# Родные картины

Николай Михайлович Ядринцев

(Сон на новый год).

## РОДНЫЯ КАРТИНЫ.


(СОНЪ НА НОВЫЙ ГОДЪ).


(Фельетонъ).


Что пишутъ съ Украины.-- Еще годъ миновалъ.-- Видѣнье пришлаго.-- Заколдованное царство и спящая королева.-- Призракъ и приглашеніе на встрѣчу новаго года въ Сибирь.-- Мое посѣщеніе сибирскаго клуба.-- Старые знакомые.-- Игроки на кабальниковъ.-- Ледоколовъ и Ко, приводящіе желѣзныя дороги.-- Ссыльные жулики.-- Прокураты и мертвецы.-- Дьяволъ подшутилъ.-- Нѣтъ, лучше умереть.-- Послѣдній тостъ.


Была ночь на новый годъ. Матовая лампа освѣщала мой столъ съ рукописями и корреспонденціями. Я читалъ,

Что почта принесла сегодня

Съ милой Украины...

Все то-же, рядъ грабежей и кражъ, рядъ хищеній, самоубійствъ и отравленій, драки и скандалы. Здѣсь воръ, награжденный за кражу, тамъ битый негодяй, поднимающій гордо голову. Скучно, тоскливо... Я перенесъ глаза въ глубь кабинета, гдѣ въ темной рамѣ виднѣлся знакомый видъ, воспоминаніе о моей родинѣ. Причудливое волшебное горное озеро, освѣщенное яркимъ солнцемъ, у подножія горы цвѣтущая долина съ вьющеюся зеленью среди скалъ, вдали величественные увѣнчанные снѣгами бѣлки. Эта обстановка прежде уносила меня въ родную даль.

Но сегодня воображеніе отказывалось служить. Предо мною выступали напротивъ портреты старыхъ умершихъ товарищей -- друзей и какъ-то ласково грустно смотрѣли на меня, точно звали къ себѣ. Одинъ изъ нихъ, нотъ этотъ, снятый въ гробѣ, долженъ былъ писать новогодній фельетонъ въ стихахъ и не успѣлъ. Я долженъ былъ смѣнить его и стать на очередь. Часы мѣрно стучали, напоминая, что жизнь текла и изливалась капля по каплѣ какъ въ песочныхъ часахъ, съ тою разницею, что часы эти не перевернешь и утекшая минута канула въ вѣчность... Еще годъ миновалъ, идетъ другой на встрѣчу, а тамъ? а тамъ пить жизни оборвется и ты, волненій міръ, міръ суетный, исчезнешь изъ глазъ моихъ, умолкнетъ сердце, такъ нетерпѣливо, тревожно бившееся, жаждавшее жизни. Когда то оно было полно энергіи, надеждъ, желаній, упованій... и вдругъ холодный мракъ могилы! Еще разъ я остановилъ глаза на знакомой картинѣ и вдругъ вырвалось:

-- Скажи, у вижу-ль я тебя еще разъ?! Я обратился съ этимъ возгласомъ, какъ мрачный Поэ, въ тишинѣ ночей взывавшій къ погибшей для него Эльвирѣ. Я ждалъ, что въ комнату также влетитъ вѣщій воронъ, который влеталъ таинственно въ комнату поэта и каркалъ свое Nevermore. Я также готовился услышать это роковое Nevermore (никогда), и мое сердце съ рыданіемъ повторяло "никогда!"

Я опустилъ голову. Тяжелый сонъ смежилъ мои глаза и въ этомъ снѣ, какъ въ снѣ загробной вѣчности, все проносилось, и прошлое, и настоящее, и будущее. Я видѣлъ сначала безконечныя равнины, то степи, то лѣса, то ряды кряжей и горъ, отдѣляющихъ съ юга огромную страну, граничащую къ сѣверу моремъ. Я точно стоялъ на высотѣ знакомыхъ горъ, въ ущельяхъ ихъ бродили туманы, по синевѣ уходившихъ вдаль волнъ ползли какъ бѣлые черви облака, и небо и земля сливались въ фантастическихъ образахъ, вдали зеленѣющія равнины. Я видѣлъ, какъ среди кряжей съ юга надвигались, какъ тучи, цѣлые народы и также расползались по безконечной странѣ различными теченіями, будто я былъ перенесенъ къ моменту переселеніи народовъ. Вотъ слѣды этихъ передвиженіи, огромныя насыпи и памятники, идущіе по дорогѣ къ западу, эти памятники разсказывали таинственныя погребенія, я читалъ слѣды оставленныхъ письменъ на скалахъ, здѣсь существовалъ цѣлый міръ своеобразныхъ цивилизацій. Затѣмъ взоръ мой перенесся на югъ. Я видѣлъ свою Азію, кишащую милліонами народовъ съ ихъ <испорчено>рою оригинальною жизнью. И я, какъ Уордсвордъ, названный Максомъ Мюллеромъ "современнымъ древнимъ", началъ понимать эти сказанія о Бурѣ и Зимѣ и "о нагомъ <испорчено>щѣ", дѣтская, игривая и чудовищная фантазія человѣчества-ребенка разверзлась предо мною и лепетала о своихъ <испорчено>ыхъ снахъ. Затѣмъ я увидѣлъ смѣшной народъ съ узенькими глазами, который мнѣ тѣмъ не менѣе разсказывалъ <испорчено>ые дни человѣческой исторіи.

