# Капитан Немо

Александр Алексеевич Измайлов

## Александр Измайлов


## Капитан Немо


## I


...В тот год, как всегда, нас встретили на родине веселые пасхальные песни ранних жаворонков, и ослепительное весеннее солнце, вонзающее свои сверкающие ножи в уже ноздреватые льдины на реке, и каменный вокзал с отмокшими, словно тающими стенами, и лес, весь еще мокрый и сонный, не разгулявшийся, как ребенок после сна, и родное небо, и родные липа, и неизбежный "друг молодежи" Доримедонт Ильич...

Рысиное, маленькое и какое-то точно колючее личико Доримедонта, или, как мы его звали, Мирмидона или Капитана Немо, -- мы, разумеется, увидели еще на станции сквозь серую кучу незнакомых взволнованных лиц...

Раскаленное солнце лилось с неба. Бурый кирпич вокзала дымился. Леночка Светлик, продавщица книг на станции, сидела в своем, -- как мы шутили, -- киотике уже в летней жакетке. И было смешно, когда мы веселой гурьбой высыпали из вагонов в зимних ватных пальто, шубах и плодах, в каких видели нас зима и столица.

Мы здоровались, целовались, смеялись, а Мирмидон уже хлопотал около нас, собирал наши узлы и ругался с носильщиками. Увешанный свертками, с узлами под мышками, он был ни дать ни взять верблюд, снаряженный в дальний переход по пустыне. Барышни, которых мы, по обычаю, захватили с собой из столицы с курсов, переодевались тут же в доставленные им весенние накидки, как бы символически оставляя на том берегу и шубки, и зиму, и науку, и все впечатления пролетевшего семестра и вступая тут же на мокром и грязном, но по-провинциальному приветливом вокзале в союз с молодой, веселой и прекрасной весной...

Смешного в этом переодевании, конечно, было немного. Но смех был в нас, в наших студенческих сердцах. Он переливался в наших жилах, трепетал на лицах, звенел в молодых девичьих голосах. Улыбалось и давно небритое, поросшее седыми иглами лицо Мирмидона, и в то время, как левый глаз с застывшим на нем бельмом был мертв и неподвижен, правый смотрел весело и жил вместе с душой суетливого старикашки, едва успевавшего подхватывать наши вопросы:

-- Мирмидон Ильич, а сестры Ивинские приехали? И Чеботарев? И Земляницыны?

-- А папа ничего? Уж ходил на уроки?

-- А раки уж есть? Поди, мелочь?..


## II


Наши старшие братья помнили время, когда Доримедонт Ильич Чепурин появился на нашем горизонте. Откуда он пришел и куда шел, -- было неизвестно. Словно герой не помню какого фантастического романа, он свалился с луны в наш город, да так в нем и застрял. Снял комнатку на окраине и зажил в ней скромно, робко, полутаинственно.

Кто он был? Он говорил, что служил частным секретарем у одного духовного лица. Называл имя и город. Но город был далекий, имя уже умершее. Потом он попал в регенты в какой-то хор в почти столичный город. От какого-нибудь голоса у него теперь не оставалось даже и подобия, и наш дьякон, пытавшийся было извлечь из него какую-нибудь пользу для своего хора, говорил о нем прямо презрительно:

-- Был у него голос. Ахнет, -- известка с печки сыпалась. Да раз ему медведь с похмелья лапой на ухо наступил и слух отшиб...

И, сплюнув через зубы, прибавлял:

-- Какой он регент! Оставьте! Может, ноты поддерживал. Он такой же регент, как я профессор химии.

Что теперь делал Мирмидон, когда ему стукнуло уже под пятьдесят? Все и ничего. Нигде он не служил, никуда не пристроился. И средством существования для него служили какие-то денежные присылки по почте от родственника. Он называл его всегда ласкательно "братцем" и считал благодетелем.

И в то же время Чепурин был всегда в деле и везде был "свой человек". В одну семью он вез акушерку, в другую -- какие-то особенные семена резеды из подгородней экономии, дочь акцизника отправлял в институт, протопопову рясу тащил к портному. Всюду и везде Мирмидон был ценен и нужен и являлся именно в важную и критическую минуту, что еще более увеличивало в нем сходство с фантастическим капитаном Жюля Верна.

