# Грабители

Иероним Иеронимович Ясинский

## Иероним Ясинский


## Грабители


## I


Окна были раскрыты -- огромные, старинные в тонких дубовых переплётах; и струился розовый воздух.

А тучи плыли чёрные как чернильные пятна, и ярко догорал красный закат.

И на завтра он сулил непогоду.

По старому паркету, в большой, длинной комнате, окрашенной бледно-жёлтой меловой краской, ходили две девушки.

Обе они были в чёрных платьях, с бледными лицами и с тёмными красивыми, злыми глазами.

В паркете отражались их фигуры, и длинные переломленные тёмно-голубые тени двигались по жёлтым стенам, на которых висели портреты екатерининских вельмож и дам в высоких пудреных причёсках -- в облупившихся золотых рамах.

Старинные стулья с тоненькими спинками и с плоскими как блины подушками скудно украшали комнату.

С потолка спускались две люстры в холщовых чехлах -- как два трупа.


## II


-- Лиза, -- сказала старшая девушка, на прекрасном лице которой время провело несколько морщин, -- Николай Петрович нас обманул.

Лиза посмотрела на Марфеньку гневным взглядом своих больших страдальческих глаз.

-- Увидишь, -- подтвердила Марфенька.

Они ускорили шаг, потому что внутреннее волнение требовало от них движения.

-- Увидишь, -- повторила Марфенька.

Вдруг она остановилась, взяла сестру за плечи и пристально посмотрела ей в лицо.

-- Ты не из молоденьких, Лиза, тебе уже тридцать три года.

-- А тебе -- сорок, -- с недоброй улыбкой сказала Лиза.

И подошла к раскрытому окну.


## III


Расстилался заросший бурьяном большой двор. Вдали упали решётчатые ворота. Держались только два каменных столба с ампирными зелёными львами на них.

В Дербалевке они были известны под именем глупых львов. У них были смешно раскрыты рты, и они были похожи отчасти на собак и ещё больше на ящериц.

Дальше виднелось пространство с пустынными грядами, на которых когда-то возделывался табак.

За бывшей табачной плантацией тянулась красной полоской дорога с белыми развесистыми ракитами и с силуэтом заброшенной водяной мельницы.

Её изломанное колесо казалось выточенным из угля.

Ещё дальше синели леса, утопая направо в красном зареве закатного костра.

Тучи продолжали висеть и скопляться, чёрные как чернильные пятна.


## IV


Дом был древний. Половина его окон была забита досками.

В стороне от него стоял флигелёк с кухней и жильём для слуг. Оттуда веяло унынием.

Его окружали старые деревья. Если есть у деревьев души, они были проникнуты скорбью. Печально наклонялись деревья к древнему дому.

Ранней весною Марфенька и Лиза похоронили мать. Она ходила, опираясь на палку. Перед смертью, лёжа в постели, она задумала писать роман из французской жизни. Вся она жила в прошлом. Красилась, румянила щёки, чернила брови, делала себе восковые зубы и, забывшись, съедала их. Она вела себя как большая барыня и обижалась, если архиерей не заезжал к ней, минуя Дербалевку.

Прошлым летом умер их отец -- отставной генерал-майор Дербалев. Он не признавал земства, ссорился с молодыми дворянами, ездил в карете на круглых рессорах и носил зелёные очки о четырёх стёклах. Он аккуратно получал "Русский инвалид" и посылал Государю проекты об улучшении государства. Два раза получил высочайшую благодарность. Потом губернатор в личной беседе дал ему понять, чтобы он не беспокоил больше особу императора.

Генерал любил лично наблюдать полевые работы. В одной руке он держал зонтик, в другой -- арапник. Крестьяне пугали им детей и за глаза смеялись над ним. Он умер от несварения желудка.

Марфенька и Лиза остались вдвоём -- наследницами разорённого имения.

В этом году крестьяне отказались платить им прежнюю аренду. Они расплакались и согласились на половинные условия. Крестьяне ушли, посоветовались между собой и послали сказать "барышням", что ничего не будут платить.


## V


Николай Петрович Трясогузкин приезжал в имение к сёстрам, и тогда те угощали его старым вином, которого осталось ещё несколько бутылок в погребе, и игрою на виртовском рояле в четыре руки. Их композитор был Чайковский, и Николай Петрович любил русскую музыку.

Несколько лет назад он купил с аукциона деревню Проталово и поселился в уезде.

Кажется, он был мещанин. Был либерален, горячо говорил на земских собраниях против произвола и против неравенства перед законом. Однако, скрывал своё звание. Репутация у него была хорошая. Он заявил себя хозяином, с мужиками поддерживал добрые отношения и вышучивал генерала Дербалева.

Узнав о смерти старого реакционера, он приехал к нему на похороны. Обветшалое великолепие усадьбы поразило его.

Уезжая к себе, он оглядывался и любовался усадьбой.


## VI


У Николая Петровича было мужественное лицо с большим горбатым носом и красивой золотистой бородой. Ему было за тридцать лет, и он был холост.

Попадья, изредка бывавшая в усадьбе, передала по секрету Марфеньке и Лизе, что Николай Петрович вступил в недозволенные отношения одновременно с двумя своими горничными.

Генеральские дочери покраснели до слёз. Они в смущении замахали руками на попадью; они пришли в ужас.

Но как только ушла от них попадья, простили Николая Петровича.


## VII


Трясогузкин стал бывать в Дербалевке чуть не каждый день. Привозил сёстрам новые журналы и газеты. Однажды привёз им пачку свежих нот. Взял доверенность на имя своего приказчика и доставлял им из уездного города пенсию, которая им была назначена как генеральским дочерям.

Увидев, что в коридоре у них свален разный старинный хлам -- бронза, фарфор и книги, -- он сообщил, что это вещи ценные. При этом он рассказал им анекдот о деревянной картинке, которою в одном помещичьем доме накрывали кувшины с молоком; но приехал знаток и предложил за дощечку тысячу рублей, а сам продал её за сто тысяч американскому миллиардеру.

Когда в усадьбе пал рогатый скот, Трясогузкин хотел подарить сёстрам пару коров. Но они не приняли подарка. Тогда он прислал им несколько белых мышей в медной клетке. Они пришли в восторг и не знали, как отблагодарить Николая Петровича.