Когда языкъ ихъ будетъ понятенъ, они пополнятъ пробѣлы исторіи человѣчества, но пока эти царства лежали, какъ заколдованныя, погруженныя въ летаргическій сонъ. Я видѣлъ это царство, гдѣ фантастическія зданія, замки, башни, храмы, <испорчено>ы и люди какъ-бы замерли. Въ королевскомъ дворцѣ, золотымъ балдахиномъ, обвѣваемая страусовыми опахалами, лежала уснувшая, заколдованная царица. Я смотрѣлъ на нее и вдругъ почувствовалъ, что бѣлое покрывало ея зашевелилось, она готова была открыть глаза. Не знаю, что сдѣлалось со мною, но я быль прикованъ къ ея <испорчено>отѣ. Въ это время кто-то положилъ руку на плечо мое. Видѣнія исчезли подобно горному туману, исчезъ и прекрасный образъ. Вмѣсто того предо мной въ кабинетѣ стоялъ высокій и сухой человѣкъ, съ инородческимъ лицомъ, <испорчено>щимися глазами и рѣденькой бородкой.-- Я васъ пришелъ спросить, не угодно-ли вамъ отправиться встрѣтить новый годъ на вашей родинѣ съ земляками?-- Не успѣлъ я отвѣтить, какъ мы вдругъ поднялись, я ощущалъ морозный воздухъ, огромный городъ съ мелькающими огнями очутился у ногъ моихъ. Вотъ промелькнулъ Невскій, залитый электрическимъ свѣтомъ, я уловилъ только какъ Мишла перебѣгаетъ къ Палкину, взглянулъ на циммерманъ Боборыкина à vol d'eau, мелькнули, "собственные рысаки" Скальковскаго. Прощай, Петербургъ! Предо мною легла безконечная снѣжная пустыня; мы неслись въ прозрачныхъ облакахъ, пронизанныхъ луннымъ свѣтомъ, изъ за которыхъ сверкали серебрянныя <испорчено> группы звѣздъ.

Когда мы спустились, то предо мною было огромное освѣщенное деревянное зданіе какого-то клуба, гдѣ сквозь запотевшія и закуржавѣвшія окна мелькали огни. Боже мой! да это <испорчено> клубъ. Когда мы вошли въ первую комнату, то я былъ сильно изумленъ, встрѣтивъ за карточными столами знакомыхъ. Тутъ были Кондратъ, ростовщики изъ Иркутска, Б. <испорчено> и банкротъ Чумазый, Оголдобинъ, Онуфрій Погонщиковъ, <испорчено>ичь, "Известковый купецъ", Гадюковъ изъ Парима, <испорчено>овниковъ и Урываевъ, цѣлый сонмъ тобольскихъ рыбопромышленниковъ, енисейскій Сашка, кабачники Хапченко и <испорчено>щій енисейскій "коммерціи рачитель", недавно посѣтившій Петербургъ. Господи! да это все наши комерсанты! воскликнулъ я. Но еще болѣе я изумился, когда увидѣлъ въ какую странную игру они играли. Здѣсь стоялъ ремизъ на <испорчено> душъ, тамъ 13000 братскихъ, т. е. бурятъ было въ <испорчено>, этотъ банкъ держалъ Леоновъ изъ Читы. Всмотрѣвшись, я понялъ, что они играютъ на долговыя души инородцевъ, т. е. на закабаленныхъ должниковъ. Здѣсь были рабочіе <испорчено>и, буряты, алтайскіе калмыки, споенныя кабачниками <испорчено>оскія деревни и т. д.

Господа! я никогда еще не слыхалъ о такой игрѣ на долговыя души, но подумавъ, я рѣшилъ, что они всегда играли въ нихъ. Около столовъ суетились и бѣгали родственники, знаменитый зять Словоерсъ, Караимовъ, Табаревичъ, племянникъ Оголдобина, Леоновъ читинскій и другіе прихлебатели нашей буржуазіи.

