# Чертово болото

Риджуэлл Каллум

The Devil's Keg, or The Story Of The Foss River Ranch.

Перевод Эмилии Пименовой (1927).

## Ридгуэлл Кэллэм


## Чертово болото


## Глава I. Бал в клубе поло


Это было собрание, блестящее во всех отношениях. Зал был декорирован с величайшим искусством, все присутствовавшие были безупречно одеты. Цвет лица у них был темный или светлый, смотря по происхождению, но все отличались безукоризненными манерами. Тут собрались все представители богатства и моды фермерского светского общества в западной Канаде.

Это был годовой бал клуба поло, и в глазах жителей Кал форда он имел первостепенное общественное значение.

-- Дорогая моя миссис Аббот, я совершенно не в состоянии судить об этом! -- сказал Джон Аллондаль, один из самых уважаемых фермеров округа, в ответ на какое-то замечание, сделанное ему его собеседницей. Он облокотился на спинку кресла, в котором сидела старая леди и, улыбаясь, смотрел на группу молодежи, стоявшей в противоположном конце комнаты. -- Джеки одна из тех молодых девушек, которые обладают настолько сильным характером, что обыкновенный мужчина не может подчинить их своему влиянию... да, я знаю, что вы хотите сказать, -- прибавил он, заметив ее изумленный взгляд. -- Это правда, я ее дядя и опекун, но, тем не менее, я не могу и помышлять о том, чтобы вмешиваться в ее дела и руководить ее поведением. Она всегда поступит по-своему.

-- Тогда я могу только сказать на это, что ваша племянница несчастная девушка, -- возразила миссис Аббот с некоторой язвительностью. -- Сколько ей лет?

-- Двадцать два, -- последовал ответ.

Джон Аллондэль, или Джон "Покер", как его называли в поселке Фосс Ривер вследствие его пристрастия к игре в покер, продолжал смотреть с улыбкой на группу молодых людей, но вдруг на его лице появилось выражение не то беспокойства, не то страха. Слова его собеседницы невольно заставили его вспомнить о той ответственности, которая лежала на нем.

-- Двадцать два, -- повторила миссис Аббот, -- и нет около нее ни одного родного человека, кроме дяди, доброго, но совершенно не могущего нести на себе ответственности. Да, эту девочку приходится жалеть, Джон!

Старый Джон глубоко вздохнул. Он нисколько не обиделся на резкие слова миссис Аббот, но лицо его омрачилось, и внимательный наблюдатель мог бы подметить легкое подергивание его правой бронзовой щеки, как раз под глазом, в ту минуту, когда он снова взглянул на группу молодых людей, с бронзовыми лицами, щегольски одетых, которые окружали красивую молодую девушку. Она была брюнетка, с темным цветом лица несколько восточного типа, с черными, как вороново крыло, волосами, свернутыми большим узлом на затылке. Черты ее лица не обладали правильностью, присущею восточному типу, а большие, темно-серые глаза как будто даже совсем опровергали ее восточное происхождение. Они были очень красивые и смелые, точно скрывавшие в своей глубине целый мир добра и зла.

Заиграла музыка, и девушка вышла из группы своих поклонников под руку с высоким, светловолосым молодым человеком и завертелась среди танцующих пар.

-- С кем это она танцует теперь? -- спросила миссис Аббот. -- Я не заметила, как она вышла с ним, потому что смотрела на мистера Лаблаша, который стоял в одиночестве, в дверях. У него был такой вид, точно ему кто-то нанес только что большую обиду. Поглядите, как он смотрит на танцующих!

-- Джеки танцует с Биллем, которого здесь называют лордом. Ведь вы же знаете его? -- отвечал Джон рассеянно. -- Да, вы правы, Лаблаш выглядит далеко не весело. Я думаю, что как раз теперь стоило бы предложить ему сыграть партию в покер, в курительной комнате!

-- Ничего подобного! -- воскликнула миссис Аббот, с настойчивостью старого друга. -- Подождите, я ведь еще не кончила своего разговора с вами. Я хочу сказать вам, что нахожу в высшей степени странным обычай, существующий у вас -- жителей прерии, -- давать друг другу какие-то прозвища. Зачем, например, почтенного Вильяма Беннингфорда вы величаете лордом, а вашу премилую племянницу, у которой есть такое красивое имя, как Джонкина, все мужчины, на расстоянии ста миль в окружности от Калфорда, называют попросту "Джеки". Мне все это кажется и нелепым, и в высшей степени вульгарным!

-- Может быть, вы правы, дорогая моя, но изменить обычаи прерии вы не в состоянии. Заставить жителя прерии называть других людей их собственными законными именами так же трудно, как изменить течение нашей реки Фосс Ривер ранней весной, когда она разливается широким потоком. Например, слышали ли вы когда-нибудь, чтобы ко мне обращались иначе, чем с именем "Джона Покера?"

Миссис Аббот взглянула на него с усмешкой.

-- Ну, в вашем прозвище, Джон, есть все-таки известный смысл, -- возразила она. -- Человек, который проводит все свое время в очаровательной, но унижающей игре, называемой покером, не заслуживает лучшего прозвища.

Джон Аллондэль. прищелкнул языком. Он всегда таким образом выражал свое раздражение. Выпрямившись, он оглядел комнату, словно отыскивая кого-то. Джон был высокий, хорошо сложенный человек, очень бодрый, несмотря на то, что ему было далеко за пятьдесят лет и у него были седые волосы и лысина на макушке головы. Тридцать лет фермерской жизни не изменили его осанки и манер, приобретенных им раньше. Свободная жизнь в прерии отражалась в свежести его лица и непринужденности его обращения. Во всяком случае, несмотря на его возраст, его наружность была настолько внушительной, что он не мог пройти незамеченным.

Миссис Аббот была женой доктора в поселке Фосс Ривер и знала Джона Аллондэль с первых дней его появления в этой местности. Его ферма впоследствии стала известна под названием "Фосс Ривер Ганс", она занимала одно из первых мест, и Джон считался среди скотоводов самым значительным и опытным. С миссис Аббот его связывала тесная дружба, хотя они представляли прямую противоположность друг другу по своему характеру и склонностям. Она обладала практическим здравым смыслом и в высокой степени развитым чувством долга, он же был всецело под властью импульсов и одной весьма вредной склонности, а именно пристрастия к картам и вину. Упрямство заменяло ему силу воли.

Музыка прекратилась, и вдоль стен снова появились ряды отдыхающих танцоров, разгоряченных и тяжело дышащих, обмахивающихся веерами и платками. Но лица у всех были веселые и оживленные. Джон Аллондэль, взглянув на них, вдруг увидал того, кого искал, и тотчас же, извинившись перед Миссис Аббот, прошел через залу, как раз в тот момент, когда его племянница, под руку с Беннингфор-дом, подошла к миссис Аббот, с нескрываемым восхищением посмотревшей на раскрасневшееся личико молодой девушки.

-- Ну что, Джокина, ты довольна вечером? -- ласково спросила ее миссис Аббот.

-- О да, тетя Маргарет! -- воскликнула Джеки. Она всегда называла ее тетей, и хотя и не была в родстве с нею, но очень любила ее.

-- Ты так много танцевала и, должно быть, устала, мое дитя. Посиди тут возле меня, -- сказала миссис Аббот, указывая на стул.

Джеки уселась, а Беннингфорд стал позади нее и начал обмахивать ее веером.

-- Знаете, тетя, -- воскликнула Джеки, -- я ведь задалась целью протанцевать все танцы, которые помечены в программе. Не пропустить ни одного! Поэтому я думаю, что не должна тратить времени на отдых и на свою кормежку, не правда ли?

Миссис Аббот взглянула с забавным испугом на молодую девушку, глаза которой блестели под влиянием сильного возбуждения.

-- Мое дорогое дитя, зачем ты так грубо выражаешься? Это просто ужасно!

Беннингфорд улыбнулся, прикрываясь веером.

-- Ах, тетечка, извините! Я всегда забываю, -- сказала молодая девушка, тоже улыбаясь. -- Я никак не могу отделаться от привычек прерии... Знаете, сегодня вечером старый Лаблаш чуть не довел меня до бешенства. Я невольно опустила руку, ища в кармане свой револьвер, забыв о том, что я в бальном платье. Я была почти разочарована, ощутив под рукой только мягкий шелк... Да, я думаю, что не гожусь для городской жизни. Я -- девушка прерий, вскормлена их воздухом и цивилизованная невозможно... Билль, перестаньте махать веером.

Билль чуть-чуть усмехнулся и тотчас же, сложив веер, слегка поклонился. Он имел вид хорошо воспитанного человека.

-- Бесполезно заставлять Джеки подчиняться требованиям общества и его предписаниям. Джеки -- свободное дитя прерий, -- заметил он миссис Аббот несколько утомленным голосом. -- Вы знаете, я предложил ей мороженого, а она ответила, что льду достаточно у них на ферме в это время года и прохлаждаться еще больше ей не нужно!

Говоря это, Билль пожал плечами и весело рассмеялся.

-- Еще бы! -- воскликнула девушка. -- Разве я за этим приехала сюда? Я хочу танцевать!.. Однако, тетечка, где же дядя? Куда он ушел? Он так быстро удалился, когда увидел нас, точно не хотел с нами встретиться.

-- Я думаю, ему захотелось сыграть партию в покер, дорогая моя, поэтому он...

-- Это значит, что он пошел к этому отвратительному человеку, к Лаблашу! -- с раздражением заметила Джеки.

Ее прелестное личико покрылось краской гнева, но в глазах светилась тревога.

-- Если он должен непременно играть в карты, то пусть играл бы с кем-нибудь другим, а не с Лаблашем, -- добавила она.

Билль оглядел комнату и тотчас же заметил, что Лаблаш тоже исчез из нее.

-- Видите ли, Лаблаш выиграл много денег со всех нас. Естественно, что вашему дяде захотелось отыграться, -- возразил Беннингфорд спокойно, как бы оправдывая Джона Аллондэля.

-- Да, я знаю. Ну, а вы? Разве вы тоже хотите отыграться? -- резко спросила девушка.

Беннингфорд пожал плечами.

-- До сих пор я не имел этого удовольствия, -- ответил он.

-- И насколько я знаю Лаблаша, вы никогда не отыграетесь у него, -- вмешалась миссис Аббот. -- Он нелегко расстается с деньгами. Во дни наших дедов всякая смелая игра считалась принадлежностью джентльмена, и если б вы с Джоном жили тогда, то добивались бы престола.

-- Или попали бы на большую дорогу, -- возразил Беннингфорд. -- Но вы знаете, что и там надо было оставаться джентльменом.

Он усмехнулся со своей обычной ленивой манерой. Его смелые, проницательные серые глаза были полузакрыты веками, точно ему лень было приподнять их. Он был красив, но усталое, скучающее выражение его было в резком контрасте со всей его мужественной наружностью. Миссис Аббот внимательно следила за ним и думала, что маска равнодушия и апатии, которую он всегда носит на своем лице, скрывает его истинную натуру. Джеки тоже, вероятно, имела о нем собственное мнение, и как бы то ни было, но в ее дружеских чувствах к нему нечего было сомневаться, а он никогда и не пытался скрывать своего восхищения ею.

Женщина часто бывает гораздо наблюдательнее, чем это обыкновенно думают, и может правильнее судить о людях. Мужчина большею частью судит о человеке на основании тех его умственных качеств и особенностей темперамента, которые бросаются в глаза. Женщина же прежде всего ищет то неопределенное, что скрывается в глубине души человека и служит основой его поступков. Возможно, что Джеки и миссис Аббот увидали за маской скуки и равнодушия на лице Беннингфорда нечто заслуживающее их внимания, и каждая по-своему питала расположение к этому молодому фермеру, очевидно, выросшему среди другой обстановки.

-- Хорошо вам здесь сидеть и читать наставления и порицать наши поступки, -- сказал Беннингфорд. -- Но мужчине нужно что-нибудь возбуждающее. Жизнь становится бременем для человека, который ведет надоедливо однообразное существование в ранчо. В течение первых лет он с этим мирится и даже находит некоторое развлечение в изучении фермерского дела, в занятии скотоводством и наблюдении за стадами. Все это может быть занимательно в течение некоторого времени. Обуздание диких лошадей, охота доставляют мужчине те сильные ощущения, в которых он нуждается. Но в конце концов все это приедается, теряет свою прелесть, он начинает скучать. В прерии ничего другого не остается, как только пить и играть в карты. Первое для меня невозможно. Пьянство унижает, расслабляет человека. Оно действует только на известные чувства и не доставляет ему тех сильных ощущений, в которых он так нуждается, чтобы жизнь в прерии стала сносной для него. И вот мы садимся за зеленый стол и снова начинаем жить...