Белые мыши жили у них в спальне и в короткое время страшно размножились. Их стали выпускать на волю -- они визжали по всему дому.


## VIII


В последний раз Николай Петрович был в Дербалевке две недели назад. Вечером сёстры играли, а Николай Петрович пел. У него был приятный баритон. Перед ужином он ходил с сёстрами по саду, и было так весело, так звонко распевали соловьи, такое было светлое небо, и такая душистая сирень, что все расшалились.

Он погнался за Лизой, поймал её за кустом сирени и расцеловал. Она была худенькая и слабенькая. В его могучих руках она не смела сопротивляться. Ей было стыдно и как-то радостно. Когда Николай Петрович позволил себе новую вольность, у неё закружилась голова, и померкло в глазах.

Но Марфенька помешала.

Она прибежала и с лёгким криком "ах!" отпрянула в сторону.

-- Извините, -- произнёс Трясогузкин, -- Лизавета Константиновна, я не имел дурных намерений.

Он поцеловал её узенькую холодную руку.

Потом он сказал:

-- Жизнь на лоне природы располагает к развлечениям.

Было почти темно. Запахом сирени был пропитан воздух. Соловьи всё заливались.

Лиза нерешительной походкой направилась к дому и сквозь запах сирени почувствовала ещё трепещущими ноздрями другой, страшный запах свежего мужского тела, от чего у неё подогнулись ноги.

Лиза шла и звала:

-- Марфенька, где ты? Марфенька!

Но Марфенька не откликалась. Она спряталась и притаилась во мраке.

У Марфеньки тяжело и часто стучало сердце в груди.


## IX


Лиза всё рассказала старшей сестре.

Марфенька выслушала её и крепко держала в своих руках руку Лизы.

-- Я от души желаю тебе счастья, -- сказала, наконец, Марфенька, -- если только у вас...

-- О нет, Марфенька, как ты могла подумать!

-- Ну -- он может на тебе жениться.

-- Но я читала, Марфенька... Помнишь, мы читали с тобой роман... что бывают такие положения, которые обязывают мужчину жениться на девушке... Современные мужчины...

-- Ты уж не крошечка, -- возразила Марфенька, -- и можешь делать какие угодно шаги, но тогда не советуйся со мною. Если тебе хочется быть несчастной, будь.

-- Он сделал почти предложение.

-- Почти не считается.

-- Как я несчастна, и как я счастлива! -- вскричала Лиза. -- К Николаю Петровичу я отношусь с полным доверием. Нет, не говори, Марфенька. Я поняла, что он меня любит.

Марфенька выпустила руку сестры и задумчиво устремила глаза в угол, где теплилась лампадка перед иконами в золочёных ризах. Она долго сидела на кровати, уже совсем раздевшись, погружённая в созерцание тревоживших её образов. Белые мыши возились в клетке. Лиза потихоньку встала и легла на свою кровать, заложив руки под голову. Она смотрела в потолок на зыблющиеся тени.

Так сёстры не спали до рассвета.


## X


На другой день и на следующий сёстры разбирали Николая Петровича -- кто он и что. Не Бог знает какая партия -- решили они. Припоминали все его слова, взгляды, вкусы, шутки. Они взвешивали его дурные и хорошие стороны, смеялись над его длинным носом, придавали этому обстоятельству значение, и худые щёки их покрывались неровным румянцем.

Прошла неделя.

Стали скучать без Николая Петровича. Он не приезжал. Что бы это значило? Марфенька подтрунивала над сестрой. Лиза огрызалась.

-- А почему ты постоянно думаешь о Николае Петровиче?

Сёстры ссорились. Они бледнели, локти их тряслись. Им хотелось наговорить друг другу как можно больше колкостей. Ненависть разгоралась между ними и разделяла их как пылающий костёр.

За чаем, завтраком и обедом они заключали перемирие.

-- Из-за чего мы ссоримся? -- с улыбкой спрашивали они друг друга.

-- Иногда мне кажется, Марфенька, что ты сама влюблена в Николая Петровича.

-- Я? Но ты глупа! Впрочем, откровенность за откровенность. Мне тоже кажется, что ты совсем не любишь Николая Петровича и готова выйти за него замуж, только чтобы не оставаться в старых девах.

-- Ты права, -- надменно начинала Лиза. -- Я не хотела бы дожить до твоих лет.

Несколько раз посылали они в Проталово узнать, не болен ли Николай Петрович.

Он присылал им поклоны. Не болен, но занят. Составляет программу прогрессивной земской партии. Уезжает. Заедет проститься. Уехал.

Так прошла ещё неделя. Сёстры томились.


## XI


Утром прискакал человек из Проталово, нанятый сёстрами следить за Трясогузкиным, и подал письмо обрадованной Лизе.

Марфеньке захотелось вырвать письмо из рук сестры.

Они с весёлым криком как девочки помчались по комнатам. Упали на диван с полинялой позолотой и стали бороться из-за письма.

У Марфеньки были жилистые руки. Она сдавила тоненькие пальцы Лизы, и письмо упало на паркет.

-- Оно мне! -- вскричала Лиза, рассердившись.

Марфенька подняла письмо.

-- Взгляни.

Письмо было адресовано Марфеньке.

Марфенька вскрыла смятое письмо, прочитала про себя и вслух.

..."было экстренное земское собрание, и я весь погрузился в общественный водоворот. Либеральная партия восторжествовала, и меня выбрали делегатом от нашего земства в Москву на съезд. Простите, что не писал из города. Завтра же или послезавтра я должен ехать в Москву. Пока меня останавливает только одно дело... Сегодня я намерен лично извиниться перед вами за лестное для меня беспокойство, которое я вам причинял своим молчанием, и кстати, прошу передать мой привет вашей уважаемой сестрице"...

-- Эгоист! -- воскликнула Лиза, уязвлённая тем, что письмо было адресовано не ей.

-- Мужчина, -- полновесно сказала Марфенька.


## XII


Николай Петрович мог приехать к обеду.

Из деревни был вызван старый повар Василий, и заказан обед.