Только одного сословия не жаловал Чепурин. Казалось, у него была какая-то инстинктивная жуть перед полицией. Исправнику во всю свою бытность в городе Мирмидон не оказал ни одной услуги. Долговязую фигуру капитана Немо с микроцефальей головою можно было легко увидеть на улице рядом с учителями, земцами, причтом. Только с полицейскими, или, как он выражался, полициантами, усмотреть его было так же невозможно, как найти изумруд в одной руде с александритом или морошку под одной широтой с персиком. И если ему случалось встретиться с полицейским, идя с нами, молодежью, Мирмидон тихонько толкал спутника под локоть и шептал над самым ухом:

-- Фараонитское всевоинство преоруженная сила... Перейдемте, младенец мой прекрасный, на ту сторону.

Может быть, это делалось немножко со специальным расчетом понравиться нам, вольнолюбивому студенчеству, и мы об этом своим малоопытным чутьем догадывались. Но, во всяком случае, это нас подкупало, а к чудаковатой фигуре провинциального антика прибавляло еще одну замысловатую черточку...


## III


К нам Мирмидон тяготел совсем особенно. Стоило нам приехать на Рождество, на каникулы, он, кажется, и дневал и ночевал в наших семьях. "Люблю молодежь!" И щурился, как старый кот на воробьев. Наши родные называли его "другом молодежи" и говорили:

-- Старик, если он молодое любит -- хороший старик.

Для нас он бежал и на вокзал за газетой, и к товарищам с запиской, и за червяками для удочки, и за часами к часовщику-еврею. Кроме студенческих занятий, как это испокон повелось, у нас часто оказывались занятия, имеющие не очень большое отношение к науке, за которые то тому, то этому приходилось приезжать домой на преждевременные каникулы, а один даже угодил по новым правилам в солдаты.

Для таких Мирмидон был истинным благодетелем. Сидит человек, сорванный с дела, и тоскует. Откуда ни возьмись, появляется Чепурин и сует в руки книжку.

-- Извольте-ка, почитайте на здоровье.

Развертывает. "Заповеди блаженства". Катехизис Филарета!..

-- Ну, Мирмидон, вы -- непроходимый чудак. Вы ни черта не понимаете. Разве это чтение?..

Мирмидон улыбается. Топорщится щетина на его щеках, сложившихся в складки, подмигивает глаз с бельмом.

-- А вы не горячитесь и посмотрите толком.

Смотришь, -- и в самом деле, катехизис оказывается приплетенным только "для отвода глаз".

В него вплетена книжка, какой ни за какие деньги не найдешь на легальном книжном рынке.

-- Ах, Мирмидон, "вы -- чудо из Божьих чудес!" Да откуда у вас это?

-- А вы не расспрашивайте, младенец мой прекрасный. И ежели что, -- я знать не знаю. По правилу, знаете, -- один за всех и все за одного. Эх, не знали вы меня в старину, а то бы...

И Мирмидон таинственно, но очень глухо намекал на какие-то свои "страдания", "прикосновенность", "азовское сидение" и многозначительно умолкал.


## IV


Тот год налетел на молодежь ночной грозовой тучей. Университет затрещал. Бедный Вронченко маршировал в Феодосии. Маленькую хохотушку Левицкую выхватили из ее села и увезли. Арестовали Ванюхова.

Одному из друзей удалось увидеться с ним перед отправкой в Петербург. Разговор на приеме происходил при жандарме, но товарищи успели обменяться портсигарами. Раз одну из обменных папирос взорвало. В табаке была спрятана спичечная головка. Гильзу распластали. На ней стояло пять слов:

"Будьте осторожны. Среди вас шпион".

Нас хлестнуло словно бичом по открытому лицу. Какая гнусность! Подозревать ошибку было невозможно. Не такой человек предупреждал. И, очевидно, там он видел что-то яснее нас...

Дорогие лица вдруг стали страшны. Одно из них под улыбкой братства таит сатанинскую иудину тайну. Вот мы все здесь, в плотно закрытой и страшно накуренной комнате, терзаемся страшным вопросом: кто? -- а преступление пролезло сюда сквозь замок, просочилось, как вода, подкралось к нашей дружбе и разъедает ее, и чье-то сердце трепещет сейчас гнусным трепетом, -- как бы не поймали...

За какие-нибудь два дня мы измучились до изнеможения. Кто же, наконец? Тот, кто больше горячится и нервничает, или тот, кто наиболее спокоен? Кто краснеет или тот, кто бледен?

Мы не отчуждились, не охладели друг к другу, не разобщились. Везде, наконец, есть люди, которых не касаются подозрения. Клин, вогнанный в нашу дружбу, не мог нас расколоть. Но он крепко засел, и тихо, беззвучно и зловеще увеличивалась трещина...

