# Авгуры

Александр Алексеевич Измайлов

## Александр Измайлов


## Авгуры


## I


Обыкновенному смертному его можно видеть только в окне быстро катящейся кареты или посреди переполненной народом церкви. Он стоит на помосте в золотой шапке, в которой играют огни люстры. Кажется, что она осыпана драгоценными камнями, но это только кажется. Это стразы. Протодьякон кадит на икону один раз, на него трижды. Народ смотрит на него с испугом.

Но здесь, в этом доме на Сергиевской, его не боятся, а только уважают и ему преданы. Здесь за глаза его называют "дядя Митя", как звали до монашества. Хозяйка дома -- его родная племянница. Всякий раз, когда он вызывается в Петербург "на чреду священнослужения", или приезжает повидать кого-нибудь из сильных мира, он удостаивает чести этот дом.

Накануне приходит его келейник и приносит огромную визитную карточку владыки, из которой можно выкроить обыкновенных четыре. На ней крупными славянскими буквами напечатаны только три слова:

-- "N, архиепископ такой-то".

На обороте рукою высокопреосвященного начертан крестик и под ним точное сообщение часа, когда он будет. Келейнику дают рубль с полтинником и потчуют его кофеем.

В день приезда "дяди" посторонним отказывают. Владыка не терпит чужих и ставит это условием. Состав гостей в такие дни всегда одинаков.

Конечно, оказываются дома все домочадцы. В первую голову приглашается "архиерейский братец", преподающий что-то в семинарии. Для него должен быть коньяк с тремя звездочками и варенье от Балабухи. Приезжает занимающий значительный пост в синоде чиновник, с огромным лбом и нависшими бровями, похожий на Ибсена.

Появляется старик журналист, много писавший по церковным вопросам и известный, как "друг Полисадова". Вызываются из родственников бывший х--ский губернатор, известный озлобленным умом и остротами во вкусе Драгомирова, его брат, военный генерал, и сестра, сморщившаяся, как сушеный гриб, старушка, тридцать лет назад напечатавшая какую-то переводную брошюрку о Сведенборге.

В заключение приходит "тетя Оля". По преданию, она была когда-то влюблена в дядю, когда он был еще доцентом в академии. Думают, -- и едва ли ошибаются, -- что ей приятно посмотреть на старый "предмет". Ее не забывают приглашать в особенности с тех пор, как однажды сам дядя спросил, как она поживает.

Из духовных лиц нет никого. Это тоже "условие". Дядя, как огня, боится духовных. Воспользуются знакомством и станут о чем-нибудь просить. Это скучно.

Для самого "дяди" выписывается балык от Соловьева, мамуровка из Выборга, мед из имения и особенные рыбки, похожие на сардинки, но крупнее и мясистее. Всего этого дядя едва касается, но снедь заготовляется в количестве, какого хватило бы на братию среднего по численности монастыря.

С утра на парадной лестнице курят монашками. Предполагается, что владыке приятен запах ладана. Старый приживал Конон Кононыч за два часа до приезда выходит к швейцару и там сидит в волнении. Он первый бросается архиепископу под ноги, берет благословение и вместе с келейником помогает, т. е. мешает ему подняться по лестнице.

В "день посещения" дети должны быть после показа и благословения герметически закупорены в детской, все форточки тщательно закрыты, картина охотящейся Дианы временно унесена из кабинета вместе с бронзовой нимфой, поддерживающей лампу. И Диана и нимфа "блазнительны".

Говорить можно о чем угодно. Но нельзя сочувственно отзываться о K. П. Победоносцеве.

Владыка его не переносит. Обер-прокурор сделал ему много зла.


## II


Из газет известно, что "дядя Митя" вызван в Петербург и пробудет здесь Пасху. В страстной вторник в дом на Сергиевской приходит обычное предупреждение, и в среду вечером здесь не принимают чужих.

На лестнице пахнет монашкой. Конон Кононыч торчит на кухне и вскрывает жестянки. Все на месте, -- архиерейский братец, и синодский, похожий на Ибсена, и "друг Полисадова" -- нет только "генеральского брата". Дети уже получили благословение и спрятаны, тетя Оля уже удостоена шутки, что она "все еще не замужем", "архиерейский братец" уже оказал несомненную честь киевскому варенью и трем звездочкам. Все честь-честью.

"Дядя Митя" сидит в одном подряснике, без клобука и панагии, -- "как дома". Глаза его томны от усталости. Видно, что ему хочется прилечь. Ему предлагали, но он "отклонил". И он лениво соглашается и лениво возражает похожему на Ибсена синодскому, ораторствующему о церковной живописи.

-- Нет фантазии, выдумки, свободы, владыка, -- говорит чиновник. -- Трафарет, стереотип. Евангельские, библейские сюжеты, -- какой простор! А что вышло! Крещение, Вход, Воскресение -- все по шаблону! Нигде личности художника! Нигде нет живых, реальных выражений лица! Идем по византийским трафареткам первобытного искусства. В Киеве видел "Тайную вечерю". Христос -- двуликий, как Янус. В одну сторону причащает шесть апостолов, в другую -- шесть. Помилуйте, ведь у меня же не вкус дикаря! Может ли это меня молитвенно настраивать?..