Приготовили карасей в сметане, начинили цыплят жареной петрушкой и сделали мороженое.

Лихорадочно ждали Николая Петровича.

Два раза переодевались. Хотели заменить траур тёмненькими платьями, но траур больше к лицу.

За завтраком Лиза стала любоваться рубиновым кольцом на своём мизинце и спросила:

-- Красивы у меня руки?

Вместо ответа, Марфенька осмотрела свои руки.

-- Дай мне примерить кольцо.

Кольцо не налезло на мизинец Марфеньки.

-- Можно подумать, что ты -- ещё ребёнок, -- саркастически сказала Марфенька, возвращая кольцо.

"Николай Петрович любит маленьких и худеньких", -- с тайной гордостью подумала Лиза.

Пробило два часа. Приближался час обеда. Николай Петрович не приезжал.

Накрыли на стол, достали из погреба старое вино. С возмутительной отчётливостью часы пробили пять. Николая Петровича не было. Прошёл ещё час и ещё час. Он не приехал.

Лиза бросилась в постель и заплакала. Ни она, ни Марфенька не захотели обедать. Горе на сердце не давало покоя.

Вдруг, Лиза вскочила и подбежала к сестре, бурно ходившей по залу.

-- Ты? Насплетничала? Расстроила?

-- Ты с ума сошла!

-- Я презираю тебя!

-- Лиза, ты всегда была нехорошая... неблагодарная...

Они как два вихря носились по старому дому и как две змеи готовы были обвиться друг около друга.


## XIII


Трясогузкина бранили.

-- Длинноносый! Рыжий!

Марфенька чуть не сказала "чёрт".

Впрочем, она ещё ни разу в своей жизни не сказала ни одного неприличного слова.

-- Неужели он вообразил в самом деле, что ты или я вышли бы за него замуж?

-- Лиза, он нам не пара. Ты, наконец, опомнилась. Он не приедет. Раздумал.

-- Смотри, какие тучи. Сейчас брызнет дождь. Солнце зашло.

-- Накрапывает.

-- У Николая Петровича нет крытого экипажа.

-- Размокнет!

-- Он бедняк, но притворяется богатым.

-- Не плачь. Любой мужчина лучше Николая Петровича.

Лиза повернула к сестре грустное, затуманенное, мёртвое лицо.

-- С него ты взяла, что я плачу?

Но слёзы застряли у неё в горле.

Она поднесла надушенный платок к губам и закашлялась.


## XIV


Солнце брызнуло во все стороны золотыми лучами и погасло.

Чернильные тучи закудрявились как деревья. Деревья превратились в верблюдов, в медведей, в поезд, наконец, в крокодила, который пополз низко-низко, почти касаясь земли червлёным брюхом.

Другие тучи помчались по небесам как вестники ночи, распустившие чёрные знамёна.

Розовый воздух стал серо-лиловым.

Между тучами и землёю протянулись шелестящие мокрые нити.

Лиза продолжала стоять у открытого окна и смотреть на дорогу и на расплывшийся в тумане силуэт мельницы.

Марфенька в злобном изнеможении опустилась на стул и хохотала.

-- Ха-ха-ха! Когда мы были с тобой в Смольном, приходило ли нам в голову, что мы сделаемся такими старыми дурами? Помнишь, как в Дербалевку приезжал и ухаживал за нами флигель-адъютант?

-- Это было десять лет тому назад.

-- Тринадцать... Как он был хорош собою!

-- Ему было сорок лет, если не больше.

-- Что же, он был ещё такой мужественный.

-- Он был наш кузен.

-- Кузен! Седьмая вода на киселе.

-- Готов был нас опозорить. Он был женат.

-- Но у нас он гостил без жены.

-- Он искал развлечения, Марфенька.

-- Пустяки! Сентиментальность! А теперь нам нечем вспомнить свою молодость... Ха-ха-ха!

Звонко раскатывался смех Марфеньки по пустым комнатам старого дома.


## XV


-- Едет! -- не своим голосом вскрикнула Лиза, проглядевшая глаза в дождливом тумане.

Марфенька вскочила и стала звать прислугу.

-- Матрёна! Сергей! Накрывайте в столовой! Ставьте самовар! Цыплят подать холодными, а карасей зажарить свежих. Лиза, на духи... Ты уже выдохлась! Любимые Николая Петровича.

Слуги зашевелились. Зажжены были лампы. В кухне, стоявшей в глубине двора, ярко вспыхнул очаг.

Гостеприимно звенела посуда в столовой.


## XVI


Во двор въехала простая кибитка. Пара почтовых кляч тащила её. На облучке сидел ямщик.

Кибитка остановилась у подъезда. Из глубины кибитки один за другим вышли два человека в дорожных балахонах.

Один был высокого роста с чёрной бородой, медлительный и неловкий, другой -- небольшой и юркий блондин.

С упавшим сердцем Лиза, подбежав к дверям передней, прислушивалась к незнакомым голосам.

-- А что же, барышни дома-с?

-- Дома, -- отвечал старый Сергей ворчливым голосом.

-- А могут они принять нас?

-- Пойду спрошу... Как доложить о вас?

-- У тебя есть карточка? -- спросил один приезжий другого.

-- Есть-то, есть, да грязная.

-- Сойдёт. Передай, братец, наши карточки. Доложи, что, мол, торговцы проездом... антиквары... Старые вещи покупают... ненужный хлам.

Сергей вошёл и передал Лизе две карточки. На одной, смятой и потёртой, стояло: "Вукол Фалалеевич Расторгуев"; на другой, большой и чистой -- "Павел Елпидифорович Сосипатров". Внизу каждой карточки был обозначен адрес: "С.-Петербург, Ново-Александровский рынок" и выставлен был длинный номер.

-- Проси, -- приказала Лиза.

Оба торговца, держа в руке мокрые бородки, стали низко кланяться ещё в передней и гуськом вошли в зал.


## XVII


-- Что вам угодно? -- спросила Лиза.

-- Эти... эти самые портреты? -- дискантом спросил блондин и указал рукой на екатерининских вельмож и дам в белых париках.

-- Вас кто рекомендовал? Николай Петрович?