-- Вздор! -- решительно заявила миссис Аббот.

-- Билль, вы заставляете меня смеяться! -- воскликнула Джеки, с улыбкой взглядывая на него. -- Все ваши аргументы так характерны для вас! Я же думаю, что не что иное, как простая беспечность и лень заставляют вас просиживать все ночи за карточным столом и отдавать свои доллары этому... этому Лаблашу! Сколько вы проиграли ему за эту неделю?

Беннингфорд с хитрой улыбкой посмотрел на нее.

-- Я купил за хорошую цену семь вечеров сильных ощущений, -- отвечал он.

-- А это означает?

Молодая девушка с некоторой тревогой заглянула ему в глаза.

-- Я получил удовольствие, -- сказал он.

-- Да... но какой ценой?

-- Ах, вот идет ваш партнер для следующего танца, -- сказал Беннингфорд, продолжая улыбаться. -- Музыка уже началась.

К ним подходил широкоплечий человек, цвет лица которого указывал на жизнь в прерии.

-- Алло, Пиклье! -- приветствовал его Беннингфорд, поворачиваясь к нему и игнорируя вопрос Джеки. -- Ведь вы, кажется, говорили, что не будете на балу?

-- Да, я не хотел сначала, -- отвечал тот, которому дали прозвище "Пиклье" (Пикули). -- Но мисс Джеки обещала мне два танца, -- продолжал он с сильным ирландским акцентом. -- Это решило дело. Как вы поживаете, миссис Аббот?.. Ну что же, мисс Джеки, ведь уже полтанца прошло!

Девушка встала и, положив руку на плечо своего кавалера, все-таки обернулась к Беннингфорду и еще раз спросила:

-- Сколько?

Беннингфорд пренебрежительно пожал плечами и ответил с прежней усталой улыбкой:

-- Три тысячи долларов.

Джеки понеслась в вихре вальса. Несколько времени миссис Аббот и Беннингфорд следили глазами за ее стройной фигурой, мелькавшей среди групп других танцоров, потом миссис Аббот повернулась, вздохнув, к своему собеседнику. Она с какой-то особой нежностью смотрела на него, и ее доброе сморщенное лицо имело печальное выражение.

-- А вы разве не будете танцевать? -- спросила она.

-- Нет, -- рассеянно ответил он. -- Я думаю, что с меня довольно.

-- Тогда сядьте вот тут и постарайтесь развеселить старушку.

Беннингфорд улыбнулся, садясь возле нее, и шутливо проговорил:

-- Я думаю, что вы не нуждаетесь в этом, тетя Маргарет. В числе ваших многих очаровательных качеств ваша веселость занимает не последнее место... Не правда ли, Джеки очень мила сегодня?

-- Сегодня? Она мила всегда!

-- Да... конечно... Но Джеки становится еще прелестнее, когда бывает так оживлена, как сегодня. Даже трудно представить себе это, когда знаешь ее так, как знаем мы! Она увлекается танцами, точно девочка, только что выпущенная из школы.

-- Но отчего же ей и не увлекаться танцами? Ведь так мало веселья в ее жизни! Она сирота, ей только двадцать два года, и вся забота о ранчо ее дяди лежит всецело на ней. Она живет в настоящем осином гнезде, окруженная плутами и...

-- Игроками, -- добавил спокойно Беннингфорд.

-- Да, игроками! -- подтвердила тетя Маргарет вызывающим тоном. -- И каково ей чувствовать, что, несмотря на всю ее борьбу и усилия и без всякой вины с ее стороны, ферма должна неизбежно перейти в руки человека, которого она ненавидит и презирает.

-- ...Но который, очевидно, влюблен в нее, -- подхватил Беннингфорд, как-то странно кривя губы.

-- Ну, какие удовольствия имеет бедняжка? -- воскликнула миссис Аббот с раздражением. -- Право же, как ни люблю я Джона, а порой я готова была бы поколотить его?..

-- Бедный старый Джон! -- проговорил Беннингфорд. Его насмешливый тон не понравился миссис Аббот, но она не могла долго сердиться на тех, кого она любила.

-- Джон "Покер" ведь любит свою племянницу. Нет ничего такого, чего бы он не сделал для нее, если бы был в силах, -- сказал Беннингфорд, видя, что его собеседница молчит.

-- Тогда пусть он бросит покер. Ведь это же разрывает ее сердце! -- сказала с досадой миссис Аббот.

Глаза старой леди все еще сверкали гневом. Но Беннингфорд ничего не отвечал в течение нескольких минут, и лоб у него слегка наморщился. Наконец он заговорил с большой решительностью:

-- Невозможно, моя дорогая леди, совершенно невозможно! Можете вы помешать Фосс Риверу замерзать зимой? Можно разве заставить Джеки не употреблять жаргона прерий? Может ли Лаблаш перестать наживать деньги? Ничего не может изменить положения вещей в Фосс Ривере, и Джон будет продолжать играть в покер, даже на краю гроба.

-- Мне кажется, что вы сами поощряете его к этому, -- сказала миссис Аббот, все еще недовольным тоном.

-- Может быть, -- лениво согласился Беннингфорд. Его забавляло негодование старой леди и трогала горячность, с которой она защищала интересы Джеки.

В этот момент какой-то пожилой человек, пробираясь среди танцующих, подошел к миссис Аббот.

-- Уже поздно, Маргарет, -- сказал он. -- Говорят, поднялся сильный ветер, и наши наблюдатели погоды предсказывают снежную бурю.

-- Это меня нисколько не удивит, -- заметил Беннингфорд. -- Уже два дня тому назад появились зловещие признаки... Пойду, узнаю, что скажет Джеки, и тогда разыщу старого Джона.

-- Да, да, пожалуйста! Только бы нас не захватила снежная буря! -- воскликнула боязливо миссис Аббот. -- Если я чего-нибудь боюсь на свете, так это именно этих ужасных снежных ураганов. А ведь нам надо проехать тридцать пять миль!

Доктор Аббот улыбнулся своей жене, успокаивая ее, но его лицо все же выражало некоторую тревогу, когда он повернулся к Беннингфорду, говоря:

-- Поторопитесь, дружище. А я пойду посмотрю, где наши сани. Вы можете немного преувеличить опасность, чтобы уговорить их, -- прибавил он вполголоса, -- но во всяком случае мы должны сейчас же выехать. Буря несомненно приближается.

Через несколько минут Беннингфорд вместе с Джеки отправился в курительную комнату, где играли в карты, но по дороге, на лестнице, они встретили Джона Аллондэля. Он возвращался в бальный зал.

-- А мы шли за тобой, дядя! -- воскликнула Джеки. -- Нам сказали, что поднялся сильный ветер.

-- Как раз я и шел сказать тебе это, дорогая моя, -- сказал Джон. -- Нам надо сейчас же отправляться. Где тетя Маргарет?

-- Она готова, -- отвечал спокойно Беннингфорд. -- Хорошая была игра?

Бронзовое лицо старого Джона расплылось в довольную улыбку.

-- Очень недурно, дружок, очень недурно! -- проговорил он веселым тоном. -- Освободил Лаблаша от пятисот долларов! У меня была хорошая карта на руках.

Старый Джон, по-видимому, совсем позабыл в эту минуту о своих недавних крупных проигрышах, так обрадовал его выигрыш каких-то жалких пятисот долларов в этот вечер.

Но Джеки была довольна, и даже у равнодушного Беннингфорда вырвался вздох облегчения.

-- Ну, милый дядюшка, едем же скорее! -- заторопила старика Джеки. -- Я думаю, что ни у кого нет желания быть застигнутым ураганом. Пожалуйста, Билль, проводите меня в гардеробную.


## Глава II. Снежный ураган и его последствия


В общем Канада может похвастаться самым здоровым климатом на свете, несмотря на две крайности: жару и холод. Но все же зимой ее поражает временами бедствие в виде страшного снежного урагана, налетающего с востока, мчащегося к западу и несущего с собой смерть и разрушение.

Чтобы понять тот панический страх и поспешность, с которой жители поселка Фосс Ривера покинули бальный зал и бросились разыскивать свои сани, надо было бы прожить хоть одну зиму в западной Канаде. Читатель, сидящий в теплой уютной комнате и никогда не испытавший канадской зимы, даже представить себе не может страшного снежного урагана, одно упоминание о котором наводит ужас, в особенности на женщин, проживших большую часть своей жизни у Скалистых гор в Канаде. Это не простая буря, -- тут идет борьба на жизнь и смерть во время безжалостного урагана, самая ужасная, какая только бывает на свете. Откуда приносится эта буря и почему -- никто сказать не может. Метеорологи стараются объяснить причины ее появления, но все приводимые ими доказательства нисколько не убедительны для жителя прерий, и это потому, что буря налетает не сверху и не из какого-нибудь определенного направления. И она бывает только зимой. Ветер дует со всех концов сразу. Снег не падает сверху, а движется какая-то серая, тусклая стена, которая поднимается над снежной поверхностью земли, окружает со всех сторон ослепленного путника. Вытянув свою руку при дневном свете, он не может разглядеть даже кончиков своих толстых меховых перчаток. Резкий холод, в соединении с беспощадной силой ветра, окончательно лишает путника возможности бороться и двигаться вперед. Он погиб и медленно и постепенно замерзает в снежной пустыне.

Когда сани, в которых сидели жители Фосс Ривера, выехали за пределы Калфорда, то ни у кого из сидящих уже не оставалось никаких сомнений, что буря надвигается. Сильные порывы ветра поднимали целые вихри снежной пыли, крутящейся в воздухе и образующей сероватый туман, сквозь который с трудом пробивался лунный свет. Мельчайшие снежные кристаллы, бросаемые вихрем в лицо и коловшие его, как бесчисленные иглы, -- все это были верные предвестники приближающегося урагана.

Беннингфорд и Джеки занимали переднее место в санях. Беннингфорд правил быстро мчавшейся упряжкой вороных лошадок, составлявших гордость их владельца, Джона Аллондэля. Сани были открытые, как все канадские сани. Миссис Аббот и доктор сидели спиной к Джеки и Беннингфорду, а Джон Аллондэль занимал в одиночестве заднее сиденье, прямо лицом к ветру. Надо было проехать эти тридцать пять миль, отделяющие Калфорд от Фосс Ривера, прежде чем окончательно разыграется ураган, и поэтому Беннингфорд гнал лошадей изо всех сил.

Фигуры путников едва можно было различить, так плотно они были закутаны в меха. Большие бобровые шапки почти скрывали их лица, и Джеки, сидевшую молча возле своего спутника, можно было бы принять за безжизненную кучу меха, до такой степени она исчезала в складках своего широкого мехового плаща. Единственным признаком жизни было то, что она изредка поворачивала голову, чтобы посмотреть, как быстро настигает их буря,

Беннингфорд, между тем, казался равнодушным. Его глаза были неподвижно устремлены на дорогу, а руки, в тяжелых меховых рукавицах, крепко держали вожжи. Но лошадей не надо было понукать. Это были горячие кони. Ноздри у них раздувались, с шумом втягивая резкий ночной воздух, и они мчались как вихрь, что действовало ободряющим образом на сидящих в санях. В другую погоду эти прекрасные вороные кони пробежали бы все расстояние в три часа.

Колокольчики саней мелодично звенели под аккомпанемент стука лошадиных копыт на твердой снежной почве. Лошади взбирались по длинному подъему, который должен был вывести их из долины, где лежал Калфорд.

Джеки выглянула из складок меха, закрывавшего ее шею и уши, и сказала Беннингфорду:

-- Она (буря) настигает нас...

-- Да, я знаю, -- ответил он спокойно.

Беннингфорд понимал, что она говорила о буре. Он крепко стиснул губы, что было у него всегда доказательством сильного волнения.

-- Я думаю, что нам не удрать от нее, -- проговорила Джеки с убеждением.

-- Да, -- согласился Беннингфорд.

-- Не лучше ли нам повернуть на дорогу в форт Нортон? -- прибавила Джеки. -- Старый Джо был бы рад оказать нам приют...