-- У покойного Никанора, -- задумчиво говорит "дядя Митя" и останавливается, сердито покосившись на часы, которые как раз в эту минуту начинают бить. Хозяева очень огорчены такой бестактностью, которой никак нельзя было предусмотреть, и на лицах их можно прочесть готовность, по малейшему движению гостя, броситься к маятнику. Но архиерей смиренно выжидает конца боя и продолжает:

-- У покойного Никанора херсонского видел я тайную вечерю, писанную по его собственной идее. Самобытный был человек. И умный. Был тех же вот, как вы, мыслей об иконописи. И заказал художнику по своей мысли. С археологией. Апостолы на коленях молятся. У Христа руки воздеты. Момент, когда Он совершил ветхозаветную пасху. Вот и отодвинутые в сторону остатки агнца пасхального. А вот и ветхозаветный пасхальный соус из фруктов. Отец приникает с неба. Молящийся Иоанн, и столько у него трогающего горя в лице! Апостолу Петру нечто сосед на ухо шепчет и кивает на Иуду, и очи Петровы гневно устремлены на предателя. А Иуда стоит на коленях же и смотрит не то равнодушно, не то злобно. Горница убрана циновками... Мед у вас превосходный. Недоумеваю, где такой достаете.

-- Из собственного имения, владыка, кушайте на здоровье!

-- Оно и видно. Янтарь!.. Да, вот это была икона! Мысль будит и сердце. Не видал нигде ничего подобного. Покойный владыка гордился... А теперь, подлинно, где же искусство? Заморозили, окаменили. И знаете, кто тут поусердствовал?

Глаза слушателей вопросительно останавливаются на лице улыбающегося оратора.

-- Константина Петровича дело! -- с экспрессией произносит архиерей. -- Изволили видеть его новый перевод Евангелия? Вот, подлинно, не мало человек потрудился, чтобы перевести на Руси Евангелие!..


## III


Это ново, это неожиданно! "При дяде теперь можно говорить о Победоносцеве!" Раньше это было равносильно обиде. Дяде казалось, что, когда начинают говорить об обер-прокуроре, стены начинают подслушивать, чтобы потом передать... Дядя не мог говорить "о нем" хорошо. Но он не решался говорить и дурно. И упоминать это имя при нем было бестактностью.

А теперь, если он начал сам, это можно. И "друг Полисадова" начинает говорить что-то очень либеральное о церкви и государстве, -- настолько либеральное, что хозяйка не без некоторого беспокойства бросает взгляды на журналиста.

-- Кесарево -- кесарю, а Божье -- Богу, -- говорит старый писатель. -- Но позвольте, ваше преосвященство. Тут вековое заблуждение! Как это здесь ухитрились найти оправдание государственности? Христос берет монету. На этой стороне кесарь, на этой -- храм. (Писатель наглядно показывает это на руке). Ну-ка, говорит, попробуйте отдать эту половину кесарю, а вот эту -- Богу. Нельзя-с! Невозможно-с! (Журналист взвизгивает, откидывается на стуле и разводит руками). Нельзя распилить монету! Значит, Христос говорит: "Как нельзя сделать так, чтобы эта часть монеты отошла кесарю, а эта -- Богу, так нельзя совместить служения Богу и государству. Надо брать что-нибудь одно".

-- Не могу с вами согласиться, -- мягко замечает архиерей.

-- Я не требую этого, владыка. Пусть каждый мыслит, как ему кажется более верным. Но я требую, чтобы мне позволено было выступать с моим мнением. Я требую свободы науки. Покажите мне русское богословие. Где оно? Его нет! Господа, его нет! За нас богословствовали немцы, англичане. Русская богословская мысль не шевелилась. Ее придавили. Кто виноват?..

-- О чем ни начнем говорить, -- все сведем к Константину Петровичу, -- улыбается "дядя Митя".


## IV


-- А я читал на днях Кеннана, -- вмешивается в разговор бывший губернатор. -- Про Сибирь. Любопытная книга, ваше преосвященство. Советую. "Россия, -- говорит, -- это такая страна, где Самого Христа упекли бы в Сибирь по самой строгой букве закона". Прочитал и раздумался. В самом деле, явись теперь Христос в Россию, -- каюсь, -- в качестве губернатора, я бы должен был... (генерал мямлит, не находя выражения, и помогает себе правой рукой). Ну да, я бы должен был... принять меры... Ну да, оказать воздействие!.. Эта черта оседлости, -- Он, безусловно, нарушал черту оседлости. Документы о рождении, прописки по месту жительства, -- все это, без всякого сомнения, было у Него не в порядке... Знаете, эти евреи... у них всегда неурядица с метриками... Изгнание торжников из храма... Это прекрасно, ваше преосвященство, но позвольте... Как губернатор, я не могу допустить, чтобы кто-нибудь брал на себя не присвоенные ему законом полномочия. И я не могу не знать 211 статьи уложения о наказаниях, карающей нарушение церковного благочиния с обдуманным намерением... Вход на осляти... Это меня трогает, но я должен (глаза у бывшего губернатора выразительно выкатываются из орбит, и указательный палец бьет по крахмальной сорочке), я должен послать вашему преосвященству официальный запрос, и консистория расследует этот случай религиозной манифестации без разрешения местной епархиальной власти.