Торговцы опять стали кланяться, и Вукол Фалалеевич проговорил:

-- Хорошая слава лежит, а дурная бежит. Мы по соседним помещикам кружим уже второй месяц и скупаем негодные предметы-с.

-- Вы хотите купить портреты у нас?

-- Если с другими вещами, -- ответил брюнет басом. -- Портреты мы на сажни покупаем.

-- Как?

-- А изволите ли видеть, -- пояснил блондин, -- ставим друг к дружке.

-- Как дрова?

-- Так точно-с.

Вышла Марфенька из столовой и с разочарованием посмотрела на гостей, освещённых боковым светом лампы на высокой металлической подставке.

-- Они хотят купить у нас портреты, Марфенька.

-- А также старинную мебель, -- подхватил блондин, -- целый и битый фарфор, табакерки, древние коробочки для румян, гравюры, бронзу, вышедшую из моды, и разный прочий андаоурный товар.

-- Может быть, прикажете завтра заехать? -- предложил брюнет.

Марфенька подняла голову и пристально взглянула на него.

Вдруг, милая улыбка как луч скользнула по её губам и лицу.

-- Вы поздно приехали, -- сказала она. -- Но в нашей деревне негде больше остановиться. Вам придётся вернуться на вокзал. Во всяком случае, мы рады гостям. О деле можем переговорить в столовой... Пожалуйте, господа, и поужинайте с нами чем Бог послал.

Антиквары толкнули друг друга локтем, стали тереть руки как при умывании и откашливаться.

-- Не обеспокоить бы нам... Дорожные люди...

-- Полноте церемониться.

Они ещё раз поклонились и пошли вслед за Марфенькой.

Лиза замыкала шествие. Тень её слилась с тенями антикваров.


## XVIII


В столовой был низкий лепной потолок. От большой керосиновой лампы он закоптился, почернел. Кругом стояли пузатые буфеты красного дерева с бронзой. Между ними торчали рога лосей, убитых в молодости покойным генералом.

Длинный овальный стол был застлан белой скатертью. На табуретке, обитой медью, кипел самовар.

Поставлены были приборы и блюда с кушаньями, и на каждом приборе торчала накрахмаленная салфетка.

Гости сели. Вукол Фалалеевич перевернул свою тарелку и посмотрел на фабричное клеймо. Павел Елпидифорович позвонил в тарелку согнутым пальцем и проговорил с широкой улыбкой:

-- Старина-матушка!

Их внимание обратил на себя также гранёный графин с зелёной настойкой, по обеим сторонам которого возвышались две узкогорлые тёмные бутылки с хрустальными пробками.

-- Из какого имения вы теперь едете? -- спросила Марфенька.

-- Из Красных Лугов.

-- Что же, успешна была поездка?

-- Одно огорчение. Делов нет никаких. Ездим больше по привычке.

-- А вы не были в Проталово?

-- Незачем-с. В Проталово нет настоящих господ. А новыми вещами мы не интересуемся. Не по нашему карману-с.

Вначале гости вели себя застенчиво. Они осторожно ели, отламывали хлеб маленькими кусочками и не дерзали взять карасей с шипящей сковороды.

Но когда Марфенька подвинула им зелёную настойку, Павел Елпидифорович и Вукол Фалалеевич стали смелее.

От ветра и непогоды и, может быть, от вина носы у них были с алым оттенком. Локти они широко расставляли. Сёстры подкладывали им и подливали. Мало-помалу торговцы обнаружили большой аппетит.

-- Мы ничего не понимаем в старинных вещах, -- начала Марфенька.

-- Мы тоже не имеем надлежащих понятиев, -- сказал блондин дискантом. -- Но вы имеете привилегию, так как у вас благородные взгляды на предметы.

-- Господа лучше понимают, нежели торговцы, -- любезно засмеявшись, пробасил брюнет.

-- Впрочем, теперь как угодно можно понимать, -- подхватил Вукол Фалалеевич, -- хоть семи пядей будь во лбу, а цена от этого не прибавится.

-- А что?

-- Очень дёшевы старинные вещи сделались.

-- Нипочём! -- устремив на старшую хозяйку хитрый взгляд своих круглых, слегка сонных глаз, сказал брюнет.

-- Даром! -- подтвердил блондин. -- Поверите ли -- с места не сойти, если лгу -- нашли мы в Знаменском -- может изволите знать? -- целый сарай портретов. "Сколько, -- спрашиваю, -- на выбор цените?"

-- С портретного рыла значит, -- пояснил другой гость, приятно качнувшись всем телом.

-- Управляющий отвечает: "Забирайте все портреты -- и будем квиты". Глянули мы, товара возов на пять. Махнули рукой и не взяли. А там Тицияны были и Рубенцы.

-- Верно-с!

-- Тицияны и Рубенцы не в цене ноне-с, -- со знанием дела проговорил Вукол Фалалеевич. -- В Петербурге в нашем рынке можно приобресть первеющего Рубенца за синенькую. Фирмы братьев Смирновых-с.

Гости одушевились. Они заговорили о том, что было близко их сердцу.


## XIX


Марфенька и Лиза смотрели на торговцев, доставивших им развлечение. По временам они обменивались французскими словечками. Павел Елпидифорович вдруг сам заговорил:

-- Же компран. Тужур. Вуй. Комбьен... Кесе, кесе.

Сёстры рассмеялись, и на лбу у брюнета выступил пот.

-- Нам никак нельзя обойтись без парижского наречия, -- пояснил Вукол Фалалеевич. -- Приходится с посланниками разговаривать.

-- Неужели?..

-- За руку видаемся. Разговор у них один, что персидский, что швейцарский, что испанский -- фасон общий.

Разговор опять перешёл на вещи.

-- Ваше превосходительство, эмалей у вас нет?.. -- спросил дискант.

-- Эмалей?..

-- У мамочки была брошь с эмалью, но сломалась... Помнишь?.. -- обратилась Лиза к Марфеньке.

-- Нам нужны русские эмали... Действительно, можно было бы дать деньги. Например, русские эмали тунгусский князь Майстрюк собирает. А портреты, да ещё екатерининского времени, кому они нужны-с?..

Павел Елпидифорович выпил большую рюмку зелёной настойки.

