# Из летописей скорбящего града

Николай Михайлович Ядринцев

## ИЗЪ ЛѢТОПИСЕЙ СКОРБЯЩАГО ГРАДА.


(ФЕЛЬЕТОНЪ).


Ушаковецъ! ушаковецъ! глядя на твои скорби, я припоминаю твою грустную лѣтопись. Скажи, когда ты блаженствовалъ, когда твои надежды сбывались. Вспомни Крылова, Селифонтова, М-r Бойе и проч. Припоминаешь ли ты лѣтъ тридцать назадъ твои упованія и пріѣздъ одного реформатора, грознаго гонителя взяточничества, злоупотребленій, хищеній и неправдъ? Помнишь ли, какъ ты ликовалъ тогда? Одинъ старый взяточникъ, получивъ внушеніе, въ смятеніи бросилъ мундиръ и шляпу въ Ушаковку. Правда торжествовала, челобитныя сыпались. И тѣмъ не менѣе чрезъ нѣсколько времени вы всѣмъ обществомъ были призваны конфиденціально и вамъ сказали: "у васъ развелись недовольные и ябедники, я ихъ знаю и не потерплю, я искореню, поняли?!" И вы пали ницъ. И было утро и былъ вечеръ -- день первый.

Помнишь ли ты, ушаковецъ, ликованія и надежды, возлагавшіяся на "непреоборимаго", онъ стоялъ за правду, по вамъ досталось порядочно, собственноручно нѣкоторыхъ онъ подубасилъ, а нѣкоторыхъ искалѣчилъ.

И было утро и былъ вечеръ -- день вторый....

Припоминаешь ли ты того, кто по поводу выборовъ въ одно учрежденіе предсѣдателя призвалъ нашихъ мудрецовъ и держалъ имъ рѣчь о разныхъ экспедиціяхъ въ страны отдаленныя.

И было утро и былъ вечеръ -- день третій....

Припоминаешь ли ты маркиза Сладострастова, о которомъ въ лѣтописи сказано: "тѣломъ разслаблена, умомъ скорбенъ, по своекорыстенъ и паче до мужнихъ жонокъ слабъ". 11 тотъ показалъ вамъ, что онъ "можетъ" и "не попустить".

И было утро и былъ вечеръ -- день четвертый....

Припоминаешь ли ты и "старца разслабленна, въ рукахъ гульной жонки пребывающа, той, коя всякое даяніе пріемлетъ и приносящему даруетъ"? Слабость въ ногахъ была у старца, но и онъ умѣлъ тебя призвать и изречь: "а мѣсто для васъ на Алданѣ рѣкѣ найдется".

И былъ вечеръ и было утро...

Лѣтопись твоя не кончена. Чему дивишься? Удивительно развѣ одно, что каждый разъ является выраженіе озадаченнаго недоумѣнія на жирномъ лицѣ твоемъ.

Напомнить тебѣ развѣ исторію упованій подобнаго же тебѣ города. Разнесся слухъ, что ѣдетъ въ одинъ городъ человѣка, обыкновенныхъ способностей и правдивости непостижимой, образованія высшаго и съ душою неподкупной. Гдѣ-то кого-то онъ освобождалъ, несправедливость уничтожалъ, слабаго защищалъ, статистику какую-то сочинялъ, другомъ философовъ и литераторовъ себя называлъ. "Вотъ такого-то намъ и надо-ть! воскликнула, ушаковецъ, это желанный!" Вывалилъ весь городъ встрѣчать его, бочки смоленыя зажгли, пива выкатили -- началось ликованіе.

Ждали всѣ съ нетерпѣніемъ пріема.... Но я не могъ дочесть еще страницы, когда въ концѣ по почерку узналъ уже знакомую надпись: "и было утро и былъ вечеръ -- день седьмый". Передъ этимъ тянулась, однако, длинная лѣтопись ушаковскихъ разочарованій.

Первый же пріема" ознаменовался для ушаковца комически плачевной сценой. Въ этомъ городѣ томился невинно въ гоненіяхъ много лѣтъ старецъ Онуфрій, всѣ этого старца считали страдальцемъ за правду и терпѣвшимъ отъ временъ беззаконныхъ, вотъ этого-то старца и выдвинули ушаковцы. Пришолъ онъ хилый, въ хламидѣ, на костыляхъ, и въ рукахъ челобитную держитъ. Стоятъ ушаковцы съ свѣтлыми лицами и дожидаются, какъ правда восторжествуетъ.

Вышелъ и желанный, осмотрѣлъ, смѣрилъ всѣхъ и прямо въ старцу. "Къ стопамъ твоимъ, говоритъ старецъ, припадаю, милости и правды ищу, бывъ гонимъ"....

-- А зачѣмъ ты, говоритъ, въ хламидѣ и какъ ты смѣешь въ такомъ видѣ ко мнѣ являться.

-- Обобранъ и раззоренъ бысть волокитою и правежемъ! отвѣтилъ скромно старецъ Онуфрій.

-- А за чѣмъ ты, говоритъ, на костыляхъ, развѣ подобаетъ предо мною такъ стоять, развѣ не знаешь, кто я?

-- Хилъ, говоритъ, болѣзни одолѣли, за правду гонимый лишился ногъ.