Весеннее солнце глядело сверху ясными детскими глазами. Прилетели на поля птицы и приползли в лес змеи. Мы были в своем родном кругу, с нами были товарищи и любимые девушки... Все было светло, и чисто, и молодо, и прекрасно, но наша весенняя радость была отравлена...


## V


...Мы ждали его с любовным нетерпением, и он, наконец, приехал, -- тот, недавно еще так страшно далекий, окруженный сиянием подвига и страдания, чье имя раньше произносилось шепотом. Он ехал в Петербург из ссылки, и нам удавалось его перехватить на один день в нашем городе.

И мы ждали его, как старшего, обожаемого брата ждут младшие братья, оставленные им детьми и выросшие за время, как он был на войне, под чужим небом, за дальним морем...

Он был еще не стар, но жизнь посыпала его голову снегом и пеплом. Откуда-то из глубины глядели спокойные, бесстрастные глаза. Мы не видели его раньше никогда, но он казался нам таким знакомым, близким, своим! И, не перебивая его, мы слушали страшную сказку его жизни, в которой было так много колдовства злых волшебников и так мало улыбок...

Пили чай, и, улыбаясь, он передавал нам, как там, далеко, сторожиха в Чите угостила их впервые баранками, -- когда дверь скрипнула, и в ней показалась колючая физиономия Мирмидона. Он шел с рыбной разведки с целым докладом. Сновали язи в полоях, стаями шли головли, скоро будет щука менять свои зубы...

Наш гость теперь уж был легальный, но до исполнения последних формальностей в Петербурге ему лучше было пока еще не быть собою. "Инженер Зверев", отрекомендовали мы его Мирмидону.

Мнимый инженер поднялся, взял свой стакан и отошел в угол комнаты, на диван, куда едва долетал свет лампы, выбивавшийся из-под зеленого абажура.

И, точно набравши воды в рот, он замолчал.


## VI


Поезд отходил ночью. Никто не хотел ложиться спать. Долго пили чай. А город уже спал и вздрагивал, сонный, когда по окраине с жутким окриком и грохотом проносились поезда... Говорили тихо, чтобы не будить детей и стариков. Ворчал ветер в трубах, и казалось, что он бредит, тоже сквозь сон...

Наш гость, уже по-дорожному одетый, с кожаной сумочкой через плечо, ходил по комнате, мягко ступая по ковру, и говорил:

-- Если я не говорю вам с безусловностью, что этот человек, которого вы у себя принимаете, сыщик, то только потому, что никогда не говорю этого, когда у меня остается хоть тень сомнения. Но я помню вашего Чепурина. Какое-то смутное, расплывшееся и подтаявшее впечатление. Память фактов мне изменила, и я не скажу, кого он предал и на какой тропинке мы с ним столкнулись, но знаю одно, что этого человека когда-то мы должны были запомнить, и он лег не на ту полочку, где сложены мои привязанности. Он меня мог не узнать, потому что знал не таким и не за того, кем я назвался, но его бельма не изменило время, и я говорю вам, что это одна из тех шельм, каких Бог в люльке метит.

...С фонариками мы шли на вокзал, перепрыгивая лужи. Было еще совсем темно, и можно было видеть только наши идущие ноги. Все было в полудреме и на вокзале. На лавках около своих узлов лежали мужики. Дремал буфетчик. Кассир пил чай за столиком. А рядом с ним, к нашему удивлению, сидел и весело щебетал... Мирмидон...

-- Мирмидон Ильич, да когда ж вы спите? Какими судьбами?

-- А жду господина инспектора прогимназии. Надо быть, сейчас с этим поездом будет.

-- Это он меня провожает, -- усмехнулся наш гость. -- Или я пуганая ворона, или у меня уцелела капля чутья. Поверьте, он лучше вас знает, кто я, и у него есть свое поручение.

И, повысив голос, он сказал:

-- А слыхали, господа, в N убили сыщика. Мертвому вырезали язык и положили в карман в конверте. А на конверте надпись: "Так будет со всеми шпионами".

-- Поделом вору и мука, -- уронил Чепурин, и голос его прохрипел необычно и глухо. -- А вот, кажется, и господин инспектор...


## VII


Никакой инспектор в тот день не приехал, да, по справке, его тогда и не ждали. Был больше, чем подозрителен Чепурин. Мы, в сущности, были рады, что нашелся, наконец, козел отпущения. И под веселый звон пасхальных колоколов сбегали с милых нам лиц жуткие тени...