-- Покупаем также по сходной цене и с большой выгодой для господ помещиков ломаные люстры, негодное серебро, миниатюры на слоновой кости и английские гравюры с дамами в широких шляпах.

После ужина сёстры предложили гостям чай. Гости опрокинули стаканы.

-- Вы так и не попробовали наших карасей.

Но Павел Елпидифорович указал на горло.

-- Сыт по этих пор...

С разрешения дам они закурили. Табак у них был крепкий -- настоящий. Мухи проснулись и зажужжали. Только сильные молодые мужчины могут выдерживать такой табак.

Хозяйки казались торговцам ангелами во плоти, с прелестными, добрыми лицами. Их удлинённые тёмные глаза метали искры милосердия, снисходительности и ласки. Они были не от мира сего. По-видимому, екатерининские портреты можно было купить у очаровательных сироток за грош.

В груди всё трепетало у торговцев. Волнение и зелёная настойка выгнали на их щёки яркий румянец, и глаза их блестели. Их томила неизвестность, какие вещи ещё находятся в усадьбе. Воображение рисовало им великие барыши.


## XX


-- Антикварам, -- сказала Марфенька, -- должно понравиться старинное вино... У нас сохранилось несколько бутылок... ещё от дедушки.

Сосипатров и Расторгуев устремили на хрустальные пробки острые как иглы взгляды.

Маслянистая влага полилась в гранёные рюмки. Распространился особый аромат.

-- Винцо-с недурное, -- сказал дискант и потёр руки. -- Пахнет как у митрополита в гостиной.

-- А вы бывали у митрополита?..

-- Где не приходится бывать нашему брату? Из музея сторож византийскую панагию выкрал и на рынке за канарейку продал.

-- За рублёвую бумажку-с, -- пояснил Сосипатров.

-- А я не будь дурак, -- продолжал Расторгуев, -- да прямо к его высокопреосвященству. Катеньку нажил.

-- Вы не боялись?.. -- спросила Марфенька.

-- Торговое дело-с... И я услугу оказал. Панагия стоит пять тысяч.

-- Я и у государя императора лично имел счастье быть, -- похвастался Вукол Фалалеевич, помолчав.

-- Расскажите, пожалуйста.

-- Был точно, -- подтвердил Сосипатров.

-- Вот как было дело. Приезжает еврей из Киева. "Купи серебряную кружку"... Смотрю -- давних времён... Тонкая работа. Я все деньги, какие были, отдал. Туда, сюда, -- нипочём кружки. Кабы одна, а то их много навезли. Однако, осенило меня, что Александр III русскую старину любит. Я через знакомого камердинера еду к гоф-фурьеру. Кружку между тем в разных кислотах выкоптил. И что ж вы думаете -- не проходит суток, как объявляют мне, что могу получить из придворной конторы свои деньги. Я даже испугался, своему счастью не верю, потому что цену назначил несообразную. Деньги эта я взял, три дня с Павлом Елпидифоровичем из трактира не выходили, а на четвёртый требуют меня к государю, прямо значит в личный кабинет его императорского величества. Отправился. Вхожу. Думаю -- награды удостоят. Сидит перед столом в серенькой тужурке. Действительно -- русский человек. Повернул голову, да как глянул на меня. Глаза-то у него белые и грозные. "Ах ты, -- говорит, -- своего государя обманул!" Земля у меня из под ног ушла. Не знаю, как домой добрался.

-- Ну и что же?

-- Деньги при мне остались.

Сосипатров посмотрел на товарища и хлопнул его по плечу.


## XXI


Вино развязало языки. Марфенька налила сестре, и они выпили, взглянув друг на друга.

-- Не поздно-с?.. Эн пэ регардэ?

Марфенька опять взглянула на сестру и сказала:

-- Хорошо. А вино после можно допить. Ну пойдёмте, взгляните.

Жадно стали осматривать антиквары портреты. Вукол Фалалеевич щёлкнул старую добродушную фрейлину с екатерининским орденом на груди в самый нос.

-- Живопись прочная, -- похвалил он.

-- Рублика по три на круг можно будет отпустить за вашу любезность, -- сказал Павел Елпидифорович. -- Осси шер ком са?

-- Стоит ли отдавать по три рубля? -- нерешительно спросила Лиза у Марфеньки.

-- Их тридцать штук, -- заметила Марфенька.

-- Трант, -- перевёл Сосипатров.

С тяжёлым бронзовым подсвечником в руке шёл он и жёлтым светом нагоревшей свечи освещал старинные портреты в облупившихся рамах.

-- На рамах один убыток придётся взять, -- сквозь зубы проговорил он, обращаясь к товарищу.

-- Поверните направо! -- сказала Марфенька.


## XXII


Вошли в коридор, в котором на первом плане стояли кадки и мешки с зерном. В одном не завязанном мешке были собраны стоптанные башмаки и порванные калоши.

-- Подходящий товар, -- пропищал Вукол Фалалеевич и подмигнул Сосипатрову, который остановился.

-- С башмаками и калошами четвертачок следует накинуть к портретам.

Марфенька подумала и согласилась.

-- А за это сколько дадите?

Она указала торговцам на запылённую люстру, которая была брошена после того, как сорвалась с цепей. Бесчисленные хрустали, похожие на миндалины, тускло блестели в углу. Казалось, какая-то великолепная и прекрасная змея вымершей породы свернулась в углу и застыла в вечном сне.

-- С хрусталём ещё можно по рублику накинуть.

Дискант толкнул брюнета локтем.

-- Больно много!

На полках стояли битые фарфоровые куклы, груда древних тарелок, сломанный глобус, круглый барометр и цинковый клистир с пожелтевшим костяным наконечником.

В другом углу были свалены книги и папки, серые и мохнатые от толстого слоя пыли.

Тут же стояла детская металлическая колясочка с клеёнкой на дне.

В колясочке когда-то возили по двору Марфеньку и Лизу.

-- Продаётся?

-- Кроме колясочки, -- со вздохом сказала Марфенька.

Лиза тоже вздохнула.