За этой комнатой я увидѣлъ другую дверь, гдѣ стучали шары и также слышались возгласы. Когда я заглянулъ, то увидѣлъ стараго пріятеля Ледоколова, Бубенчикова, Бойцова, Амурцева, Ташкентова и всѣхъ нашихъ цивилизаторовъ, это были прожектеры желѣзныхъ дорогъ по Сибири, аферисты огромныхъ дутыхъ предпріятій, въ ожиданіи которыхъ они обыкновенно занимаютъ "до завтраго" четвертную, обѣдаютъ и играютъ въ кредитъ, надувая буфетчиковъ и маркеровъ. Громче всѣхъ здѣсь оралъ Ледоколовъ, онъ хвастался, что въ два дня проведетъ дорогу въ Индію и крѣпко спорилъ съ Расплюевымъ, который велъ ту же дорогу на Владивостокъ. Здѣсь фигурировалъ и извѣстный Забанкалью Тринкендорфъ, агентъ амурскихъ компаній, выведшій въ расходъ 100,000 бутылокъ шампанскаго, бывшій городской голова города пропойцъ на Амурѣ, владѣлецъ многихъ несуществующихъ помѣстій, должникъ всѣхъ легковѣрныхъ людей отъ Амура до Екатеринбурга, рыцарь, сдержавшій единственное честное слово не платить своихъ долговъ, кавалеръ петербургской камеліи Камиль де Лео, убившій состояніе на уборку ея гостинной, новый Монте-кристо, исполнявшій въ Сибири роль Гоголевскаго ревизора.

Вся эта орава кричала, пила, била бутылки и удивительно клала шары въ лузы.

Посмотрите, какъ они проводятъ желѣзныя дороги! сказалъ мнѣ чичероне.

Я подошелъ къ билліарду и изумился: дѣйствительно на сукнѣ была изображена карта Сибири, и каждый изъ игроковъ, дѣлая шара, проводилъ по ней полосу и говорилъ: дорога въ Ташкентъ, дорога въ Наманганъ, дорога въ Ура-Тюбе, дорога въ Владивостокъ. Они играли съ такимъ азартомъ, что при каждомъ ударѣ на картѣ Сибири образовывалась не желѣзная дорога, а огромная дыра.

На диванѣ въ билліардной сидѣлъ полиціймейстеръ Тяга съ кумомъ и Хомякъ, покуривая сигары и поощряя игроковъ. Въ слѣдующей комнатѣ играли отставные инженеры въ биксъ, напоминавшій видомъ рудникъ съ лузами вмѣсто шахтъ; когда шаръ звенѣлъ, попадая въ цѣль, раздавалось восклицаніе "заводъ прогорѣлъ"!

Проходя еще амфиладу комнатъ, мы увидѣли въ темной гостинной двухъ сосланныхъ героевъ, женщину и мужчину, это были Гулакъ-Артемовская и Савенковъ, игравшіе въ шахматы, они обдумывали матъ фигурѣ въ бабьемъ чепцѣ, изображавшей мѣстнаго помпадура. Въ тои-же комнатѣ въ накрахмаленныхъ воротничкахъ, съ моноклемъ въ глазу и бутоньеркой въ петлицѣ, гулялъ Юханцевъ, за нимъ "красавецъ мужчина", Струзбергъ, Косой и масса ссыльныхъ адвокатовъ.

Представьте себѣ, что я почувствовалъ. Если-бы васъ ввели въ тюрьму предварительнаго заключенія, гдѣ всѣхъ подсудимыхъ и обвиняемыхъ за подлоги, кражи, поджоги, мошенничества и убійства, нарядили во фраки и заставили-бы танцовать кадриль, вы-бы не почувствовали, читатель, такого ужаса, какой почувствовалъ я въ этомъ сибирскомъ клубѣ.

Господи! да что-же они не въ состояніи надѣлать, соединившись здѣсь въ этой беззащитной странѣ! мелькнуло въ умѣ. моемъ, когда я увидѣлъ, какъ они обмѣнивались геніальными планами.

Мои взоры искали какой-нибудь защиты и я увидѣлъ нечаянно двухъ прокуратовъ юристовъ, одинъ былъ Фаговъ, другой Трешникъ, они шли подъ руку, но увы! но думая о предупрежденіи и пресѣченіи, спорили о прогонныхъ деньгахъ. Pereat mundus fiat Justitia!