Беннингфорд ничего не отвечал. Он только слегка хлопнул вожжами, и лошади помчались с удвоенной скоростью. Но ветер, предвещавший приближение урагана, становился все сильнее и сильнее. Луна скрывалась за густой завесой тумана, и снег, который несся тучей, ударял, как мельчайший песок, в лицо путников.

-- Я думаю, что еще час мы можем выдержать, Билль, -- сказала девушка. -- Потом будет трудно. Как вы думаете, можем мы доехать до Нортона в этот промежуток времени? Ведь это добрых шестнадцать миль!

-- Я попытаюсь, -- был короткий ответ.

С минуту они молчали. Беннингфорд вдруг нагнул голову вперед. Ночь становилась чернее, ц он лишь с трудом мог держать глаза открытыми под бушующими ударами хлеставшего в лицо снега.

-- Что это? -- вдруг спросила Джеки. Присущий ей, как жительнице прерий, инстинкт заставил ее насторожиться.

-- Кто-то едет впереди нас, -- отвечал Беннингфорд. -- Дорога сильно испорчена во многих местах. Держитесь крепче, я хочу настигнуть их.

Он хлестнул бичом по лошадям, и через минуту лошади уже мчались по опасной дороге. Скорость езды все увеличивалась. Ветер завывал, и разговор стал невозможен. Можно было обмениваться только короткими, отрывистыми фразами. Сани достигли уже возвышенной ровной поверхности прерий, где перед ними расстилалось широкое открытое пространство.

-- Холодно? -- почти крикнул Беннингфорд, обращаясь к Джеки.

-- Нет, -- последовал спокойный ответ.

-- Прямой спуск... Я предоставляю им свободу...

Он говорил о лошадях. Дорога была хорошо известна, и Джеки и они никакого страха не чувствовали.

-- Пустите их! -- сказала Джеки.

Лошади понеслись вскачь. Угрюмый, серый мрак покрывал все кругом, и только фонари саней слегка освещали дорогу. Это была ужасная ночь, и с каждой минутой она становилась страшнее. Вдруг Беннингфорд снова заговорил:

-- Я бы хотел, чтобы других не было, с нами, Джеки!

-- Почему?

-- Потому что я мог бы пустить лошадей еще быстрее...

Он не успел договорить. Сани подскочили и чуть-чуть не перевернулись. Кончать свою фразу ему не пришлось.

-- Да, я поняла, Билль, -- проговорила Джеки. -- Не надо слишком много предоставлять случаю. Убавьте немного скорость. Они ведь не так молоды, как мы... не лошади, а те другие!..

Беннингфорд засмеялся. Джеки была спокойна. Слово страх было ей совершенно неизвестно. Такого рода поездка не была для нее новостью. Все это она уже испытывала не раз. Однако возможно, что полное отсутствие всякой тревоги зависело у нее оттого, что она хорошо знала человека, держащего концы вожжей в своих руках. Беннингфорд славился во всем округе как самый бесстрашный и самый искусный возница. Он скрывал под покровом беспечности и равнодушия непоколебимую силу воли и энергию, о которой догадывались лишь очень немногие.

Некоторое время оба молчали. Минуты быстро летели, так что незаметно прошли полчаса. Кругом была уже непроницаемая тьма. Ветер рвал со всех сторон, и сани были как будто центром его яростной атаки. Облака снега, поднимающиеся снизу, ослепляли и становились с каждой минутой гуще, так что являлись уже серьезным препятствием для бегущих лошадей. Еще несколько минут -- и люда, сидящие впереди, должны будут признать, что дальнейшее движение невозможно. Беннингфорд правил, руководствуясь лишь своим инстинктом жителя прерии, так как рассмотреть дорогу было невозможно. Он даже не видел голов своих лошадей, не только дорожных столбов.

-- Мы проехали школьный дом, -- сказала наконец Джеки.

-- Да, я знаю, -- отвечал Беннингфорд.

Странный это был инстинкт, присущий мужчинам и женщинам в прерии! Ни тот, ни другая не видели никакого школьного дома, ни даже никаких признаков, указывающих его местонахождение. Но оба с достоверностью знали, что проехали его.

-- Полмили до Троут Крика. Две мили до Нортона. Сможем ли мы их проехать, Билль?

Слова эти были произнесены спокойно, но в этом вопросе заключался великий смысл. Потерять дорогу теперь было бы бесконечно опаснее, чем заблудиться в песчаных пустынях Африки. Этот резкий ветер и ослепляющий снег несли с собой смерть. Стоило только сбиться с пути, и в два-три часа все было бы кончено!

-- Да, -- коротко ответил Беннингфорд. Он еще крепче сжал губы и то и дело снимал ледяные кристаллики со своих ресниц. Лошадей он уже совсем не мог разглядеть.

Сани катились по крутому склону, и оба знали, что они спускаются к ручью. У самого ручья они остановились и это была первая остановка с того момента, как они покинули Калфорд, Джеки и Беннингфорд соскочили с саней, и каждый из них знал, без всяких слов, что надо делать. Джеки, взяв вожжи, прошла кругом лошадей, а Беннингфорд стал искать дорогу, которая тут сворачивала вверх по течению ручья, по направлению к Нортону. Через минуту он вернулся.

-- Лошади в порядке? -- спросил он.

-- Совершенно.

-- Ну, влезайте!

Он и не подумал помочь девушке взлезть в сани. Никакой европейской вежливости и услужливости не было и в помине. Они просто обменялись словами, как два человека, понимающие, в чем дело. Ведь оба были детищами прерии!

Беннингфорд сдержал лошадей и заставил их идти шагом до поворота, и когда наконец выехали на настоящую дорогу, то предоставил лошадям свободу, и они опять понеслись.

-- Все благополучно, Джеки, -- сказал он, когда лошади рванули вперед.

Через несколько минут сани уже подъезжали к Нортону, но было так темно и снежный туман был такой густой, что только двое сидящих впереди могли благодаря своей изощренной наблюдательности и острому зрению разгадать очертания дома.

Джон Аллондэль и доктор помогли старой леди вылезти из саней в то время, как Джеки и Беннингфорд сдерживали лошадей. Несмотря на холод, пар поднимался от лошадей. В ответ на громкий стук в ворота в окнах показался свет, и "солдат" Джо Нортон открыл наконец двери.

Несколько мгновений он простоял в дверях с некоторым сомнением, вглядываясь в бурную ночную темноту. Поднятый в руке фонарь освещал его старое сморщенное лицо, когда он с удивлением посмотрел на посетителей.

-- Эй, Джо, впусти же нас! -- воскликнул Аллондэль. -- Мы почти до смерти замерзли...

-- Ах, это вы!.. Идите, идите скорее! -- вскричал старик, узнавший наконец голос Джона Аллондэля. -- И вы путешествуете в такую страшную ночь?.. О господи!.. Входите же в дом!.. Молчать, Хуски! -- крикнул он большой овчарке, которая неистово лаяла и бросалась.

-- Погоди, Джо, -- сказал Джон Аллондэль. -- Проводи раньше наших дам в дом, а мы должны позаботиться о лошадях.

-- Не беспокойся, дядя, -- вмешалась Джеки. -- Мы уже их распрягли. Билль отвел лошадей прямо в конюшню.

Все вошли в комнату, и старый Нортон тотчас же подбросил угли в печь и принялся раздувать их. В то время, как он занимался этим, Джон Аллондэль взял фонарь и отправился в конюшню, чтобы помочь Беннингфорду. Когда огонь запылал, Джо Нортон вернулся к своим гостям.

-- Боже мой, когда я только подумаю, что вы, миссис Аббот, и вы, мисс Джеки, были в пути в такую страшную погоду! -- воскликнул он. -- Я сейчас позову свою старуху... Эй, Молли! -- крикнул он в дверь. -- Иди сюда скорее! Помоги этим дамам. Они укрылись тут от бури. Счастье, что они добрались сюда в этакую ночь!..

-- О нет, не беспокойте ее, Джо! -- воскликнула миссис Аббот. -- Ведь час уже очень поздний! Мы тут отлично устроимся возле печки.

-- Конечно, конечно! -- весело проговорил старик. -- Но я-то не могу на это согласиться. Если кто-нибудь из вас замерз, то неужели он уляжется в снег, чтобы оттаять!.. -- И он рассмеялся.

-- Но, кажется, никто из нас еще не замерз. Мы ведь старые воробьи! -- сказала Джеки, тоже смеясь. -- А вот и миссис Нортон!..

Снова начались горячие приветствия, и обеих дам почти насильно увели в единственную плохонькую спальню, которой Мог похвастаться Нортон.

Между тем Джон Аллондэль и Беннингфорд вернулись в дом, и, пока миссис Аббот и Джеки снимали свою меховую одежду, пропитанную тающим снегом, жена Нортона принялась готовить простой, но обильный и горячий ужин в своей кухне. На дальнем северо-западе Канады гостеприимство было обязательным.

Когда ужин был готов, путешественники уселись за стол. Никто не чувствовал голода, -- ведь было уже три часа утра! -- но все знали, что отказываться от ужина было нельзя, так как это огорчило бы старых добрых хозяев и они подумали бы, что их радушное гостеприимство было недостаточно выражено.

-- Что заставило вас пускаться в такую ночь? -- Спросил старый Нортон, угощая мужчин горячим пуншем с виски. -- Наверное вы не поехали бы в Фосс Ривер в такую бурю?

-- Мы думали, что успеем добраться до места раньше, чем разразится буря, -- сказал доктор Аббот. -- Нам не хотелось застрять в городе и сидеть точно в клетке два или три дня. Вы ведь знаете, каковы эти ураганы! Вам тоже придется терпеть нас здесь по крайней мере сорок восемь часов!

-- Буря все усиливается, доктор, -- заметила Джеки, принимаясь за горячий суп. Лицо у нее горело от ветра и снега, но она казалась еще красивее, и ночное путешествие, по-видимому, не причинило ей никакого вреда.

-- Да, буря усиливается, -- пробормотал старый Нортон, -- усиливается...

-- Она достаточно сильна, чтобы заставить и еще кого-то другого искать убежища в вашем гостеприимном доме, Джо, -- перебил его Беннингфорд. -- Я слышу звон колокольчиков сквозь завывание ветра. Звон их слишком нам знаком.

Все прислушались.

-- Это, наверное... -- сказал Джон Аллондэль и запнулся.

-- Наверное, Лаблаш! -- подхватила Джеки. -- Я готова побиться об заклад!

В маленькой уютной кухне воцарилось молчание. Судя по выражению лиц сидящих за столом, у всех в эту минуту мелькнула одна и та же мысль.

Лаблаш, -- если это был он, -- не мог рассчитывать на такой же радушный прием, какой был оказан первым посетителям. Нортон первый нарушил молчание.

-- Черт бы его побрал! -- воскликнул он. -- Извините меня, но, право же, я иногда не могу совладать со своими чувствами. Я не люблю Лаблаша... Я даже просто ненавижу его!..

Лицо его выразило сильнейшую досаду. Он вскочил и направился к дверям, чтобы выполнить долг гостеприимства, обязательный в прерии для всех.

Когда двери за ним закрылись, доктор Аббот заметил смеясь:

-- Лаблаш, по-видимому, не пользуется здесь популярностью.

Все промолчали. Наконец Джон Аллондэль сказал, обращаясь к мужчинам:

-- Мы должны пойти и помочь ему управиться с лошадьми.

Он просто высказал свое мнение. Беннингфорд кивнул головой, и тотчас же они втроем направились к выходу.

Когда они скрылись за дверью, Джеки обратилась к миссис Аббот и миссис Нортон.

-- Если это Лаблаш, то я ухожу спать! -- сказала она решительно.

-- Ведь это будет не совсем вежливо и... неразумно, -- заметила миссис Аббот.

-- О, милая тетя, не говорите мне ни о вежливости, ни о благоразумии! А вы что скажете, миссис Нортон?

-- Как хотите, мисс Джеки. Я проведу вас, -- отвечала старушка.

-- Прекрасно. Пусть мужчины занимают его! -- воскликнула Джеки.

Снаружи уже слышался голос Лаблаша. У него был слегка хриплый, гортанный голос, режущий ухо. Миссис Аббот переглянулась со старухой Нортон, и та кивнула ей головой, улыбаясь. Затем она пошла вслед за Джеки по лестнице, которая вела из кухни в верхние комнаты, а через минуту дверь открылась, и вошел Лаблаш вместе с другими.