## XXIII


Вукол Фалалеевич и Павел Елпидифорович самоотверженно рылись в хламе. Они раскрывали книги и искали в них гравюры. Обревизовали папки, в которых оказались грамоты, собственноручно подписанные Екатериною II, быстро определили на глаз изъяны в люстре и сохранность её позолоты.

-- Кажется, этот стиль называется люи сэз, -- заметила Лиза.

-- Мы не понимаем в стилях, -- наивно сказали торговцы. -- Мы только в русских вещах знаем толк. Мы начистоту-с. Без фальши. Ваше превосходительство, комбьен? Силь ву пле, медемуазель?

-- Вам фарфор?

-- Всё, что на полках.

-- А ваша цена?

Павел Елпидифорович пришёл в затруднение.

Он взял в руки клистир и сконфузился. Сёстры покраснели.

-- Надо посоветоваться с товарищем. Мы опосля скажем цену. Не ошибёмся-с.

-- Правда, мы устали, -- сказала Марфенька. -- Вы тоже утомились. Вам подадут умыться. Вы все в пыли. А у нас ещё две комнаты с мебелью и с негодными картинами. Папаша, когда служил в Москве, собирал. Нам хотелось бы, чтоб вы...

-- Обобрали весь хлам, -- любезно прервал Сосипатров. -- С удовольствием. Только для вас. Прикажете, значит, завтра?

-- Гораздо было бы лучше. Теперь одиннадцать часов.

-- Ещё нет одиннадцати, -- сказала Лиза.

-- Но... пожалуйста, не вмешивайся! -- с неудовольствием возразила Марфенька. -- Пойдёмте. Вам приготовлены постели. Я распорядилась.

-- Помилуйте! Никак не ожидали... Для гостеприимства мы накинем ещё что-нибудь. Мы полагали к мужикам проситься ночевать.

-- Куда же! У них неопрятные избы... И в такую погоду.

Окна были чёрные, и по чёрным стёклам быстро скатывались чёрные слёзы.

-- Дом большой... просторный... Вы не стесните нас...

-- Благодарствуйте. Так точно-с.

Марфенька привела гостей в диванную. Четыре широких с высокими спинками дивана стояли вдоль стен. На двух диванах посланы были постели с откинутыми пикейными одеялами. Плоские чемоданчики торговцев и узлы были сложены на полу. На маленьком преддиванном столике была поставлена бутылка с вином.

-- Господа, удобно ли будет? -- заботливо сказала Марфенька. -- Пожалуйста, допейте вино... чтобы вам приснились хорошие сны... А мы рано ложимся. Вы извините нас.

С институтской грацией раскланялись сёстры с гостями, которые смотрели на них посоловелыми, радостными глазами и прижимали руку к сердцу.


## XXIV


Сёстры долго не раздевались и ходили по спальне в разные стороны. Встречаясь, они на секунду останавливались и смотрели друг другу в лицо.

-- Кажется, мы рано ложимся спать сегодня, -- сказала Лиза.

-- Ты как-то насмешливо произнесла "рано". Что ты хотела сказать?

-- Но ты поняла меня. Зачем же я буду тебе говорить?

-- У меня сердцебиение, -- призналась Марфенька и тягучим взглядом окинула сестру.

-- Помнишь, отец предрёк нам, что мы навеки останемся старыми девами?

-- Ну, что же? Какая связь?

-- Ах, ты всё притворяешься со мной. Ведь годы проходят...

-- А он не приехал!

-- Зачем он нам? Он -- один.

-- Оставь меня. Не раздражай. Не зли. Не хочу, не хочу! Ты такая злая... Ты издеваешься надо мной.

-- Полно, успокойся, Марфенька. Он нисколько не любит меня. Если бы я была девочка, я бы поверила... Но Трясогузкину хотелось втереться в нашу кровь. И даже не то... Он смотрит на наше разорённое имение и не прочь прибрать его к рукам. Ты была бы при нас, а у него остались бы две горничные, о которых рассказывала попадья. И так подло и пошло прошла бы наша жизнь.

-- Лиза, что с тобой? Какие ты вещи говоришь? Ты говоришь так потому, что Николай Петрович не приехал? В тебе досада говорит. А если бы он приехал, ты бы теперь висела у него на шее!

-- Нет, Марфенька, я обманывала тебя. Он с равным успехом мог бы ухаживать и за тобой, и результат вышел бы тот же. Нет, Марфенька, старые девы не могут нравиться.

-- Полно! -- вскрикнула Марфенька с горькой усмешкой, а глаза её горели неровным блеском и показались сестре бесстыдными.

-- Бедный отец считал нас идеалистками, в уверенности, что мы будем перебирать и оттого засидимся... Нас считали даже одно время красавицами?! Но так случилось, что за нами мало ухаживали. Мы преглупо провели нашу молодость, и она пролетела как сон, Марфенька!

-- А годы прошли, -- с тоской сказала Марфенька. -- Мы не знали, что такое жизнь. Мы засохли как те цветы, которыми перекладывают книги. Была когда-то роза, но сплющилась между листами и аромат утратила, и отдаёт от неё плесенью.

-- Ну, уж достаточно. Это чересчур! -- вскричала Лиза и топнула ногой.

-- Ах, Лизи, Лизи!.. Не хочешь ли вина? Забыться! Ах, если б ты знала, какая тоска. Выпьем, Лиза... Мы дурны!

Марфенька раскупорила бутылку старого вина, захваченного ею в спальню, и густая влага наполнила два стаканчика.

Сёстры чокнулись и выпили вино как воду. Оно ударило им в голову, и виноватая и нехорошая улыбка осветила их лица.

И они снова заходили по комнате, расстёгивая на ходу кнопки и пуговки.

-- Всё-таки мы сами себе госпожи, -- решительно сказала Марфенька.

-- Царицы.

-- Скажи -- царевны.

-- Мы начинаем говорить глупости.

Они совсем разделись, и Марфенька пришла на постель к Лизе, которая бросилась поверх одеяла и положила обе ноги на спинку кровати.

-- Отчего не показывать ног? У меня удивительно красивые ноги.

В углу сияла лампадка, в спальне трепетали тени ночи.

Девушки понизили голоса. Они смеялись, и голос Марфеньки как что-то ласковое и раздражающее, нежное, злое и кошачье, вливался в слух младшей сестры.

