрасну", подумала, подумала я такъ-то, да и махнула на все рукой: "Авось Господь умилостивится, обойдется все какъ-нибудь". Только ужь дѣвка-то больно меня безпокоила.Погляжу я, погляжу на нее -- горе, да и только! И ходитъ-то она у меня, какъ не своя, и берется-то за все, какъ не своими руками; ѣсть не ѣстъ, съ лица совсѣмъ спала... Пропадаетъ! Сидитъ она день-деньской въ горенькѣ (вонъ въ той, что землемѣръ-отъ занималъ) одна-одинёхонька сидитъ, дъ никуды не хочетъ глаза казать. Оно бы и ничего: она у меня ткачиха была, мастерица-дѣвка. Ну, я и ничего: думаю, пусть ее ткетъ на сарафанъ себѣ, пусть ее ткетъ. А разъ я и войди посмотрѣть на нее. Отворяю я тихонько дверь, гляжу, а дѣвка-то моя -- Царица Небесная! нагнулась надъ станкомъ, ткать не ткетъ, а сама такъ-вотъ и плачетъ, такъ и разливается... Подошла я къ ней: "Что, молъ, съ тобой? что, молъ, съ тобой, Аннушка? не изобидѣлъ ли кто тебя?" А она: "И, нѣтъ, мамонька, я такъ, и сама не знаю съ чего плачу... нудно, что-то". "Какъ же, молъ, не знать, говорю я: что ты, что ты, родная, говорю я, Господь съ тобою". И перекрестила ее. А у самой въ головѣ: "извели ее лиходѣи:я вѣдь у насъ, по деревнямъ-то, много этой пакости водится. Достала я съ полицы водицы святой: "Выпей маленько", говорю ей, и сбрызнула ее. Ну. и ничего -- оправилась дѣвка моя. "Ты бы, говорю ей, къ Калинихѣ сходила; у ней, говорю, копотихи {Копотихами называются помочи, на которыхъ женщины лёнъ треплютъ.} нынче: сёстры-то твои съ утра тамъ, и другихъ дѣвокъ, слышно, много пошло". А она: "нѣтъ, говоритъ, мамонька, не можете я что-то".