Минутами, конечно, набегало сомнение. Мирмидон, наш славный, комично-услужливый Мирмидон в такой роли! И не верилось. И было грустно. А что, если ошибка? Но теперь, когда мы сами стали сыщиками, все в нем казалось странно выдающим психологию шпиона. -- "Мирмидон, почему вы никогда не бреетесь?" -- "А грехом еще зарежут, младенец мой прекрасный". -- "Зачем вы, капитан Немо, с таким шумом всегда входите?" -- "А потому, что честному человеку таиться нечего"...

Некоторые вдруг стали к нему жестоки. Барышни изводили его. Стоило Чепурину войти в комнату, Охроменко подсаживалась к роялю и начинала романс:

Что он ходит за мной,

Всюду ищет меня...

И дальше шел рефрен -- "Мирмидон, Мирмидон, Мирмидон, Мирмидон!.."

-- Доримедонт Ильич, сделайте мне одолжение.

-- Со всем удовольствием.

-- Надпишите мне конверт.

-- Да сделайте милось. Что писать, младенец мой?..

-- Пишите: "Петербург"

-- Написал.

-- "В департамент полиции".

И мы смотрим, как вздрагивает Мирмидон, и вертится его глаз.

-- Капитан Немо, отчего вы не заведете себе горохового пальто?

-- А зачем мне заводить гороховое пальто?

-- Вам бы к лицу...

-- Зачем вы, Мирмидон, говорите "скубент", когда отлично знаете, что надо "студент"? Вы скрываете свое происхождение, Мирмидон. Возможно, что вы -- алжирский цесаревич или кто-нибудь еще...

Мирмидон ежился. Мирмидон стал заметно сторониться нас. Мирмидон насторожился. Мы уже насторожились давно, и в таком положении он был нам не страшен.


## VIII


Левицкая вернулась из петербургского чистилища. На похудевшем лице горели прежние прекрасные глаза, огромные, печальные. И что-то новое было в них... Чепурин разлетелся к ней:

-- Здравствуйте, младенец мой прекрасный. Наконец-таки вас...

-- Извините, я не подам вам руки.

Голос, звонкий и резкий, стегнул воздух, как стальной прут. Сверкали глаза девушки. Маленькие детские ручки плавно скользнули и спрятались за спину. И там дрожали.

-- Почему?

-- Потому, что я вас презираю. Оставьте нас. Вам среди нас не место. Товарищи рассудят, имела ли я право оскорбить вас...

Чепурин низко вдвинул голову в плечи. Словно стал меньше ростом. Его лицо, шея побагровели. Он вышел, не сказав ни слова. Верочка открыла свою шкатулку, вынула письмо в разорванном конверте и молча протянула одному из нас. На записке рукой нашего недавнего гостя было написано:

"В августе 188... года, при встрече министра на X-ском вокзале, сыщик, по недоразумению, арестовал человека, оказавшегося сыщиком Чепуриным. Прилагаемый портрет был разослан для сведения организации".

На маленькой выцветающей фотографии до несомненности ясно был изображен наш Мирмидон. Он был с тем же бельмом, но много моложе, в летнем пиджачке, с мещанственно-франтоватым пестрым галстуком. Внизу стояла подпись порыжевшими чернилами:

"Товарищи предупреждаются, что бывший консисторский служитель города N Чепурин -- провокатор".

Гробовым молчанием мы встретили эту весть. Тихо постукивал маятник. Кто-то вздохнул. Кто-то уронил: "Франт!"...

-- Смердяков! -- презрительно сказала Левицкая, и ее хорошенький носик сморщился.


* * *


Чепурину было послано письмо от лица всех нас. Мы просили его нас оставить, прямо бросая ему в лицо обвинение. Не было никакой надобности в личных объяснениях. Он не искал их. И зачем он искал бы их? Его книжки были отосланы ему. Мы спешили вернуть ему все, ему принадлежащее. И было в душе какое-то странное чувство жалости, смешанной с гнушением, точно за эти вещи брался своей рукой прокаженный.

Первое время нам было даже как-то неловко без Мирмидона. Совсем бы хороший человек, если б не такой скот! Может быть, и он не совсем легко отвыкал от нас. Но, завидя нас на улице, он стремительно перебегал на другую сторону, внимательно глядя себе под ноги.

Летом мы уже не застали Мирмидона в городе. Разумеется, он схлопотал себе перевод. Ушел он, окруженный той же тенью тайны, в какой к нам пришел, и денежный пакет, очевидно, от "братца", пролежав некоторое время на почте, так и пошел обратно "за выбытием адресата".

Источник текста: А. А. Измайлов. Ураган. Роман и рассказы. -- М.: Тип. И. Д. Сытина, 1909.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.