Лиза то отворачивалась от Марфеньки, то прижималась и целовала её.

Вдруг, они начинали хохотать.

-- Раскрой окно в сад.

Лиза вскочила и раскрыла окно.

Слишком свежа была ночь. Стало так холодно в спальне, что пришлось укрыться байковым одеялом; зубы стучали у Марфеньки и у Лизы.


## XXV


-- Ты знаешь, о чём я сейчас думаю? -- спросила Марфенька после продолжительного молчания.

-- Отстань, Марфенька.

Марфенька шёпотом сказала несколько слов.

-- Боже тебя сохрани!

-- Отчего!.. Ах, какая тоска!

-- Они не нашего круга, -- продолжала старшая сестра. -- Никто им не поверит, если бы они даже стали болтать. О, Господи! И наконец... пусть. Отчего, когда мы купаемся, и на нас смотрит мельник, нам не стыдно; а когда даже урядник проезжает мимо, мы прячемся. Ну, Лиза, слышишь?

-- Я ничего не хочу слышать... Можно, впрочем, о чём угодно разговаривать...

-- Хорошо... Слушай же...

Марфенька стала шептать. Губы её тряслись. Она была страшная, безумная, бесстыдная.

-- Марфенька, ты просто дрянь! -- вскричала Лиза в ужасе.

-- Ах, ты бедная маленькая дурындочка, -- нежно сказала Марфенька и обняла сестру и заплакала.

И тогда слёзы брызнули из глаз Лизы, и вся грудь у Марфеньки стала мокрой.

Лиза ревела как маленький ребёнок, уткнув нос в грудь сестры.


## XXVI


Торговцы разделись до белья.

-- Куда мы, брат, с тобой попали? -- спросил Павел Елпидифорович.

-- Действительно, мы теперь вроде как бы два Гусака.

-- Волшебный замок и непреоборимая верность.

-- Любезные помещицы.

-- Тонкое воспитание.

-- Ничего не смыслят в вещах.

-- Тише.

-- Дуры.

-- А до чего ты хитёр, -- каким Лазарем прикинулся! Ой, быть тебе на каторге!

-- Вместе руду будем копать.

Они помолчали.

-- А и фонарик недурной.

Вукол Фалалеевич поднял глаза к потолку.

Красный фонарь висел на бронзовых цепочках и погружал комнату в красный сумрак, разделённый чёрными лучами.

-- Сколько за люстру дать?

-- Что потребуют, ей цены нет. Верно, что луи-сэз. Я такой бронзы отродясь не видывал.

-- А я такого вина не пивал.

Они осушили бутылку, помолились, улеглись и стали дремать.

Им начинали сниться фрейлины и генералы в белых париках, фарфоровые пастухи и пастушки, сторублёвки и миндалевидный хрусталь, который лился перед ними непрерывным, светозарным, ослепительным ручьём.


## XXVII


Фонарь догорел и погас.

Вероятно, он погас сам собою.

Старинное смолистое вино дало новое направление грёзам Павла Елпидифоровича.

Кровь туго струилась в его затуманенных мозгах. Ему показалось, что он не один под одеялом. Кто-то гибкий и тёплый трепетал рядом с ним.

Вакхическая мечта посетила точно также диван Вукола Фалалеевича.

Сначала он закричал:

-- Караул!

Но мечта сказала шёпотом:

-- Тише! Вы с ума сошли.

Застонали пружины старого дивана.

Когда торговцы проснулись -- поздно -- чуть не в двенадцать часов -- они посмотрели друг на друга, ощупали свои бумажники и слабо засмеялись.

-- Что тебе приснилось? -- спросил блондин охрипшим дискантом.

Павел Елпидифорович махнул только рукой и стал торопливо одеваться.


## XXVIII


Им подали завтрак в столовой. Марфенька и Лиза прислали сказать, что они не могут выйти.

Торговцы молча принялись за еду. Их сильные челюсти громко работали, и от времени до времени Сосипатров обменивался с Расторгуевым деловыми замечаниями.

Деньги за "хлам" они вручили Сергею и недодали пяти рублей.

Быстро сколотили они ящики, упаковали фарфор, люстры, книги, стоптанные башмаки, подсвечники и клистиры и отправили на железную дорогу.

Погода была как вчера. То показывалось солнце, и золотой свет прорезывался сквозь чернильные тучи, то падал дождь и на дорожках сада выбивал песчаную зыбь.

Антиквары сели в кибитку и торопливо уехали вслед за ящиками.

Сергей стоял на крыльце, приложив руку к глазам и долго смотрел им вслед.


## XXIX


Сёстры глядели друг на друга и не узнавали.

У Лизы глаза стали ещё темнее, у Марфеньки дрожала правая бровь. И теперь они не ссорились. Они чувствовали себя слабыми, томными, и у них не было желаний.

Что годами накопилось в душе, вся горечь разочарований, несбывшихся ожиданий, неудовлетворённых надежд, всё исчезло. Было что-то пустое, какая-то серая бездна развернулась перед ними, и не было страшно смотреть в неё. Они хотели бы упасть в эту бездну и умереть.

Безразличное мёртвое настроение паутиной затянуло серую бездну. Не двигались руки и ноги. Голова не болела. Вопросы роились у них, но неопределённые, туманные, на которые не было ответов, да и не хотелось отвечать.

Обед ожидал их в столовой; суп остыл; и не хотелось обедать.

И у них рождалась потребность поговорить друг с другом, но мучительная застенчивость смыкала губы.

Они насилу оделись, и им было стыдно друг перед другом; но уйти друг от друга не могли. Им было страшно заговорить друг с другом, но ещё страшнее остаться наедине.

Они вышли в сад и молча ходили по аллеям, не расставаясь.

Вдруг они услышали позади себя скрип шагов, щёгольской размеренный скрип. Шёл уравновешенный человек.

Марфенька и Лиза обернулись и на мгновение замерли от ужаса и острой боли в сердце: перед ними стоял Николай Петрович Трясогузкин.

Он как-то пошло похорошел. Новая деятельность преобразила его. В глазах его была самоуверенность, и он улыбался сёстрам.