-- Они пошли спать, -- сказала миссис Нортон Джону Аллондэлю.

-- Устали, должно быть, -- сухо заметил Лаблаш.

-- Я думаю, что для этого есть основания, -- возразил резко Джон Аллондэль. Ему не понравился тон Лаблаша.

Лаблаш спокойно улыбнулся, но его острые, бегающие глаза недружелюбно взглянули на Джона. Он был почти такого же роста, как Джон Аллондэль, но старый Джон был крепкого, мускулистого сложения, а Лаблаш был очень толст, с одутловатым желтым лицом и толстыми обвислыми щеками. Самой характерной чертой в его лице была массивная челюсть и очень небольшой рот с тонкими губами. Выражение лица у него было желчное, недовольное. Вернер Лаблаш был самым богатым человеком в поселении Фосс Ривер. У него были большие склады и магазин, в котором он продавал разные товары и сельскохозяйственные машины всем поселенцам в округе. Он отпускал товар в кредит, но налагал громадные проценты и в залог требовал разное имущество. Кроме того, он был представителем многих калфордских частных банков, в сущности же, как уверяли, он был собственником. Он давал деньги взаймы под огромные проценты и хорошее обеспечение. Если должник не мог уплатить в срок, то он охотно отсрочивал вексель, насчитывая проценты на проценты. В конце концов обыкновенно все имущество неисправного должника переходило к нему в руки, и таким образом он сделался самым крупным владельцем в округе. Фермы, хлебные поля, луга и скот становились его собственностью, а разоренные им фермеры либо совсем исчезали из этой местности, либо сами становились простыми рабочими на чужих фермах. Фермеры ненавидели Лаблаша, но отделаться от него не могли и вследствие своей задолженности все находились в цепких лапах этого ростовщика.

Лаблаш отлично понял, почему Джеки так быстро удалилась, Она не хотела встречаться с ним, но Лаблаш решил не обращать, на это внимания. Ее дядя был у него в руках, а это главное. Деньги ведь сила!

-- Не хотите ли поужинать, мистер Лаблаш? -- спросил его старый Нортон.

-- Поужинать?.. Нет, благодарю, Нортон. Но если у вас найдется стаканчик чего-нибудь горячего, то я выпью с удовольствием, -- сказал Лаблаш.

-- Это у нас найдется, -- отвечал старик. -- Виски или ром? -- спросил старик.

-- Виски, дружище, виски! -- заявил Лаблаш и тотчас же повернулся к Джону Аллондэлю. -- Этакая дьявольская ночь, Джон! Я ведь выехал раньше вас. Думал, что вовремя доеду в Фосс Ривер. Но я совершенно потерял дорогу на другой стороне ручья. Я думаю, ураган несется оттуда...

Он уселся в кресло возле печки, другие мужчины тоже сели.

-- Мы не стали и пытаться. Билль прямо повез нас сюда, -- заметил Джон Аллондэль. -- Наверное, он предвидел ураган.

-- Я знаю ураган, -- равнодушно проговорил Беннингфорд.

Лаблаш прихлебывал виски. Все молча уставились на огонь. Старушка Нортон убрала со стола и затем обратилась к присутствующим.

-- Я думаю, джентльмены, вы извините меня, если я пойду наверх спать? Старый Джо позаботится о вас. Спокойной ночи.

Она вышла. Мужчины молчали еще несколько минут и даже как будто задремали. Потом вдруг Лаблаш поставил стакан на стол и поглядел на часы.

-- Четыре часа, джентльмены, -- сказал он. -- Я думаю, Джо, что для нас не найдется кровати, а?..

Старый Нортон покачал головой.

-- А не сыграть ли нам партийку в карты? Джон... Доктор, как вы думаете? Это сократит время, -- добавил Лаблаш.

Лицо Джона просветлело. Игра в карты была его страстью, и Лаблаш знал это. Джон Аллондэль вопросительно поглядел на своих товарищей. Доктор Аббот улыбнулся в ответ, а Беннингфорд равнодушно пожал плечами.

-- Вот и прекрасно! -- воскликнул, оживляясь,

Джон Аллондэль. -- Мы можем воспользоваться кухонным столом. Идите сюда, друзья!

-- А я пойду спать. Спокойной ночи, джентльмены, -- сказал старый Нортон, довольный, что ему не надо дежурить ночью.

Четверо мужчин уселись за стол.

-- Наверное, у доктора найдутся карты, -- сказал старый Беннингфорд, -- обыкновенно он всегда берет их с собой.

-- Человек, который путешествует на Западе без карт, или совсем не знает своей страны, или подвержен предрассудкам, -- возразил доктор, вынимая из кармана две колоды карт.

Игра началась. Ни одного лишнего слова больше не было сказано, и лица всех приняли серьезное, словно застывшее выражение. Внимание было сосредоточено на картах. Деньги не выкладывались на стол, а передавались только узкие полоски бумаги, на которых записывались цифры, но каждая такая полоска представляла целое небольшое состояние. Ставки постепенно увеличивались, однако лица играющих сохраняли прежнее сосредоточенное выражение и никакого волнения ни у кого не было заметно. Сначала счастье было переменчиво, но затем оно окончательно перешло к Лаблашу. Самый крупный проигрыш выпал на долю Джона Аллондэля, но он никак не мог остановиться и продолжал играть, надеясь отыграться и все увеличивая ставку. Заметив это, Беннингфорд вдруг поднялся со стула и проговорил своим обычным спокойно-равнодушным тоном:

-- Благодарю вас, джентльмены. Мои потери достаточны для этой ночи, и я прекращаю игру. Уже светает, и буря, по-видимому, начинает ослабевать.

Он повернулся и, взглянув на лестницу, увидал стоящую там Джеки. Как давно она была там -- он не знал. Однако он был уверен, что она слышала его слова. Джон Аллондэль тоже увидел девушку.

-- Джеки, что это значит, что ты так рано встала? Ты слишком устала и не могла спать? -- спросил он ласково.

-- Нет, дядя. Я спала крепко, а когда проснулась, то заметила, что ветер стал быстро спадать, -- ответила она. -- Это временное затишье, и скоро ветер задует с прежней силой. Но нам надо воспользоваться паузой, так как для нас это единственный шанс попасть на ферму.

Джеки была очень наблюдательна. Она видела конец игры и слышала слова Беннингфорда, но ни одним словом не выдала, что ей все известно, и только внутренне сердилась на себя, что ушла спать, а не осталась с дядей. Однако по лицу ее ничего нельзя было заметить.

Беннингфорд поспешил выйти. Он избегал взгляда ее проницательных серых глаз, которые смотрели на него с серьезным выражением. Зная, как она боится за дядю, он думал о том, как она будет встревожена, когда узнает об его огромном проигрыше. Поэтому он и поторопился уйти под предлогом взглянуть на погоду.

-- У тебя такой усталый вид, дядя, -- сказала нежно Джеки, подходя к Аллондэлю и совершенно игнорируя Лаблаша. -- Должно быть, ты совсем не спал?

Джон Аллондэль как-то смущенно засмеялся..

-- Спал ли, дитя? -- проговорил он. -- Мы, старые вороны прерии, не так нуждаемся в этом. Только хорошеньким личикам нужен сон, и я был уверен, что ты еще лежишь в постели!

-- Мисс Джеки всегда настороже в борьбе со стихиями. Она, по-видимому, понимает в. этом деле больше, чем мы, -- заметил с ударением Лаблаш.

Джеки вынуждена была обратить на него внимание, хотя и сделала это с видимой неохотой.

-- Ах, так и вы тоже искали убежища под гостеприимной кровлей старого Нортона? -- заметила она. -- Вы совершенно правы, мистер Лаблаш. Мы, живущие в прерии, должны быть постоянно настороже. Никому неизвестно, что принесет следующая минута!

Девушка все еще была в бальном платье, и тусклые рыбьи глаза Лаблаша замечали ее красоту. Старый ростовщик с упоением смотрел на ее нежные круглые плечики и шейку, выглядывавшие из-под выреза платья, и, тяжело дыша, он чуть-чуть причмокивал губами, словно в ожидании какого-то лакомого блюда. Он думал в ту минуту, что это лакомство все-таки достанется ему, потому что у него была сила -- деньги!

Джеки с отвращением отвернулась от него. Дядя тоже следил за нею с нежностью и тревогой. Она была дочерью его умершего брата, круглой сиротой, и Джон

Аллондэль, одинокий старик, горячо привязался к ней. Теперь его мучила мысль об огромном проигрыше Лаблашу, и его лицо подергивалось, когда он вспоминал об этом, и мысленно упрекал себя за свою страсть к игре.

Он встал и подошел к печке, так как заметно дрожал.

-- Мне кажется, что вы, господа, не позаботились подложить углей в печку, -- сказала Джеки, заметив движение дяди, но она не сделала ни малейшего намека на то, что они играли в карты. Она боялась узнать истину. -- Да, да, огонь совсем погас! -- прибавила она, садясь на пол у печки и выгребая из нее золу.

Вдруг она повернулась к ростовщику и сказала:

-- Принесите мне скорее дров и керосину. Надо растопить снова. Мужчинам никогда нельзя доверять!..

Джеки не питала никакого почтения к общественному положению и богатству, и когда она приказывала, то мало нашлось бы мужчин прерии, которые не поспешили бы исполнить ее приказание. Лаблаш тоже не осмелился ослушаться. Он тяжело приподнял свое грузное тело и медленно двинулся по направлению к чулану, где лежал запас дров и угля.

-- Ну поторопитесь! -- крикнула ему вслед Джеки. -- Мы наверное бы замерзли, если бы должны были зависеть от вас!

Лаблаш, самый жесткий и беззастенчивый ростовщик во всем округе, повиновался повелительному голосу девушки, как побитая овчарка, и, пыхтя, поспешил исполнить ее приказание. Даже Аллондэль помимо своей воли, не мог удержаться от улыбки при виде монументальной фигуры Лаблаша, когда он с трудом потащился за дровами.

Беннингфорд, вернувшись, увидал эту картину и сразу оценил положение вещей.

-- Я напоил, накормил и взнуздал лошадей, -- сказал он. -- Слушайте, доктор, -- обратился он к Абботу. -- Идите поднимите свою жену с постели. Надо будет отправляться в путь.

-- Она сейчас сойдет вниз, -- заявила Джеки, взглянув на него через плечо. -- Вы, доктор, принесите-ка сюда котелок с водой, а вы, Билль, посмотрите, не найдется ли где-нибудь куска ветчины или какой-нибудь другой пищи. Дядя, ты иди сюда и сядь у печки. Я вижу, что ты озяб.

Все эти люди, которые еще лишь несколько минут тому назад сидели за картами, поглощавшими все их внимание, и проигрывали, не морщась, целые состояния, теперь словно забыли об этом в своей поспешности угодить молодой девушке, которая со всеми ними, молодыми и старыми, обращалась совершенно одинаково, хотя доктор Аббот и Беннингфорд пользовались ее расположением, а Лаблаша она терпеть не могла. Только с дядей она обращалась иначе. Она горячо любила его, несмотря на все его недостатки и прегрешения, и с тоской видела, что он опускается все ниже и ниже. Игра и вино делали свое дело. Но на свете у нее никого не было, кроме него.


## Глава III. На фермах Фосс Ривера


Весна наступила, и прерия, сменив свой зимний наряд, покрылась зеленым ковром. Все поснимали свои меховые одежды, мужчины облачились в матросские куртки, а меховые шапки заменили соломенными шляпами с большими полями.

Лошади в прерии уже не сбивались в кучу, чтобы защищать себя от холода, и не поворачивались задом к ветру. Они спокойно паслись на траве, которую предоставил в их распоряжение тающий снег. Стада рогатого скота тоже разгуливали в прерии, где с каждым днем увеличивалось количество корма. На северо-западе Канады весна сразу вступает в свои права, и ужасная, суровая зима без всякого сопротивления уступает ей место. Там, где еще неделю тому назад ничего не было видно, кроме унылых пространств снега и льда, уже везде появилась отава, и снег исчез с необыкновенной быстротой. Коричневая, прошлогодняя трава окрасилась ярко изумрудным цветом свежих пробивающихся листочков. Обнаженные деревья приобрели тот желтовато-красноватый оттенок, который служит предвестником лопания почек и появления молодых листьев. Под влиянием теплых лучей солнца растаял ледяной покров речек, и они разливались шумным потоком.