"На утро, дѣвка, кажись и ничего -- только хиленька была; день-деньской пролежала, а къ-вечеру-то, глядимъ, и опять съ ней та же болѣсть приключилась. Вижу я, что неподходящее дѣло: "Извели у меня дѣвку лиходѣи, какъ есть извели", думаю-себѣ. Толкнулась я къ знахарю (онъ добрый былъ человѣкъ, только гораздъ былъ отводить нечистую силу, напущенную лихими людьми, и самъ -- ни-ни ни! никому и на-волосъ худова не дѣлывалъ) -- толкнулась я къ нему, разсказываю. какъ все дѣло было;-- ну и онъ тоже: "Извели, говоритъ, у тебя дѣвку: эдакій рыжій человѣкъ это приспѣлъ тебѣ, говоритъ; ну, да не тужи, говоритъ, я справлюсь съ нимъ". Вижу, что и взаправду, такой человѣкъ былъ у меня на-примѣтѣ -- такой-то злющій, что и не приведи Господи! Вотъ и говорю я ему: "Помоги, родимый, приставь къ плечамъ голову: что хоть возьми, только поставь мнѣ дѣвку на ноги". И взялся онъ. Шесть зорь -- на-утрѣ и на-вечерѣ -- водилъ онъ дѣвку къ колодцу, умывалъ и дѣлалъ надъ ней всякіе, какіе ни-на-есть, наговоры -- ничто не помогало: какъ вечеръ -- реветъ, реветъ моя дѣвка не своимъ голосомъ, реветъ да и только. Что ты станешь дѣлать! Жилъ, вёрстъ за тридцать отъ насъ, другой ворожецъ, только этотъ ужь такой колдунъ, что и Боже упаси! самъ всякую болѣсть по вѣтру пускаетъ, на всѣ пакости гораздъ: рыболовы ли, звѣровы ли -- никакъ безъ него не обойдутся; свадьба ли, крестины ли какія случатся -- вездѣ его чествуютъ... Я къ нему -- грѣхъ, думаю, да ужь дѣвку-то жаль больно. И повезла я ее къ нему. Пріѣзжаемъ, входимъ въ избу. А онъ, окаянный, какъ лежалъ на полатяхъ, лицомъ къ дверямъ, такъ и лежитъ, растянувшись, какъ змѣй Горымычъ какой, прости Господи... Да какъ завидѣлъ насъ, вытаращилъ бѣльма, ощерилъ зубы -- у! ажъ страхъ меня взялъ. Но ништо: оправилась я, да и говорю: "Вотъ, молъ, родименькій, я холстику на рубаху привезла тебѣ, да ситный, да винца маленько... Возьми, родимый, говорю: тебѣ вѣдь чай негдѣ взять?" И слѣзъ онъ къ намъ. Отлилъ вина въ скляницу, да и давай въ немъ глядѣться, а самъ какія-то рожи корчитъ, что не приведи Богъ и во снѣ видѣть... такія-то рожи! Глядѣлъ, глядѣлъ онъ въ винище-то, да и говоритъ намъ: знаю, знаю, говоритъ, зачѣмъ пришли вы, говоритъ. Дѣвка-то у тебя важная, важная, говоритъ, да и баринъ-то хорошъ, больно -- хорошъ, говоритъ". Приложился къ скляницѣ-то, выпорожнилъ ее однимъ духомъ, да и опять за свое: "Хорошъ, баитъ, больно-хорошъ..." да какъ возьмется за бока, и ну хохотать, во все горло, какъ сатана, прости меня Господи! Меня ажь сердце взяло; а дѣвка-то моя -- Матерь Божія! какъ глянула я ей въ лицо, а на ней и лица-то нѣтъ: вся-то посинѣла она, родная, да такъ и дрожитъ... жмется ко мнѣ, а сама такъ и дрожитъ-дрожмя... Я и говорю: "родимый! съ дѣвкой-то недоброе". А онъ: "ништо, ништо, пройдетъ, говоритъ, и не такихъ вылечивалъ", говоритъ. А самъ полѣзъ въ печурку, вынулъ оттуда мѣшочекъ съ какимъ-то снадобьемъ, погрусилъ-потрусилъ изъ него въ скляницу, налилъ туда вина, да и давай въ него шептать, пошепталъ, да и подаетъ дѣвкѣ: "Выпейка-ка, говоритъ, красавица". А дѣвка-то глядитъ на меня, какъ несмысленная, и слова не выговоритъ. Вотъ я говорю за нее: "И-и! говорю, гдѣ же ей выпить такую махинищу: дѣло дѣвичье, она у меня, отродясь, не то вина, развѣ бражки коли-коли отвѣдаетъ". А онъ и ну кривить рожу: "Э-э! говоритъ, вѣстимо, говоритъ, не барское это питье: зеленовато и горьковато; но ништо, говоритъ, несладенько, да здоровенько: головонька поболитъ, да не станетъ тужить", говоритъ, а самъ такъ и тычетъ, такъ и тычетъ стаканомъ-то дѣвкѣ подъ-носъ. Глядѣла, глядѣла она, моя голубушка, да какъ схватитъ его, и выдула въ одинъ духъ -- хоть бы поперхнулась какой разъ... да и посоловѣла же она у меня, сердечная, и не дохнетъ, и слова-то не сможетъ вымолвить, только знай глазами хлопаетъ. А ворожецъ-то: "Ну, ничего, говоритъ, пройдетъ; не печалься старуха, говоритъ: теперь болѣсть всю съ дѣвки, какъ рукой сниметъ".

А я себѣ: "ужь гдѣ тамъ, думаю, сниметъ; какъ бы дѣвка-то и совсѣмъ не кончилась -- чтобъ тебѣ къ нечистымъ провалиться, окаянному". Вывела я кой-какъ дѣвку-то, усадила ее въ телегу, да и давай погонять. Во всю дорогу хоть бы она словечко молвила, хоть бы поворохнулась, сердечная -- лежитъ, какъ неживая, да и полно. Привезла я ее, сама въ избу вташила, на постель уложила: ну, кажись, и ничего -- дышетъ... раскраснѣлась дѣвка моя, и дышетъ, такъ вотъ и дышетъ. Вижу, спитъ дѣвка, и оставила я ее. На утро встала она, кажись, и совсѣмъ здоровою: румянецъ во всю щеку; сама печь затопила и утренничала съ нами. "Ну, слава те Господи!" думаю я: авось ли умилосердится Господь, поправится дѣвка моя". Анъ нѣтъ: за грѣхи наши караетъ насъ Отецъ Небесный! Подъ вечеръ я къ сосѣдкѣ забѣжала: тары-бары, и засидѣлась я у ней. Прихожу домой -- наши еще не ворочались съ гумна, Аннушка-то одна оставалась, гдѣ ей работать! Прихожу я домой. Только-что ступила въ сѣни, слышу, плачетъ кто-то. О-охъ, вижу, не добро въ дому! Перекрестилась я этто, сотворила молитву, пріотворила дверь въ избу -- никого-таки не видно; кличу я Аннушку -- не откликается моя Аннушка, и слышу, кто-то хнычетъ-хнычетъ, какъ быть, этакъ позади меня хнычетъ. Я въ чуланъ... гляжу, а Аннушка-то моя забилась въ уголъ, да такъ и хнычетъ... Тутъ я и не выдержала; взяла ее, сердечную, подъ-руки, внесла въ избу, разспрашиваю, что-ни-на-есть, а у самой слезы-то такъ-вотъ и льются, такъ и льются... А она схватилась, этакъ, у подсердья, да такъ и надрывается, такъ и надрывается... жалость, да и только!