И он шёл, и всё на нём было с иголочки, потому что Николай Петрович холил себя и любил.

-- Как я виноват, что вчера не приехал! -- вскричал он и протянул обе руки.

Он приближался с протянутыми руками.

-- Здравствуйте. Представьте, отложил на завтра отъезд. Во мне кипят гражданские чувства, и всё же отложил. Я не хотел уезжать один. Я придумал ехать всем нам втроём!

Весёлые, хитрые и счастливые огни заиграли в его глазах. Он был уверен, что обрадует сестёр.

Красивое лицо его озарилось светом себялюбивого умиления.

-- Втроём! -- повторил он значительно и, чтоб рассеять недоразумение, пояснил. -- Елизавета Константиновна -- как моя невеста, вы -- как сестра... Мы бы и повенчаться могли в Москве. А что -- хорошо я придумал?

Лиза широко раскрыла глаза и жёстко -- с ненавистью и со страхом -- посмотрела на сестру.

Марфенька схватила её за руку.

-- Кто ваша невеста?

-- Я уже сказал: Елизавета Константиновна.

-- Что ж, вы просили у неё руки? Когда?

-- Я теперь прошу. Но, Боже мой, я давно хотел предложить свою руку Елизавете Константиновне... Лизе... в надежде, что она... разрешит мне эту дерзость... и даже едва ли это дерзость... я ещё вчера хотел с этим приехать.

Он не сомневался, властно притянул к себе Лизу и, не нагибаясь, потянул её руку к губам.

Но Лиза отдёрнула руку и простонала:

-- Простите, Николай Петрович... Не хочу быть вашей женой... Отчего вы не приехали вчера?

Николай Петрович не поверил своим ушам. Он откинул назад голову и слегка побледнел.

-- Меньше всего я этого ожидал, -- произнёс он, растерявшись, -- или вы хотите отложить ответ? Но мне казалось, что если я бываю у вас и хорошо принят в вашем доме... то можно сделать предложение без особых подходов... Я не умею петь романсов... Но наконец, что такое брак? Неужели для того, чтобы жениться или выйти замуж... необходимо ждать особого настроения? Вчера или сегодня -- какая разница? Елизавета Константиновна, вы не решайте так быстро. Так нельзя. Дайте вашу руку.

-- Оставьте меня! -- злобно вскричала Лиза, заплакала и убежала.

Марфенька с пытливой улыбкой смотрела на Николая Петровича.

-- Всё-таки, мне кажется, надо немного любви, чтобы жениться, -- сухо сказала она.

-- Да я же люблю её, -- недоумевал Николай Петрович.

-- А на мне вы женились бы?

-- На вас?

Марфенька стала смеяться, и в её смехе задрожали искры истерики.

-- Это было бы очень оригинально, -- сказала она, -- имение у нас такое разорённое.

-- Послушайте, что вы меня терзаете? Вы как будто издеваетесь надо мной!

-- Но и вы послушайте, я -- старая дева... Мне... сор... тридцать восемь лет! -- всё смеясь, продолжала Марфенька.

-- Марфа Константиновна, вопрос о летах -- десятое дело. Но я ровно ничего не понимаю...

-- А ваши горничные будут меня причёсывать?

Он отступил шаг назад.

-- Ну, -- сказал он, -- вам уже насплетничали?

Это расстроило Лизу.

-- О нет, я хочу, чтоб имение осталось Лизе, если я выйду за вас замуж...

Николай Петрович развёл руками.

-- Ничего не понимаю, -- вскричал он, -- вы просто белены объелись! Обе! -- резко прибавил он.

-- Ну вот, догадались!.. -- и в горле Марфеньки заклокотала истерическая ярость. -- Если хотите знать всю правду, мы сегодня дали клятву не выходить замуж, -- объявила она и саркастически-безумно посмотрела на Трясогузкина.

-- Вы дали клятву? Конечно, бывают странные клятвы, -- со злостью сказал он, -- но нет смысла в таких клятвах. Однако я хотел бы выслушать более дельный ответ!

Страдальческая улыбка выдавилась на тонких губах Марфеньки; потом что-то жгучее пронеслось в её душе. Она готова была вцепиться ногтями в розовое лицо Николая Петровича. Высокомерно подняла она голову и проговорила, стараясь как можно язвительнее обидеть Николая Петровича:

-- Вы забыли, милостивый государь, что моя сестра принадлежит к старому дворянскому роду, а вы мещанин -- Тря-со-гуз-кин!

Николай Петрович выпрямился.

-- Ваше дворянство -- хлам, и цена ему -- грош, -- грубо сказал он, повернулся и ушёл своей размеренной поступью уравновешенного человека.

-- Ну и чёрт с вами, -- проворчал он, садясь в экипаж.

Он как всегда оглянулся на старинный дом с его стройными белыми колоннами и лепными украшениями над окнами.

Острая ревность ущипнула его за сердце.

"Этакое имение, -- сделав гримасу, подумал он, -- пятьсот десятин, какая усадьба... Ах, дуры, дуры! Неужели ж никто не приберёт вас к рукам?"

Ему сделалось тошно, засосало под ложечкой, что-то вроде зубной боли заныло в его челюстях. Он достал крепкую сигару и поскорей закурил.


## XXX


Алым костром пылал закат. Над ним вытягивались как пиявки чёрные тучи. Потом они превратились в процессию медведей, ставших на задние лапы, в дремучий лес, в караван верблюдов, в поезд с чёрным дымом, обращённым назад. Розовый воздух струился в раскрытые окна.

Печально ходили Марфенька и Лиза по залу, и тёмно-голубые тени их, переламываясь, скользили по жёлтым стенам, на которых ещё вчера висели портреты екатерининских вельмож и фрейлин.

Многого не стало в старинном доме. На месте портретов торчали только гвозди, висела разорванная паутина, и здесь, и там была обита штукатурка. Быстрым сумраком окутывался ограбленный дом.


--------------------------------------------------------------


Источник текста: Ясинский И. И. Плоское. -- СПб: Типография товарищества "Труд", 1910. -- С. 16..

OCR, подготовка текста: Евгений Зеленко, июль 2013 г.

Оригинал здесь: Викитека.