В поселении Фосс Ривер с наступлением весны все оживилось. Жизнь закипела. Поселок был центром, куда стекались все погонщики стад из самых отдаленных ранчо. Под командой своего "капитана", человека, избранного на основании его опыта и знания прерии, они делали свои приготовления для обыскивания прерии к востоку, западу, северу и югу, до самых границ равнин, простирающихся к восточному подножию Скалистых гор. Скот разбрелся осенью во всех направлениях, и его надо было отыскать и пригнать в Фосс Ривер, где он будет передан законным владельцам. Это было только начало работы, а затем надо было приступить к накладыванию новых клейм на телят и возобновлению тех, которые сгладились в течение долгих зимних месяцев. Этот осмотр скота и клеймение составляют немалый труд для тех, у кого стада насчитываются десятками тысяч.

В ранчо Джона Аллондэля тоже жизнь закипела, но никакой суматохи не было заметно. Под управлением Джеки все шло в таком порядке, который должен был изумлять всякого наблюдателя, не посвященного в жизнь прерии. Тысячи вещей надо было сделать, и все должно было быть закончено к тому времени, когда все стада рогатого скота будут собраны в поселении.

Прошел месяц после бала в Калфорде, когда Джеки красовалась в нарядном бальном платье. Теперь она была уже совсем в другом наряде. Она возвращалась с осмотра проволочных заграждений на пастбищах верхом на своей любимой лошадке, которая называлась "Негром", и ничто в ее наружности не напоминало светскую девушку, танцевавшую с таким увлечением на балу. Видно было, что она с детства привыкла ездить верхом по-мужски и управлять лошадьми твердой рукой. На ней была синяя, полинявшая от частой стирки юбка из толстой бумажной материи и кожаная куртка, опоясанная ремнем с патронташем, на котором висела кобура тяжелого пистолета. Это было оружие, с которым она никогда не расставалась, когда выезжала с фермы. Широкополая шляпа была привязана у нее на голове лентой сзади, под волосами, как это было в моде в прерии, и ее густые волнистые волосы свободно рассыпались кудрями по плечам, развеваемые легким весенним ветерком, когда она ехала галопом вверх по дороге на холм, где находилась ферма.

Вороной конь прямо подскакал к конюшне, но Джеки решительно свернула его в сторону дома. Около веранды она заставила его сразу остановиться. Горячая, упрямая лошадь хорошо, однако, знала свою хозяйку и чувствовала ее крепкую руку. Те штуки, которые своенравное животное могло выкидывать с другими, оно не решалось применять здесь. Очевидно, Джеки научила его повиновению.

Девушка спрыгнула на землю и привязала лошадь к столбу. Несколько мгновений она простояла на большой веранде, занимавшей весь передний фасад одноэтажного дома, напоминающего видом бунгало, с высокой наклонной крышей. Шесть больших французских окон выходили на веранду. На запад вид был совершенно открыт. Загородки для скота и все хозяйственные постройки помещались позади дома.

Джеки только что собиралась войти в дом, когда вдруг заметила, что лошадь навострила уши и повернула голову в ту сторону, где виднелись мерцающие вершины отдаленных гор. Движения Негра тотчас же привлекли внимание Джеки. Она тут же повиновалась инстинкту, свойственному жителям прерии, заставляющему их больше доверять глазам и ушам своей лошади, нежели самим себе. Лошадь устремила неподвижный взор вдаль, через равнину, местами еще покрытую тающим снегом, гладкую, как бильярдная доска, ровная полоса земли тянулась на десять миль от подножия холма, на котором был построен дом, и лошадь смотрела туда, где она оканчивалась.

Джеки заслонила рукой глаза, чтобы защитить их от солнца, и стала смотреть в ту же сторону. Сначала она ничего не могла рассмотреть вследствие блеска снежных пятен на солнце. Затем, когда ее глаза привыкли к этому сверканию, она различила на далеком расстоянии какое-то животное, которое спокойно двигалось от одного клочка земли, покрытого травой, обнажившейся от снега, к другому, очевидно, отыскивая там корм.

-- Лошадь? -- прошептала она с изумлением. -- Но чья?

Она не могла найти ответа на этот вопрос, но в одном была уверена, что хозяин лошади никогда не сможет ее достать, потому что она паслась на далекой окраине громадного бездонного болота, известного под именем Чертова болота, которое простирается здесь на сорок миль к югу и северу и даже в самом узком месте достигает глубины в десять миль. Но оно выглядело таким невинным и безопасным в этот момент, когда Джеки смотрела на него вдаль. А между тем это болото было проклятием для всего фермерского округа, так как ежегодно сотни скота погибали в его бездонной глубине.

Джеки вернулась в комнату, чтобы принести оттуда полевой бинокль. Ей непременно хотелось рассмотреть эту лошадь. Вооружившись им, она направилась вдоль веранды, к самому дальнему окну, выходящему из кабинета ее дяди, и, проходя мимо него, услыхала голоса, заставившие ее остановиться. Ее хорошенькое смуглое личико вдруг покраснело и брови наморщились. У нее не было желания подслушивать, но она узнала голос Лаблаша и услыхала свое имя. Удержаться было трудно. Окно было открыто, и она прислушалась. Густой, хриплый бас Лаблаша говорил:

-- Она девушка хорошая, но мне сдается, что вы слишком эгоистично смотрите на ее будущее, Джон?

Джон Аллондэль искренно рассмеялся.

-- Эгоистично, говорите вы? Может быть, но мне это никогда не приходило в голову. Действительно, я старею и долго, вероятно, не протяну. А ей двадцать два года... Двадцать три года прошло с тех пор, как мой брат Дик женился на этой метисской женщине, на Джози... Да, я думаю, вы правы. Джеки надо поскорее выдать замуж.

Услышав это, Джеки мрачно усмехнулась. Она догадывалась, о чем шла речь.

-- Да, ее надо выдать замуж, -- подтвердил Лаблаш. -- Но я надеюсь, что вы не выдадите ее замуж за какого-нибудь ветрогона, безрассудного молодого человека... вроде, например...

-- Вроде почтенного Беннингфорда, вероятно, вы хотите сказать?

Джеки подметила какой-то резкий оттенок в тоне, которым были сказаны эти слова Джоном Аллондэлем.

-- Ну что ж, если уж вы назвали это имя, за неимением лучшего образца, то пусть это будет он, -- прохрипел Лаблаш.

-- Да, да, я так и думал, -- засмеялся старый Джон. -- Большинство воображают, что Джеки после моей смерти будет богата, а это не так!

-- Не так! -- подтвердил с ударением Лаблаш.

В его словах чувствовался затаенный смысл.

-- А все-таки я думаю, что ей надо самой предоставить найти себе мужа, -- сказал Джон. -- Джеки девушка с головой. И голова у нее гораздо лучше, чем та, которая находится у меня на плечах. Когда она выберет себе мужа и придет сказать мне это, то получит мое благословение, а также то, что я могу ей дать. Я вовсе не хочу вмешиваться в ее сердечные дела. Ни за что на свете! Ведь она для меня все равно что собственный ребенок! Если она захочет иметь луну и если для этого ничего другого ей не нужно, кроме моего согласия, то она его получит!

-- А между тем вы готовы допустить, чтобы она, которую вы любите, как собственного ребенка, работала ради куска хлеба, как поденщица, и жила бы с каким-нибудь него...

-- Стоп, Лаблаш! -- крикнул Джон, и Джеки услышала, как он стукнул кулаком по столу. -- Вы позволяете себе совать нос в мои дела и ради нашего старого знакомства я не оборвал вас сразу. Но теперь позвольте мне сказать вам, что это не ваше дело. Джеки нельзя принуждать ни к чему. Что она делает, то делает по своей доброй воле.

В эту минуту Джеки быстро подошла к окну. Она больше не хотела слушать.

-- Ах, дядя, -- сказала она, нежно улыбаясь старику. -- Вы, должно быть, хотели видеть меня? Я слышала мое имя, когда шла мимо... Мне нужен полевой бинокль. Его нет здесь?

Тут она повернулась к Лаблашу и сделала вид, как будто только что увидела его.

-- Как, мистер Лаблаш, и вы здесь? -- И притом так рано? Как могут идти дела в вашем магазине, в этом храме богатства и огромных доходов во время вашего отсутствия? Что станется с бедными ветрогонами, легкомысленными людьми, как они будут жить, если вы им не будете помогать за громадные проценты и хорошее обеспечение?

И не дожидаясь ответа озадаченного и разозленного Лаблаша, она схватила бинокль и выбежала из комнаты.

Джон Аллондэль сначала тоже был ошеломлен ее выходкой, но затем громко расхохотался в глаза ростовщику. Джеки слышала этот смех и радостно улыбнулась, выбегая на дальний конец веранды. Но затем она тотчас же сосредоточила все свое внимание на отдаленной фигуре животного, которое видела на горизонте.

Ей был хорошо знаком великолепный ландшафт, который открывался перед нею. Снежные пики Скалистых гор вздымались на всем пространстве к северу и к югу, громоздясь друг возле друга и образуя словно гигантские укрепления, предназначенные защищать волнистые зеленые пастбища прерий от непрерывных атак бурного Великого океана. Однако Джеки на этот раз даже как будто не замечала величественной картины, расстилавшейся перед ее глазами. Ее взоры, это правда, были прикованы к ровной поверхности болота за рощей тонких, стройных сосен, образующих аллею, идущую к дому. Но она не видела ничего этого. В ее душе вставало вновь воспоминание, заслоненное двумя годами деятельной жизни, о том периоде, когда в течение короткого времени она заботилась о благополучии другого человека, а не только о своем дяде и когда в ней снова заговорила ее темная туземная кровь, которая обильно текла в ее жилах, и обнаружилась ее туземная природа, скрывавшаяся под поверхностным слоем европейского воспитания. Она думала о человеке, который в течение нескольких коротких лет играл тайную роль в ее жизни и она позволила своему чувству привязанности к нему диктовать свои поступки. Она вспомнила Питера Ретифа, красивого, смелого разбойника, наводившего ужас на всю округу, угонявшего скот и не боявшегося ни бога, ни черта. Этот заклятый враг законности и порядка никогда, впрочем, не обидел ни одной женщины, ни бедняка, но богатые скотопромышленники трепетали при одном упоминании его имени. Пылкая метисская кровь, которая текла в жилах Джеки, волновалась, когда она слышала рассказы о его бесстрашных действиях, о его мужестве и безумной дерзости, а также о его замечательной доброте и мягкости его натуры. С тех пор прошло два года, и она знала, что он находился в числе бесчисленных жертв страшного болота.

Но что же воскресило воспоминание о нем в ее душе, когда ее мысли были так далеки от прошлого? То была лошадь, спокойно пасущаяся на краю ужасного болота, в направлении к отдаленным холмам, где, как она знала, было когда-то жилище этого бесстрашного разбойника!..

Нить ее воспоминаний внезапно была прервана голосом ее дяди, и из груди ее невольно вырвался вздох. Она, впрочем, не пошевелилась, так как знала, что Лаблаш был с ним, а этого человека она ненавидела той страстной ненавистью, на какую только были способны потомки туземной расы.

-- Мне очень жаль, Джон, что мы с вами не сходимся в этом пункте, -- говорил Лаблаш своим хриплым голосом, когда они оба остановились на другом конце веранды. -- Но я твердо решил это. Ведь эта земля пересекает мой участок и отрезает меня от западной железной дороги, так что я вынужден вести свои стада кружным путем, почти в пятнадцать миль, чтобы нагрузить их на суда. Если он окажется настолько благоразумным, что не станет противиться проходу скота через свою землю, то я не скажу ничего. Иначе я заставлю его продать свой участок.

-- Если вы сможете это сделать! -- возразил Джон Аллондэль, -- но я должен заметить, что вам придется очень закалить свое оружие, чтобы заставить старика Джо Нортона продать свою лучшую полевую землю в этой стране.

В этот момент три человека показались на дороге. Это были ковбои, принадлежащие к ферме. Они обошли дом сзади и приблизились к Джеки со спокойной уверенностью людей, которые были столько же товарищами, сколько и слугами своей хозяйки. Все трое, впрочем, почтительно прикоснулись к краям своих широкополых войлочных шляп, выражая ей этим свое уважение. Они были одинаково одеты в кожаные рубашки и штаны, и у каждого сбоку висел револьвер.