-- И вотъ, такъ-то все съ ней: какъ вечеръ, плачетъ моя дѣвка, плачетъ-плачетъ, а чего плачетъ -- одинъ Господь вѣдаетъ! И высыхла же она у меня, голубушка, такъ-что и признать нельзя. Сбиралась-было я ее въ церковь свозить -- тамъ, видишь ты, на селѣ-то, человѣкъ такой былъ, на Евангеліи всякую болѣсть отчитывалъ да ужь больно-далёко везти-то было, родимый, боялась, какъ бы на дорогѣ не умерла. А тѣмъ временемъ узнала я, что землемѣръ-отъ, что у насъ стоялъ, недалёко межуетъ. И приди мнѣ въ голову провѣдать его. Многихъ онъ у насъ отъ лихоманокъ вылечивалъ: не посовѣтуетъ ли, думается мнѣ, что съ дѣвкой-то дѣлать, да лихихъ людей не уйметъ ли? Вѣдь, просто, родимый, житья на деревнѣ не стало: такъ-вотъ всѣ и тычутъ, такъ и тычутъ-те дѣвкой-то въ глаза... Этакой вѣдь народецъ у насъ, прости Господи! звѣрь-звѣремъ глядитъ; и еще пуще звѣря иного -- такъ и норовитъ тебѣ пакость какую приспѣть, не то, чтобъ помочь въ бѣдѣ... Вотъ такъ-то, и надумалась я. Признаться, и кошелёкъ-отъ землемѣрскій ужь больно наприкучилъ намъ: думается и то, думается и другое... Извѣстно, чужое добро -- только мука съ нимъ одна! Не отъ него ли еще и напасть-то пришла на дѣвку? Надумалась я такъ-то да и снарядилась въ дорогу. Прихожу этто къ землемѣру -- ничего: принялъ меня, какъ-быть даже обрадовался, усадилъ и ну разспрашивать:"Что, молъ, твоя Аннушка? и здорова ли Аннушка, и не вышла ли замужъ твоя Аннушка?" ну, просто, такой-то балагуръ былъ -- прахъ его возьми! А мнѣ, самъ видишь, до того ли было... Стала-было я о кошелькѣ заговаривать, такъ куды! и слушать не хочетъ: "Это" говоритъ, "ужь вѣрно счастье ваше такое". Мнѣ, говоритъ "все-равно бы они не пошли въ прокъ: мужицкія деньги" говоритъ; "вашей же деревни деньги, такъ пускай" говоритъ "и останутся у васъ -- пусть дочерямъ твоимъ пойдутъ на приданое." Я было и то, и другое... а онъ смѣется только -- такой-то вертопрахъ былъ, прости Господи! А тутъ, какъ начала я ему про Аннушку поразсказывать, онъ и присмирѣлъ... до малости, вѣдь, все повыспросилъ. А тамъ породилъ, походилъ: "Ну", говоритъ "не тужи", говоритъ: "перемелется -- все мука будетъ. Я, говоритъ, самъ къ вамъ понавѣдаюсь, и дохтура привезу". И тутъ же при мнѣ писать началъ и солдата въ городъ за лекарствами послалъ. И мнѣ, старухѣ, не далъ пѣшкомъ идти, тотчасъ велѣлъ подводу нарядить и обнадёжилъ меня всячески -- дай Богъ ему здоровья. Ну, и хорошо. Какъ сказала я Аннушкѣ, что-вотъ молъ, я и землемѣра нашего видѣла: обѣщался, молъ, лекарство тебѣ прислать, и самъ назывался пріѣхать, такъ, повѣришь ли, родимый, вскрикнула только дѣвка моя, и ну смѣяться... и вѣдь какъ смѣяться-то почала... О-охъ, родной! тяжело мнѣ было, вотъ-какъ тяжело! Да что сдѣлаешь? надо было по дѣвкѣ-то норовить какъ-нибудь: вѣдь она у меня, что синь-порохъ въ глазу. "Вѣдь, ужь если и случился грѣхъ какой", думаю себѣ, "такъ сама же я, старая, виновата, что не уберегла дѣвку. А выздоровѣетъ, Господь дастъ, и поправится все: выдамъ ее замужъ и будетъ жить она, какъ всѣ добрые люди, по-совѣсти и по закону Божію. Можетъ, у ней и 6флѣсть-то дѣвичья...." Думаю я такъ-то, да и стараюсь все, какъ-нибудь, по дѣвкѣ норовить. У меня ужь и женихъ былъ на примѣтѣ, хорошій мужикъ, только овдовѣлъ передъ этимъ... двѣ дѣвочки еще у него остались. Вотъ я такъ-то и норовлю все по дѣвкѣ. Хорошо. Денька, этакъ черезъ три и солдатъ землемѣрскій пріѣхалъ, навезъ всякихъ скляницъ съ лекарствами... Повеселѣла моя Аннушка! стала какъ-быть суетливѣе... Одно только: смѣяться стала ужь больно-часто... смѣется-смѣется -- все смѣется, а и не знать чему! Я-было ужъ тово... думаю: не рехнулась ли дѣвка моя? Да нѣтъ, слава Богу, ничего такого незамѣтно: только-что смѣется, знай все смѣется... Я, этакъ, чтобъ угодить ей, и о женихѣ начинаю заговаривать -- ничего, смѣется только дѣвка моя, знай все смѣется... Ну ничего, кажись бы и здорова стала -- только, о чемъ ни заговоришь съ ней -- смѣется, да и смѣется дѣвка моя, такъ-что я не знала, что и подумать о ней... Солдата-то мы выпроводили -- ничего: какъ быть стала поправляться моя Аннушка. А разъ и говоритъ мнѣ она: "Схожу-ка я" говоритъ "тётю попровѣдаю, давно, говоритъ не видала я ее, да и съ подругами погуляю: немного ужь, говоритъ, мнѣ въ дѣвкахъ оставаться" такъ и говоритъ. Я-было и уперлась сначала, не хотѣла ее пускать: "Слаба еще ты, говорю ей, гдѣ тебѣ идти: кабы, опять въ дорогѣ-то не прихватила тебя болѣсть". А она пристала ко мнѣ, какъ съ ножомъ и не отходитъ: пусти, да пусти ее. Ну, не чего дѣлать: "Ступай" говорю "да не мѣшкайся тамъ". Тётка-то недалеко жила, верстъ пять какихъ-нибудь, и тѣхъ не будетъ. И собралась она, какъ слѣдуетъ: кой-что изъ лапотинки взяла, льну кудель, для пряжи; пошла. Только-вотъ, какъ ушла она, мнѣ и не терпится: думается то, думается другое... Не вытерпѣла я: на другой же день собралась да и сама за ней слѣдомъ... Прихожу, спрашиваю про Аннушку: да ее, говорятъ мнѣ, и духу здѣсь не было. Пресвятая Троица! утодники Божіи! гдѣ жь бы ей это быть надо? Думаю, думаю и ничего-то не вздумаю: вотъ, точно, кто обухомъ пришибъ меня! Бросилась я туда, бросилась я сюда -- нигдѣ-^то нѣтъ моей Аннушки! Я и къ землемѣру-то навѣдалась: сказали, что въ городъ уѣхалъ; я и къ знахарямъ-то ѣздила, и молебны служила -- все нипочемъ: какъ въ воду канула дѣвка моя! А тутъ старшихъ-то дочерей пришлось отдавать замужъ, я и завертѣлась совсѣмъ. Потужила, потужила, да. и положилась во всемъ на, Бога: буди Его святая воля!...