Наконецъ послѣ всѣхъ промежуточныхъ ступеней этого ада, гдѣ болѣе всего шла надпись "Lasciato agni speranza"! мы достигли залы. Здѣсь былъ уже настоящій адъ. Все, что умерло на томъ свѣтѣ гражданскаго общества, что заклеймено, обречено на позоръ, все толкалось здѣсь. Я видѣлъ какихъ-то мертвецовъ съ потухшими глазами, съ потускнѣлыми лицами, но подкрашенныхъ, въ арлекинскихъ костюмахъ, самъ Чичиковъ въ своемъ фракѣ наваринскаго дыма присутствовалъ здѣсь и танцовалъ визави съ извѣстнымъ убійцей, пастушки папаши Вана увивались около героя острова Сахалина, съ отвратительнымъ лицомъ сатиріазиса. По этого мало, все что въ Европейской Россіи скрылось отъ темныхъ дѣлъ, всѣ эти бѣглые кассиры, осужденные интенданты, бѣглые банкроты, изгнанные полицейскіе, прибывшіе искать счастія въ Сибирь, все это толпилось съ важностью аристократовъ и мѣстнаго бомонда, здѣсь были видны поношенные ментики и мундиры съ фальшивыми орденами, здѣсь были воры, шулера, лакеи и среди нихъ ходила, гордо поднявъ голову, битая рожа Расплюева съ подвязанной щекой.

Среди шума раздавалась музыка, но что это была за музыка, это была музыка смерти, смѣшанная съ каскадомъ, и я слышалъ въ ней звукъ костей и звонъ денегъ.

Мнѣ стало душно, невыносимо, я схватилъ за руку чичероне. Мы быстро прошли мимо кабинета, гдѣ нѣсколько старцевъ въ большихъ креслахъ играли въ "индюшку", комически перескакивая. Около нихъ суетились Стихарскій, Ершъ, Мямлинъ, Смиренниковъ и мѣстные Молчаливы.

Когда я вышелъ на чистый морозный воздухъ, съ глубокимъ упрекомъ я обратился къ моему чичероне съ вопросомъ: куда онъ завелъ меня?

-- Ты хотѣлъ видѣть родину! сказалъ онъ съ язвительнымъ смѣхомъ, и на лицѣ его заигралъ отблескъ краснаго пламени.

-- Будь ты проклятъ, дьяволъ!


-----


Когда послѣ этого тяжелаго сна я поднялъ голову, я чувствовалъ, что былъ разбитъ, точно сразу я ощутилъ годы труда и безсонныхъ ночей, не было живаго мѣста, сустава, которые-бы не были изломаны, въ сердцѣ не было уголка, гдѣ-бы не чувствовалось боли.

Нѣтъ, довольно! сказалъ я. Рано или поздно, не все-ли равно. Смерть! страшное слово для тѣхъ, у кого иллюзія жизни, надежды, счастье впереди. Но для тѣхъ, кто жилъ и чувствовалъ всю горечь жизни, всю тщету ея, бросить этого послѣдняго козыря есть наслажденье. Какая-то жгучая жажда смерти приливала и злобная предсмертная иронія блуждала въ этомъ пустомъ сердцѣ, какъ привидѣніе въ давно оставленномъ жильцами домѣ.

Недописанный листъ... кому ты нуженъ? Принесъ-ли этотъ листъ хоть каплю облегченья, уменьшилъ-ли хоть каплю горя въ человѣческой безмѣрной чашѣ? Кто думалъ надъ этимъ откровенно? Кому нужно это недосказанное слово? Умереть отъ забвенья и роднаго равнодушія, какъ будто лучше? И что измѣнится на моей родинѣ, какъ будто-бы здѣсь все не останется также холодно самодовольно, преступно-безчувственно, холопски-терпѣливо. Довольно тревогъ, волненій! Друзья, враги, прощайте, больше я васъ не буду безпокоить, прощай, Кондратъ, прощай, битая рожа!...

Еще одно мгновенье и лампа упадетъ... но въ этотъ мигъ, когда предсмертный трепетъ охватилъ меня, я услышалъ бой часовъ, это былъ особый звонъ, часы звучали торжественно и медленно, какъ звучитъ утренній колоколъ. Шолъ Новый годъ и новая жизнь! Я увидѣлъ ихъ еще разъ. На задней стѣнѣ комнаты, озаренной волшебнымъ свѣтомъ, точно открылась длинная амфилада храма.

Я видѣлъ, что зала наполнялась людьми, юноши и женщины, увѣнчанныя розами, шли навстрѣчу жизни, въ ихъ рукахъ цѣнились кубки, а впереди ихъ шла она, таинственная, спящая королева. Всѣ подняли кубки и я также поднялъ и произнесъ:

Возлюбленная, ты всегда со мною и злой фатальный воронъ съ своимъ Nevermore не въ состояніи разлучитъ насъ. Я возстановлю тебя предъ собою во всей красотѣ вѣчности, мое воображеніе не только въ состояніи воскресить твое прошлое, оно прочтетъ каждый шагъ твоей жизни, я предскажу тебѣ будущее. И я въ состояніи сдѣлать это, потому что я понимаю твое горе, я слышу твое страстное дыханіе на щекѣ моей, потому что я люблю тебя.


Добродушный сибирякъ.


"Восточное Обозрѣніе", No 1, 1884