Девушка тотчас же повернулась к ним и коротко спросила:

-- Что скажете?

Один из них, худой, высокий метис, очень темного цвета, выступил вперед. Очевидно, он был выбран депутатом. Прежде всего он выплюнул большую струю темного табачного сока и тогда уже заговорил на западном, жаргоне, как-то странно откинув назад голову.

-- Вот что, мисс, -- воскликнул он высоким носовым голосом, -- толковать много нечего! Этот Сим Лори, которого люди Доногю выбрали "капитаном", чтобы руководить объездом прерии, никуда не годится! Он даже ни разу на лошадь не садился с тех пор, как он здесь! Я готов поклясться, что он не умеет сидеть в седле как следует. С какой стати его прислали сюда? Это несправедливо заставлять нас работать под его начальством!

Он сразу оборвал свою речь и подчеркнул свои слова новым энергичным плевком, окрашенным табачным соком.

Глаза Джеки сверкнули гневом.

-- Слушай, Силас! Иди сейчас же, оседлай своего пони...

-- Разве это правильно, мисс? -- прервал он ее.

-- И скачи так быстро, как только могут нести ноги твоего пони, -- продолжала Джеки, не обратив внимания на его слова, -- скачи прямо к Джиму Доногю, передай ему поклон от Джона Аллондэля и скажи, что если они не пришлют способного человека, -- так как им было предоставлено избрать "капитана", -- то Джон Аллондэль пожалуется на них ассоциации. Они принимают нас за олухов, что ли? Сим Лори, -- в самом деле! Я знаю, что он негоден даже сгребать сено!

Люди разошлись довольные. Им нравилось, что хозяйка всегда быстро решает всякое дело, а Силас в особенности был в восторге, что его старый неприятель Сим Лоли получает щелчок. Когда люди ушли, к Джеки подошел дядя.

-- Что такое говорилось тут о Симе Лори? -- спросил он племянницу.

-- Они прислали его сюда руководить объездом, -- отвечала она.

-- Ну, так что ж?

-- Я сказала, что он не годится.

-- Так прямо и сказала? -- улыбнулся дядя.

-- Да, дядя, -- тоже улыбнулась девушка. -- Их надо было удовлетворить. Я послала от твоего имени сказать это Джиму Доногю.

Старик покачал головой, хотя по-прежнему снисходительно улыбался.

-- Ты меня впутаешь в серьезные неприятности своей стремительностью, Джеки, -- заметил он. -- Но... ты, вероятно, лучше знаешь, что надо!

Последние слова были очень характерны для него. Он предоставил полное неограниченное управление своим ранчо двадцатидвухлетней девушке и во всем полагался на ее суждение. Немного странно было видеть это, так как он был еще бодрым человеком, и при виде его можно было только удивляться, что он так легко отказался от всякой власти и авторитета, возложив всю ответственность и все заботы на свою племянницу. Но Джеки без всяких сомнений приняла на себя управлений всем. Между нею и дядей существовала глубокая симпатия. Иногда Джеки, взглянув на его красивое старческое лицо и заметив его подергивающуюся щеку и губы, прикрытые седыми усами, отворачивалась со воздухом и с еще большим усердием и горячностью принималась за свой труд управления хозяйством ранчо. Она не выдавала своих мыслей и того, что прочла в милом, старческом лице, которое так было ей дорого. Все это она скрывала в глубине своей души. В ранчо Фосс Ривер она была абсолютной госпожой и знала это. Старый Джон только сохранял свою репутацию, ум и характер его ослабели, и он медленно и постепенно опускался все ниже и ниже, поддаваясь своей роковой страсти игрока.

Девушка положила свою руку на плечо старика.

-- Дядя, -- сказала она, -- о чем говорил с тобой Лаблаш тогда, когда я пришла за биноклем?

Взор Джона Аллондэля был устремлен на густую сосновую рощу, окружавшую дом. Он встрепенулся, но взор его имел блуждающее выражение.

-- Мы говорили о разных вещах, -- сказал Он уклончиво.

-- Я знаю, дорогой, но... -- она нагнула голову, снимая с руки кожаную рукавицу, -- вы ведь говорили обо мне, не правда ли?

Она взглянула ему прямо в лицо своими большими темно-серыми глазами. Старик отвернулся. Он чувствовал, что глаза читают в его душе.

-- Ну, он говорил только, что я не должен допускать твоего общения с некоторыми людьми... -- сказал он нерешительно.

-- Почему? -- Вопрос прозвучал резко, как пистолетный выстрел.

-- Потому что он полагает, что ты должна думать о замужестве...

-- Ну так что же?

-- Он, по-видимому, думает, что ты вследствие своей порывистости и неопытности можешь сделать ошибку и... полюбить...

-- И полюбить неподходящего человека! О да, я знаю. С его точки зрения, если я и выйду замуж когда-нибудь, то непременно за неподходящего человека!

Джеки залилась веселым смехом.

Некоторое время они стояли рядом и молчали, каждый занятый своими собственными мыслями. Шум скота из загородок позади дома долетал к ним. С крыши не переставая капала вода от тающего снега, и эти капли со стуком ударялись о высохший грунт.

-- Дядя, -- вдруг заговорила он, -- тебе никогда не приходило в голову, что этот толстый ростовщик хочет на мне жениться?

Этот вопрос до такой степени поразил старика, что он круто повернулся к своей племяннице и взглянул на нее с изумлением.

-- Жениться на тебе, Джеки? -- повторил он. -- Клянусь, мне это никогда не приходило в голову!

-- Я и не предполагаю этого, -- сказала она, и в ее голосе слышался оттенок горечи.

-- А ты все-таки думаешь, что он хочет жениться на тебе?

-- Я совершенно не знаю этого. Может быть, я ошибаюсь, дядя. Мое воображение могло увлечь меня. Но правда, я иногда думаю, что он хочет на мне жениться!

Они снова замолчали. Затем старик заговорил:

-- Джеки, знаешь, то, что ты сказала, раскрыло мне глаза на некоторые вещи, которые я не совсем понимал до сих пор. Он пришел ко мне и, без всякой с моей стороны просьбы, стал подробно изъяснять мне положение Беннингфорда и...

-- Постарался возбудить тебя против него! Бедняга Билль! А что же он говорил о его положений?

Глаза девушки сверкнули подавленной страстью, но она постаралась отвернуться от дяди.

-- Он сказал мне, что на все имущество Беннингфорда и на его землю существуют крупные закладные и что даже, если завтра реализует их, то ему останется очень мало или совсем ничего. Все должно отойти к одной из банкирских фирм в Калфорде. Короче говоря: Беннингфорд проиграл свою ферму!

-- И это он сказал тебе, милый дядя! -- Девушка на мгновение остановилась и поглядела вдаль на огромное болото. Затем, со свойственной ей внезапностью, она опять повернулась к старику и спросила:

-- Дядя, скажи мне правду, должен ли ты что-нибудь Лаблашу? Держит ли он тебя в руках?

Ее голос дышал тревогой. Джон Аллондэль не сразу ответил, и на его лице отразилось страдание. Затем он заговорил медленно, как будто слова с трудом срывались у него с уст.

-- Да... я... я должен ему... но...

-- Проиграл в покер?

Джеки медленно отвернулась, и глаза ее стали смотреть вдаль, пока они не остановились на отдаленной, пасущейся лошади. Какое-то странное волнение овладело ею, и она беспокойно размахивала перчатками, которые держала в руках. Потом она медленно опустила правую руку и притронулась к рукоятке револьвера, висевшего у нее на боку. Губы у нее пересохли, а ее серые смелые глаза были устремлены в пространство.

-- Сколько? -- спросила она наконец, прерывая тяжелое молчание. Но прежде, чем он собрался ответить ей, она сказала: -- Я думаю, что цифра тут не имеет значения. Лаблашу надо уплатить. Надеюсь, что счет его процентов не превысит того, что мы можем заплатить, если нам придется. -- Бедный, милый Билль!.. -- прошептала она.


## Глава IV. Затерявшаяся лошадь по ту сторону болота


Поселок Фосс Ривер расположился в одной из тех неглубоких впадин, которыми изобилует канадский северо-запад. Эти впадины едва ли можно назвать долинами, хотя другого термина для них не придумано.

Эта часть великой страны более дикая и менее населенная. Земледелие составляет в ней лишь побочное занятие, и главной отраслью промышленности является скотоводство. Почва постепенно поднимается к лабиринту холмов, представляющих предгорья, за которыми уже возвышаются мощные утесы Скалистого хребта. Это та область, где можно услышать самые романтические истории о похитителях скота. Хотя цивилизация уже вступила туда, но она еще не успела достаточно созреть. Вот в такой именно стране и лежит поселок Фосс Ривер.

Сам поселок ничем не отличается от дюжины других таких же поселений. В стороне от всех других зданий там обыкновенно стоит школьный дом, гордый своим классическим назначением, затем -- церковь или, вернее, часовня, где каждая из сект совершает свои богослужения, кабак, где открыто продаются за стойкой четырехпроцентное пиво и запрещенные напитки, виски самого худшего сорта. Игра в покер продолжается там с утра до вечера и с вечера до утра. Разумеется, в поселке есть кузнец, колесный мастер, булочник и плотник, есть доктор, который в то же время является и аптекарем, есть магазин, в котором можно купить разные товары по очень высокой цене и в кредит. Кроме того, поодаль за городской чертой находится поселение метисов, которое до сих пор является в глазах поселенцев необходимым злом и служит в то же время постоянным тернием для северо-западной конной американской полиции.

Магазин Лаблаша находился в самом центре поселения перед рыночной площадью, представляющей большое свободное пространство, где продавцы разных продуктов ставили свои повозки. Магазин помещался в большом, массивном здании, значительно отличающемся своим внешним видом от всех окружающих построек, и это одно уже указывало, какое важное положение занимает его владелец в округе.

Магазин и склады Лаблаша были главным деловым центром на 50 миль в окружности. Почти все здание было занято товарами и только позади помещалась маленькая канцелярия, где можно было получить ответы на всевозможные деловые предложения, затем там же находились и комнаты хозяина: приемная, столовая и курительная комната, словом -- все, что было ему нужно, за исключением спальни, которая занимала маленький уголок, отделенный тонкой дощатой перегородкой.

Несмотря на все свое богатство, Лаблаш очень мало тратил денег на себя. У него мало было потребностей, за исключением табаку и пищи, относительно которых он себя не ограничивал. Обед ему доставляли из трактира, а табак он брал из своего склада, так как оптовая цена его была дешевле. Никто не знал, какой он был национальности, потому что Лаблаш никогда не говорил о ней. Его происхождение никому не было известно, он умалчивал о нем. Но население Фосс Ривера относилось к нему подозрительно, одни называли его просто странным человеком, некоторые же отзывались о нем непочтительно.

Вернер Лаблаш знал Джона Аллондэля уже несколько лет. Впрочем, в Фосс Ривере не было ни одного человека, которого он бы не знал давно. Джон Аллондэль всегда охотно отзывался на его приглашение сыграть с ним в покер, но отношения их этим ограничивались. Особенной близости между ними не было. Лаблаш был этим недоволен и часто думал о старом Джоне и его домашнем хозяйстве, которое очень интересовало его. А когда, после множества дел, подведя итоги своему дневному доходу, он усаживался в покойное кресло и его грузное тело отдыхало после дневных трудов, то взгляд его рыбьих, тусклых глаз обращался в окно, откуда был виден дом Джона Аллондэля, стоявший на откосе, составляющем южную границу поселка Фосс Ривер.

Несколько дней спустя после его разговора с Джоном, ростовщик, сидя в своем кресле и по обыкновению устремив взор в окно, увидал всадника, который медленно въезжал на откос по направлению к дому Аллондэля. Ничего необыкновенного тут не было, но когда Лаблаш увидал это, то его рыбьи глаза засверкали гневом. Он узнал Беннингфорда.

-- Что ему надо? -- прошипел он сквозь зубы и так быстро вскочил с кресла, как это трудно было ожидать от его грузной фигуры. Сопя, он схватил со стола бинокль и стал смотреть на дом, стоящий на холме. То, что он увидал, могло служить ответом на его собственный вопрос.