"И прошло такъ-то съ годъ времени. Какъ, вотъ, одинова, дѣло около святокъ было, зима рано выпала, да такая-то студеная, что и не запомнятъ старики! Птицы одной что мерзло: другая летитъ-летитъ, да такъ и падаетъ комъ-комомъ... Такъ-вотъ, одинова, ночью, старикъ мой отворяетъ дверь изъ сѣней, занёсъ ногу за порогъ, чуетъ мягкое что-то; у него и душа захолонула. Прибѣжалъ онъ въ избу: "Вставай" кричитъ "старуха, вздувай огонь: неладно у насъ!" Толкаетъ онъ, этто, меня, кричитъ не своимъ голосомъ, а самъ дрожь-дрожмя дрожитъ. "Что, молъ, такое за неладно?" спрашиваю я. А онъ только: "Вставай, вставай" говоритъ "старуха", а самъ дрожь-дрожмя дрожитъ. Привстала я, этто, подхожу къ окну -- только и слышно: ууу! уму! Такая-то завирюха, какой не бываетъ и на свадьбѣ бѣсовской!... Вздула я огонь. "Что, молъ, такое?" говорю я къ старику, а онъ только на дверь, этакъ, указываетъ... Что за оказія! Взяли мы по лучинѣ, вышли въ сѣни, отворяемъ дверь на крыльцо -- а буря-то и того пуще: гуу! гуу! такъ-вотъ и гудитъ, такъ и ломится въ сѣни, такъ и задуваетъ свѣтъ-отъ... Только-вотъ, какъ пріотворили мы дверь-то, а старикъ мой и говоритъ: "Съ нами крестная сила!" Перекрестились мы этто, нагнулись, глядимъ: Матерь Божія! какъ-быть, у самого-то у порогу человѣкъ лежитъ: скорчился онъ -- спитъ али умеръ -- не видать было. "Ой-ой! старикъ, а старикъ!"говорю я: "помогай мнѣ: никакъ это нищенка какая закоченѣла?" Разоблачаю я ее этто, подношу къ ней лучину: "-Старикъ, ой старикъ! да никакъ это наша Аннушка!" говорю я, а у самой и руки опускаются, такое-то лихо подступило подъ сердце! "Ой-ли?" говоритъ онъ: "ужли и взаправду Аннушка?" -- "Да какъ же", говорю "не взаправду; вотъ, глянько-съ, и образокъ-отъ нашъ на шеѣ: Анна пророчица, и Митрофанъ угодникъ... Она, она, сердечная..." Взвыла я тутъ не своимъ голосомъ!... Къ утру-то сосѣди набѣжали; всѣ въ одинъ голосъ: Аннушка, да Аннушка: "Твоя, говорятъ, Аннушка".-- "Да ужь коли не моя", говорю я: "материнское-то сердце ни въ жизнь не ошибётся..." А лапотинка-то на ней ненашинская, пристойная лапотника: платъ-отъ на головѣ такой большой, шубка на заячьемъ мѣху, и черевички такіе знатные... Изъ города, видно, пришла, сердечная, стосковалась, знать по отцу-матери -- да не привелъ ей Господь съ нами увидѣться... Чудно, право: умереть у дверей родительскаго дому! Вѣдь сколько верстъ, небось, прошла, а тутъ и за порогъ не смогла переступить... Божія воля на все; за грѣхи наши караетъ насъ Отецъ небесный."