Но тутъ желанный, ничему не внявъ, старца за непочтеніе распушилъ, костыли у него выбилъ, приказалъ его посадить въ кутузку и челобитную разорвалъ, такъ всѣ и ахнули.

Какъ, это случилось, неизвѣстно. Но желанный получился совсѣмъ въ обратномъ смыслѣ. Правды не только не защищалъ, по жестокость и гнѣвъ при самомъ этомъ имени выказывалъ, учености не только не проявилъ, но велѣлъ всю, какая въ архивахъ, всю за городъ вывезти, философовъ жуликами обзывалъ. Книги и печать мерзостью величалъ.

Мы жаждали кротости, говоритъ лѣтописецъ, а онъ на первыхъ же порахъ общество призвалъ и сказалъ: "я васъ не только сокрушу, но на моржовые острова всѣхъ отправлю, клыки копать заставлю". Гамадрильство и кумовство развелъ, поборы бралъ, блудъ чинилъ, пьянству предавался и животишки раззорялъ. При немъ было избіеніе невинныхъ младенцевъ, и обиды, и утѣсненія старцамъ. "Сѣдыя бороды, восклицала, онъ, сѣдыя бороды -- всему виною!" И кощунствовалъ онъ и богохульствовалъ. Неподдѣльный стонъ раздавался и изъ устъ мѣстнаго Іереміи вырвалось: господи, дондеже!

А вотъ еще старинный разсказъ по поводу разныхъ темныхъ лицъ, являвшихся въ Сибири и впослѣдствіи обнаруженныхъ, разсказъ этотъ о "смѣнщикѣ" носитъ болѣе слѣдъ легендарности.

Въ одинъ изъ городовъ пріѣхалъ управитель, суровый и властный, настоящій управитель. По всѣмъ видимостямъ человѣкъ солидный, сѣденькій, плотный, видъ внушительный, плечами подергиваетъ, жиръ подъ подбородкомъ, морщины на лбу -- признакъ строгости, трещина на затылкѣ -- знакъ довольства и сановитости, голосъ хриплъ и внушителенъ, кулака. тяжелый, всѣ видимости.

Взялъ къ себѣ казенный сундукъ, потребовалъ дѣла и сталъ принимать доклады. Только уже послѣ перваго доклада у докладчика явилось сомнѣніе. Обыкновенно прежніе писали на бумагахъ "разсмотрѣть", "доложить", "исполнить" и т. д., тутъ же стояла надпись "со взломомъ". Сначала думали недоразумѣніе. Но когда спросили, то получился тотъ же отвѣтъ.

Много приходилось городничему выполнять самыхъ странныхъ приказаній. Онъ когда то служилъ въ Якутскѣ, гдѣ разъ приказано было всѣхъ обывательскихъ коровъ перевѣшать. И городничій выполнилъ это буквально; не колеблясь и не размышляя, она. привыкъ повиноваться; правда, оказалось, что приказаніе было отдано въ припадкѣ глубокой меланхоліи, по какое дѣло въ сущности было городничему до коровъ. Ну ихъ!

Но въ данномъ случаѣ онъ рѣшительно недоумѣвалъ. Однако, онъ поѣхалъ къ знакомому совѣтнику, большому практику и юзу, сначала они выпили, потомъ начали рѣшать дилемму. Совѣтникъ первый пришелъ къ заключенію.

-- Послушай, сказалъ онъ городничему, чего ты затрудняешься, совершали безъ взлома, не все ли одно и тоже и со взломомъ.

-- Резонно! сказалъ городничій. И, господи! чего онъ только не надѣлалъ. Можно сказать выполнилъ.

Съ тѣхъ поръ онъ предъ резолюціями уже не останавливался, а онѣ становились все страннѣе. Не писалось, напримѣръ, "разобрать и правду учинить", а писалось совсѣмъ наоборотъ "неправду учинить". Инструкціи и циркуляры сыпались не о благочиніи и благоустройствѣ, а о безчинствахъ и нарушеніяхъ. Десять заповѣдей уничтожили. Статьи уголовнаго кодекса понимались совершенно обратно. На бумагахъ попадались даже техническія слова своеобразнаго argot. Такъ на одномъ отчетѣ для контроля было написано "стрема", а на одномъ золотопромышленномъ контрактѣ "хабара"...

Какъ ни былъ храбръ и беззавѣтенъ городничій, однако, онъ началъ опасаться, особенно послѣ того, когда ему было приказано совершить одно уголовное дѣло. Онъ совершилъ, но началъ сильно трусить и присматриваться, и что же замѣтилъ, а то, что одинъ усъ у патрона его отстаетъ; далѣе, онъ же засталъ разъ его безъ парика, причемъ голова представляла странный видъ. Тогда городничій рѣшился купно съ совѣтникомъ послать доносъ.

Что же оказалось? Подозрѣнія совершенно оправдались. Пріѣхавшій управитель оказался "подмѣненнымъ". Настоящій во время путеслѣдованія подвергся нападенію бѣглыхъ съ заводовъ и былъ подмѣненъ, а документами его и мундиромъ завладѣлъ непомнящій.

-- И представьте себѣ, говорилъ послѣ городничій, мнѣ вѣдь рѣшительно не вдомекъ было, пока я поддѣльный усъ у него не подмѣтилъ!


Добродушный Сибирякъ.


"Восточное Обозрѣніе", No 9, 1884