Джеки разговаривала с Беннингфордом, сидящим верхом на лошади, а она стояла на веранде, одетая как всегда в свой обычный рабочий костюм. Через несколько минут Беннингфорд соскочил с лошади, и они вошли в дом.

Лаблаш положил на место бинокль и отвернулся от окна. Впрочем, он уже больше ничего не мог увидеть. Однако в кресло он не сел, а простоял несколько минут в раздумье. Затем он быстро подошел к маленькому сейфу, стоящему в углу его комнаты, и достал оттуда какую-то книгу, на обложке которой была надпись: "секретно". Он раскрыл ее на столе и, нагнувшись, начал перелистывать ее страницы, исписанные цифрами. Найдя отчет Джона Аллондэля, он внимательно рассматривал его. Цифры тут были крупные, и баланс был выведен в шесть значков. Старый ростовщик как-то удовлетворенно хрюкнул и раскрыл другой счет.

-- Хорошо, -- проговорил он. -- Неотразимо, как день последнего суда! -- проворчал он, и рот его искривился жестокой улыбкой.

Это был счет Беннингфорда.

-- Двадцать тысяч долларов, гм, -- пробормотал он, и на лице его выразилось удовольствие. -- Его земля стоит пятьдесят тысяч долларов, имущество -- другие тридцать тысяч. Я получил по первой закладной тридцать пять тысяч для Калфордского банка... -- Он многозначительно улыбнулся.

-- Эта запродажная в двадцать тысяч сделана на мое имя, -- прошептал он. -- Общая сумма пятьдесят пять тысяч. Но этого еще мало, приятель!..

Он захлопнул книгу и положил ее опять на прежнее место. Затем он подошел к окну и посмотрел. Лошадь Беннингфорда стояла на прежнем месте.

-- Надо поскорее покончить с этим молодчиком! -- прошипел он, и в словах его заключалось целое море ненависти и жестокости.

Вернер Лаблаш мог иметь все, что только могло доставить ему его огромное богатство. Он прекрасно знал, что может переехать в любой крупный центр, если захочет, и его деньги доставят ему и положение и влияние в обществе. Он был уверен, что может купить себе жену, какую захочет. Он глубоко верил, что деньги -- это сила, и его раздражало отношение к нему Джеки, в глазах которой все его богатство ничего не значило. Девушка при всяком удобном случае так явно показывала ему свое пренебрежение, что это в особенности подстрекало его упорное желание завладеть ею и разжигало его страсть. Она должна будет покориться, решил он, покориться во что бы то ни стало! Он сломит ее упрямство и сделает ее своей женой. Так решил он. Никто не посмеет стать ему поперек дороги!..

Он отошел от окна назад, к своему письменному столу.

В то время, как он размышлял о том, как вернее достигнуть ему своей цели, Джеки как раз вела очень интересный разговор с человеком, против которого он строил козни.

Она сидела за столом в своей хорошенькой приемной в доме своего дяди. Перед нею лежали раскрытые конторские книги, которыми она занималась, когда увидала в окно подъезжавшего Беннингфорда. Выйдя к нему на веранду, она пригласила его войти в дом, опять села на прежнее место и, улыбаясь, заговорила с гостем.

Беннингфорд был одет в простой костюм для верховой езды, но его светлые волосы были тщательно причесаны, и его наружность даже в такой одежде носила на себе отпечаток изящества.

-- Так вы говорите, Билль, что ваш приятель Пат Набоб собирается отправиться в горы искать золото? Имеет он какое-нибудь понятие об изысканиях?

-- Я думаю, да. У него есть какой-то опыт в этом отношении.

Джеки вдруг стала серьезной. Она встала и подошла к окну, откуда открывался прекрасный вид на далекие вершины Скалистых гор, поднимавшихся над широким ровным пространством великого болота. Не глядя на Беннингфорда, она внезапно задала ему вопрос:

-- Слушайте, Билль, наверное, у него есть какая-нибудь другая причина, чтобы решиться на такое безумное предприятие? Что это такое? Ведь вы же не можете уверять меня, что он задумал это из любви к приключениям? Скажите мне правду!

-- Если вы хотите знать причину, то спросите его сами, Джеки, -- ответил Беннингфорд, пожимая плечами. -- Я ведь могу только делать предположения.

-- И я могу, -- сказала Джеки, внезапно поворачиваясь к нему. -- Я скажу вам, Билль, почему он уходит в горы, и вы можете побиться об заклад на свой последний цент, что я права! Причина тут -- Лаблаш. Он всегда бывает причиной, заставляющей людей покидать Фосс Ривер. Это настоящий кровопийца.

Беннингфорд молча кивнул. Он редко бывал экспансивен и к тому же ему нечего было добавить к словам девушки, так как в душе он соглашался с ней. Несколько минут Джеки пристально смотрела на его высокую, тонкую фигуру, прислонившуюся к печке.

-- Зачем вы рассказали мне об этом? -- наконец спросила она.

-- Я думал, что вы захотите знать это. Ведь вы расположены к нему?..

-- Да... но, Билль... вы сами задумываете уйти с ним?

Беннингфорд смущенно засмеялся. Эта девушка была замечательно проницательна!

-- Я ведь не говорил этого, -- возразил он.

-- Вы не говорили, но вы об этом думали. Слушайте, Билль, скажите мне все!

Беннингфорд откашлялся, и затем, повернувшись к печке, нагнулся и стал загребать в ней горячую золу, открыв отдушину.

-- Холодно, -- проговорил он не совсем кстати.

-- Да, но не в этом дело. Говорите все, -- настойчиво повторила она.

Беннингфорд посмотрел на нее своим обычным спокойным взглядом и лениво проговорил:

-- Я не думал о горах.

-- А о чем же?

-- О Юконе.

-- А!

Это восклицание вырвалось у нее помимо воли. Они снова замолчали. Потом она опять спросила:

-- Отчего?

-- Ну уж, если вы хотите непременно знать, то я скажу вам, что не в состоянии буду продержаться это лето, если... если мне не улыбнется счастье!

-- Вы не можете продержаться в финансовом отношении?

-- Да.

-- Тоже Лаблаш?

-- Да, Лаблаш и Калфордский банк.

-- Это одно и то же... -- сказала она с уверенностью.

-- Да, одно и то же... Для уплаты процентов по моим закладным мне надо продать весь мой лучший скот и все-таки я не могу заплатить Лаблашу другие долги, срок которым истекает через две недели.

Он вытащил свой кисет с табаком и стал скручивать папироску с самым равнодушным видом, как будто все эти затруднения нисколько его не касались.

-- Если я теперь реализую все свое имущество в ранчо, то мне, конечно, останется. Если же я буду продолжать, то к концу лета ничего не сохранится.

-- Вы хотите сказать, что еще глубже влезете в долги? -- заметила она.

Он лениво усмехнулся, закуривая папироску.

-- Конечно. Я задолжаю еще больше, -- сказал он беспечно равнодушным тоном.

-- Лаблашу удивительно везет в карты!

-- Да, -- коротко согласился он.

Джеки опять вернулась к столу и начала рассеянно перелистывать конторскую книгу, но по лицу ее было видно, что ее мучили какие-то неприятные мысли. Вдруг она подняла голову и заметила пристальный взгляд Беннингфорда, смотревшего на нее. Они были очень дружны и как-то угадывали мысли друг друга. Джеки, со свойственной ей непосредственностью, тотчас же высказала это.

-- Никто, по-видимому, никогда не выигрывает у Лаблаша, Билль. Я полагаю, что покер доставляет ему определенный доход. Удивительное счастье!

-- Некоторые люди называют это "счастьем", -- сказал он с ударением.

-- А вы как это называете? -- резко спросила она.

Но он не отвечал. Подойдя к окну, он стал задумчиво смотреть в него. В этот день он пришел к Джеки с определенным намерением. Он хотел сказать ей то, что, рано или поздно, она должна была знать. Надо было, так или иначе, кончить эти "товарищеские" отношения, существовавшие между ним и смелой девушкой прерии. Он любил ее: но скрывал это и никто бы не поверил, что всегда спокойный, беспечно равнодушный Билль Беннингфорд способен был испытывать серьезное чувство. Даже никто из его близких друзей не подозревал этого. Но теперь наступил такой момент, когда он чувствовал необходимость выяснить их взаимные отношения. Рассказ про Пата Набоба был только предлогом. По дороге к дому Аллондэля

Беннингфорд думал о том, что он скажет Джеки, но когда увидал ее, то почувствовал, что не может произнести слов любви. Это было трудно, почти невозможно. Джеки была не такая девушка, к которой можно было бы легко подойти со своими чувствами. "Она так чертовски рассудительна", -- подумал он. Бесполезно было бы стараться угадать ее чувства. Эта девушка никогда не обнаруживала их, и потому судить о них было невозможно. Она всегда была одинаково приветлива и была хорошим товарищем для него, но и только! Была ли у нее какая-нибудь более нежная привязанность к нему? Беннингфорд не решался судить об этом. Она была слишком поглощена той огромной ответственностью, которая лежала на ней, должна была заботиться о ранчо своего дяди, чтобы спасти его от гибели. Все ее мысли были направлены на это, и она не позволяла себе отвлекаться в сторону от этой цели. Она была горячо привязана к своему дяде и с тоской видела все его недостатки и слабости. Ее жизнь была посвящена ему, и она твердо решила не думать о себе, пока он был жив. Ничего не должно было мешать ей исполнять свой долг!

Так думал Билль, и слова, которые он собирался произнести, остались невысказанными. Оба молчали несколько минут. Беннингфорд задумчиво смотрел в окно, потом вдруг проговорил:

-- Там, на той стороне болота пасется лошадь. Чья она?

Джеки моментально очутилась возле него. Это движение было так неожиданно и внезапно, что он невольно с удивлением взглянул на нее. Ее волнение было ему непонятно. Она схватила бинокль и быстро поднесла его к своим глазам...

Она смотрела долго и внимательно. Лицо ее было серьезно, и когда она снова повернулась к Беннинг-форду, то в ее прекрасных серых глазах появилось какое-то странное, непривычное выражение.

-- Билль, я уже видала эту лошадь раньше. Четыре дня тому назад. С тех пор я напрасно старалась увидеть ее опять, а теперь она снова появилась. Я отправлюсь за ней и приведу ее сюда.

--. Что? Как? -- воскликнул он с величайшим удивлением.

Джеки снова стала смотреть на болото.

-- Я хочу пойти прямо туда сегодня вечером, -- сказала она спокойно.

-- Через болото?.. Невозможно!..

Обычно равнодушные спокойные глаза Беннингфорда заблестели.

-- Нисколько, Билль, -- беспечно улыбнулась она, -- Я ведь знаю тропу.

-- Но, я думаю, что был только один человек, который знал эту мифическую тропу и... он умер!

-- Да, Билль, только один человек знал это.

-- Следовательно, старые рассказы...

Он не договорил своей мысли. На лице его появилось странное выражение, казалось, он испытывал какую-то душевную муку. Но девушка, точно угадывая его мысли, весело расхохоталась.

-- Оставьте эти вздорные рассказы! -- воскликнула она. -- Я пойду туда сегодня, после чаю... А вы пойдете со мной?

Беннингфорд взглянул на часы, стрелки показывали половину первого. Он молчал с минуту, потом проговорил:

-- Я буду с вами в четыре часа, если... если вы все расскажете мне про...

-- При Питера Ретифа? -- подхватила она. -- Ода, Билль, я все расскажу вам, когда мы пойдем. А до тех пор, что вы будете делать?

-- Я пойду в трактир, там встречу Пиклье и ненавистного вам Педро Манча. Втроем мы поищем четвертого партнера.

-- Чтобы играть в покер?

-- Да, в покер, -- с ударением ответил Беннингфорд.

-- Мне очень жаль, Билль, -- сказала она. -- Но все-таки, будьте здесь ровно в четыре часа, и я все расскажу вам. Слышите, я даю слово вам!

Беннингфорд всегда жаждал сильных ощущений. Без этого жизнь казалась ему невыносимо скучной и вялой. Он искал этих ощущений по всему свету, пока не зажил жизнью фермера. На западе Канады он нашел то, что искал. Тут была охота в горах, преследование "гризли" и других зверей, самая дикая и самая увлекательная охота в мире, полная опасностей и сильных ощущений. Тут была погоня и ловля диких, бешеных лошадей и укрощение их. Были, наконец, объезды прерии, ловля скота, который разбрелся во все стороны. Все это было полно самых возбуждающих моментов. А, кроме того, существовал еще и неизбежный покер, эта любимейшая из всех карточных игр, которая всегда была источником сильных ощущений для всех игроков. И западная Канада понравилась Беннингфорду больше всякой другой страны, поэтому, обратив в деньги остаток своей части наследства в Англии, как младшего сына, он сделался канадским фермером.