Старуха оборотилась къ образамъ, вздохнула и перекрестилась. Черезъ минуту она опять заговорила:

-- О-охъ, родимый! горя-то что напрималась я тогды! Покель начальству знать дали, покель судъ наѣхалъ, а я и глазъ не смыкала: дни-ночи вытьемъ-провыла надъ мертвою-то. И чего-чего только стоило мнѣ отъ лекаря оборонить ее! вѣдь рѣзать собрался ее, окаянный... У -- у! и гдѣ только у него душа была, у сибирнаго...

Здѣсь кончился разсказъ выборничихи объ Аннушкѣ. Грустный выѣхалъ я изъ деревни Топтыгиной.

Насчетъ дороги прежній ямщикъ не обманулъ меня: только-что я повернулъ за околицу -- все поля-и-поля ширью да гладью пошли писать во всѣ стороны.

-- Эй, вы, соколики! весело покрикиваетъ ямщикъ, распустивъ возжи.

Кони мчатся, колокольчикъ звенитъ-звенитъ... Темнѣетъ. Деревья, тамъ и тямъ разбросанныя въ-одиночку, принимаютъ самыя странныя очертанія. И машутъ онѣ мнѣ, и киваютъ онѣ мнѣ... Мимо, мимо!

Начинаютъ попадаться крестьяне: одни убираютъ снопы, другіе возращаются съ поля... "Богъ вамъ помочь, братцы!"

И далѣе, далѣе... Воздухъ становится довольно-холоденъ; заря раскинулась по всему небу; взоръ тонетъ въ необозримой дали... Сердце рвется "туда, туда!" и уста безсознательно шепчутъ одно слово: "Пошелъ! пошелъ!"


КУКУ.


"Отечественныя Записки", No 3, 1859