-- Вы известный софист! -- роняет владыка, смеясь в бороду.

-- Воскрешение Лазаря. Позвольте. Зачем это? На какой предмет? Может быть, это очень приятно для тех, для его родных... Для Марии и... и Марфы... Кажется, Марфы?..


## V


Бывший губернатор беспомощно озирает окружающих. Он совсем забыл священную историю. В лицее у него всегда было "из батюшки" пять, но единственно потому, что papa устроил батюшку на место. С тех пор генерал освежал библию только по анекдотам о семинаристах да евреях.

Генерал кончил. Он доволен. Он подтвердил свою репутацию острого и "озлобленного" ума, и даже не сел перед архиереем в лужу со своей Марфой. "Друг Полисадова" подхватывает его тему и с ловкостью человека, привыкшего писать, развивает ее в картину.

-- Вообразим, в самом деле, Христа перед Константином Петровичем, -- оживленно говорит он. -- "Ты воскресил Лазаря. Ну да, они там все очень довольны, -- родные, близкие. Но какое мне дело до них, когда мне ты только мешаешь? Я всю жизнь стремился к достижению только одного -- порядка, порядка и порядка. В моей церкви всегда были чисто выметены полы, зажжены свечи и ко всенощной везде ударяли ровно в шесть. Мне было мало дела до того, как веровали и каялись люди, но в ведомостях они все значились бывшими на исповеди. Если кто вносил в мою церковь малейший беспорядок, -- я устранял его. В моем распоряжении были указы, циркуляры, суздальский монастырь, Череменец... Мои частные письма обладали влиятельностью панской буллы. И вот Ты ломаешь все то, к чему шел я. Я вычеркнул этого человека, которого Ты воскресил, из списков живых. Полиция выдала ему свидетельство на погребение. Его метрическое отобрано. По какому виду он будет жить дальше? А если Ты повторишь это на другом и на третьем? А если за Тобой придут другие? Я не могу создать такого прецедента безнаказанности... Ты приносишь на землю чудо. Нам не надо его, потому что, где чудо, -- там конец и смерть порядку, а для меня и для моих верных рабов религия есть порядок"...


## VI


Писатель говорит еще долго и с увлечением, и его слова стелются красиво и убедительно. Он говорит о Достоевском, о "Великом Инквизиторе", о Розанове и католицизме. Его слушают. Только тетя Оля не сводит влюбленных глаз с "владыки".

Архиерей устал и молчит. В другом случае, он едва ли стал бы слушать чьи-то фантазии насчет окаменения церкви, но тут идет суд над его врагом, и он доволен. Может быть, ему вспоминается не один его заезд на Литейную, к этому странно-слабому и такому сильному человеку, со скопческим лицом и строгими, умными глазами, кресло в синоде с высохшим пергаментным стариком, его речи, полные уверенности в себе, в особенности одна из таких речей, прозвучавшая в синоде и отсрочившая архиепископство дяди, по крайней мере, лет на пять...

Преосвященный, видимо, слушает плохо, погруженный в воспоминания, и его ухо с странным недоумением воспринимает громко раздающийся в комнате голос докладывающего лакея:

-- Константин Петрович!

Тетя Оля видит, как владыка слегка вздрагивает и поднимает брови. Его рука машинально скользит по подряснику, по тому месту, где должна быть панагия. Только несколько секунд длится его смущение, но тяжелое и несомненное смущение попавшегося человека, пойманного школьника. Но вот мгновение прошло, и он уже понял, что это другой Константин Петрович, брат губернатора, что тот, настоящий, далеко и не вернется никогда, что отныне у стен никогда не будет ушей, и они ничего не подслушают и не передадут обер-прокурору...

И лицо архиепископа слагается в улыбку, и он милостиво бросает лакею:

-- Ну и напугал же ты меня, братец!..

Хозяева дома, Ибсен, "друг Полисадова" и дама, переводившая Сведенборга, смеются архиерейской шутке.

В столовую со звоном шпор влетает грузная генеральская фигура и устремляется под благословение к "дяде Мите" с рукой, сложенной лодочкой.


--------------------------------------------------------


Источник текста: Ураган; Рассказы : Роман / А. Измайлов (Смоленский). - Москва : тип. т-ва И.Д. Сытина, 1909. -- 259 с.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.