Канада щедро вознаградила его искания, и в ней он нашел, кроме сильных ощущений, которые были нужны ему, любовь и дружбу, такую, какую, пожалуй, не мог бы найти в многолюдных и шумных городах цивилизованных стран. А теперь вдобавок явилось и это удивительное предложение от девушки, которую он любил!

Болото, страшное, беспощадное, внушавшее ужас как белым, так и туземцам, расстилалось у подножия гор. Оно пугало и вместе манило его своей неприступностью. А между тем существовала тайная тропа, по которой можно было пройти через него, эту тропу знал только один человек, которого уже не было на свете... и знала девушка, которую он любил.

Эта мысль так сильно волновала Беннингфорда, что он почти бессознательно вскочил в седло, даже не заложив ноги в стремена, и поскакал в сторону поселка. Он думал о том, что принесет ему этот день...

-- К черту карты! -- пробормотал он, проехав вскачь мимо трактира, где, как он говорил Джеки, он должен был встретить приятелей и сыграть с ними в покер. И первый раз в жизни мысль о картах была ему неприятна.


## Глава V. Темные пути


Трактир или кабак в Фосс Ривер, представлявший грязный вертеп с затхлой атмосферой, был не хуже и не лучше других подобных же заведений на северо-западе Канады, где сходились игроки в карты.

Он помещался в большом деревянном здании, стоящем напротив магазина Лаблаша, на противоположном конце рыночной площади. Внутри трактира было мрачно, и спертый воздух был пропитан табачным дымом и запахом спирта. Буфет был большой, и в одном конце комнаты стояло пианино, на котором играли для танцев и пения ночные посетители, развеселившиеся, когда отвратительное виски уже сделало свое дело. К буфетной примыкала большая столовая, а с другой стороны коридора находилось несколько маленьких комнат, предназначенных для игроков в покер.

Беннингфорд медленно ехал по направлению к трактиру, как человек, для которого время потеряло свою цену, и мысли его были далеки от этого места. Он был бы даже рад, если бы что-нибудь помешало проектируемой игре. В этот момент покер потерял уже всякую привлекательность в его глазах.

Вообще Беннингфорд не знал никаких колебаний и в жизни всегда прямо шел к намеченной цели. Его небрежно холодные манеры скрывали очень решительную натуру, и на его обычно бесстрастном лице появлялось порой очень смелое выражение. Он прикрывал маской спокойного равнодушия свой истинный характер, так как был из тех людей, которые лучше всего познаются лишь при каких-нибудь критических обстоятельствах. В другое время он не мог серьезно относиться к жизни. Деньги имели так же мало значения в его глазах, как и все остальное. Игра в карты была для него только времяпрепровождением. Никаких религиозных принципов у него не было, он уважал честность и истину, потому что считал их чистыми. Для него было не важно, в каком обществе он находился. Он спокойно сел бы играть с тремя известными убийцами в этом вертепе, и играл бы честно и прилично с этими бандитами, ожидая, что и они будут с ним поступать точно так же. Но только в кармане у него лежал бы заряженный револьвер...

Подъезжая к трактиру, он увидал двух человек, которые направлялись туда же. Это были доктор и Джон Аллондэль. Беннингфорд тотчас же подъехал к ним.

-- Алло, Билль, куда едете? -- крикнул Джон Аллондэль, увидев его. -- Не присоединитесь ли к нам в ароматном приюте Смита? Паук уже ткет там свою паутину, в которую рассчитывает поймать нас.

Беннингфорд покачал головой.

-- Кто же этот паук -- Лаблаш? -- спросил он.

-- Да. Мы уже давно не играли с ним. Слишком были заняты объездом прерии. Не присоединитесь ли все-таки к нам?

-- Никак не могу, -- ответил Беннингфорд. -- Меня ждут Манча и Пиклье, которым я обещал дать отыграться, так как прошлую ночь я облегчил их на несколько десятков долларов.

-- Этот Лаблаш слишком часто выигрывает, -- заметил спокойно Беннингфорд.

-- Ерунда, -- возразил добродушно Джон Аллондэль. -- Вы вечно язвите по поводу его неизменного счастья. Но мы скоро сломим его!

-- Да, мы уже раньше рассчитывали на это, -- возразил Беннингфорд с ударением, и губы его как-то странно искривились.

-- Как долго вы намерены играть? -- спросил он равнодушно.

-- Весь вечер, конечно, -- отвечал Джон Аллондэль с особенным удовольствием. -- А вы?

-- Только до четырех часов. Я отправлюсь к вам в дом пить чай вместо вас.

Старик ничего не сказал на это. Билль слез с лошади и привязал ее к столбу. Они вошли в буфет, полный посетителями. Большинство тут были ковбои или люди, служащие на различных фермах по соседству. Со всех сторон раздались приветствия, когда вошел старый Джон, но он мало обратил внимания на сидящих в буфете. Его уже охватила страсть к игре, и как пьяница стремится к напитку, так и он жаждал поскорее ощутить в руках глянцевитую поверхность карт.

Беннингфорд остановился, чтобы обменяться несколькими словами с некоторыми из сидящих, но его спутники прямо подошли к стойке. Хозяин Смит, седой старик, с окрашенным табачным соком седыми усами и бородой и хитрыми, узкими глазами, наливал виски двум метисам довольно подозрительного вида. Можно было быть уверенным, что у каждого из присутствующих здесь был при себе либо длинный нож в ножнах, либо револьвер. Все фермеры были вооружены револьверами, а все метисы носили ножи.

Джон Аллондэль пользовался здесь исключительным почетом, может быть, еще и потому, что он играл в крупную игру. Когда он подошел к стойке, то метисы посторонились, чтобы дать ему место.

-- Лаблаш здесь? -- спросил Джон Аллондэль нетерпеливо.

-- Я думаю, -- отвечал Смит высоким носовым голосом, подвигая два стаканчика виски ожидающим метисам. -- Он здесь был полчаса тому назад. Прошел мимо, мистер. Вероятно, вы найдете его в номере втором.

По акценту, с которым говорил Смит, можно было с уверенностью сказать, что он был уроженцем Соединенных Штатов.

-- Прекрасно. Идем же доктор. Нет, Смит, благодарю вас, отказался Джон Аллондэль, когда хозяин взялся за бутылку с белой головкой, собираясь раскупорить ее. -- Мы выпьем потом... В номере втором, сказали вы?

Он прошел вместе с доктором позади буфета и скрылся в коридоре.

-- Поделят, я думаю, доллары сегодня ночью, -- кивнул Смит головой в сторону двери, куда скрылись доктор и Джон Аллондэль. -- Что прикажете -- шотландское виски или хлебное? -- спросил он Беннингфорда, подошедшего к стойке с тремя мужчинами. То были Манча, Пиклье и отставленный объездной капитан" Сим Лори.

-- Конечно, шотландское виски, старый язычник! -- сказал, снисходительно смеясь, Беннингфорд. -- Не можете же вы ожидать, что мы будем пить вашу огненную воду? Если бы это был добропорядочный напиток у вас, тогда другое дело! Мы хотим сыграть партию. Есть комната?

-- Я полагаю, номер второй, -- отвечал хозяин. -- Все остальные битком набиты. Покер теперь в большом ходу. Все объездчики получили авансы, ну вот они и дуются в карты. Вы согласны?

Они кивнули головой и подлили воды в поданное им виски.

-- Там, в номере втором, мистер Аллондэль и Лаблаш, в комнате с двумя другими. Больше никого, -- продолжал хозяин. -- Я думаю, там вы найдете место. Нужны вам билетики? Нет! Прекрасно. Будете играть на чистые деньги? Хорошо.

Выпив виски, они вчетвером пошли вслед за другими по. коридору, где царило большое оживление. Джон Аллондэль и его компаньоны уже начали игру в номере втором, когда вошли туда Беннингфорд и его приятели. Они очень мало обратили внимания на вошедших, так как были заняты игрой. Молчание прерывалось лишь односложными возгласами, имеющими отношение к игре. Прошел таким образом целый час. За столом, где играли Лаблаш и Джон Аллондэль, старому ростовщику везло по-прежнему. На другом столе Беннингфорд проигрывал. Выиграл его партнер Педро Манча, мексиканец с темным прошлым, про которого никому не было известно, как и чем он живет, и который всегда был там, где была игра. И теперь перед ним была кучка долговых расписок, большею частью подписанных Беннингфордом. В комнате слышался только скрип карандашей на листках блокнота, и кучки расписок все увеличивались перед мексиканцем и Лаблашем.

Наконец Беннингфорд взглянул на свои часы и, пользуясь привилегией проигравшего человека, поднялся с места и объявил, что прекращает игру.

-- Я ухожу, Педро, -- сказал он, лениво улыбаясь. -- Сегодня вы слишком для меня горячи.

Смуглый мексиканец тоже улыбнулся в ответ, обнаружив двойной ряд белых безукоризненных зубов.

-- Ну, хорошо. Вы потом отыграетесь. Наверное вы захотите получить назад некоторые из этих бумажек, -- сказал он, вкладывая в свою карманную записную книжку расписки Беннингфорда.

-- Да, я надеюсь избавить вас от некоторых из них потом, -- небрежно ответил Беннингфорд. Он повернулся к другому столу и стоял, наблюдая игру за спиной Лаблаша.

Существует неписаный закон для игроков во всех публичных местах на западе американского континента. Посторонний наблюдатель не должен стоять непосредственно позади играющего, поэтому Беннингфорд отодвинулся несколько вправо от Лаблаша.

Ростовщик сдавал карты. Беннингфорд как-то машинально следил за его движениями, потом вдруг нечто привлекло его внимание. Если бы он интересовался игрой, как прежде, и следил бы за ней с обычным вниманием, то, разумеется, ничего бы особенного не заметил.

Лаблаш писал что-то на своем блокноте с очень широкой полированной серебряной оправой в месте прикрепления продырявленных листочков. Беннингфорд знал, что ростовщик всегда носил с собой этот блокнот, но отчего именно в эту минуту блокнот остановил на себе его внимание -- этого Беннингфорд не мог сказать. Выражение его лица оставалось по-прежнему равнодушным, тем не менее на мгновение в его глазах сверкнул злобный огонек, когда он с прежним беспечным видом закурил папироску.

Лицо Джона Аллондэля было серьезно, но нервное подергивание щеки и мрачный огонь, горевший в его глазах, указывали, что в душе его была тревога. Беннингфорд ясно видел это и с досадой кусал мундштук своей папироски.

Наступила очередь Лаблаша сдавать карты. Ростовщик был левшой. Он держал колоду в правой руке и сдавал левой медленно и неуклюже. Но каждая карта, вынимаемая из колоды Лаблашем, прежде, чем упасть на стол, отражалась на полированной серебряной поверхности блокнота. Беннингфорд ясно видел это. Все было сделано очень искусно, и Лаблашу помогало еще то обстоятельство, что плоскость блокнота была наклонной в его сторону. Отражение появлялось лишь на одно мгновение, но этого было достаточно, и ростовщик, обладавший хорошей памятью, знал таким образом каждую карту, вынутую им из колоды.

Теперь для Беннингфорда уже не оставалось сомнения: Лаблаш был шулер. Впрочем, он давно подозревал в этом ростовщика, но не имел никаких доказательств до этой минуты. Стоя там, где он стоял, Беннингфорд также видел отражение каждой карты. Но он ничего не сказал о своем открытии и, закурив другую папироску, он с прежним равнодушным видом, как будто это его не касалось, направился к двери.

-- Что передать от вас Джеки? -- спросил он Джона Аллондэля равнодушным тоном. -- Когда она должна ждать вас домой?

Лаблаш бросил на него быстрый недоброжелательный взгляд, но ничего не сказал. Старик Аллондэль поднял голову. Лицо его сильно осунулось.

-- К ужину, я полагаю, -- проговорил он хриплым от долгого молчания голосом. -- Скажите по дороге

Смиту, чтобы он прислал мне сюда бутылку с белой головкой и несколько стаканов!

-- Хорошо, -- отвечал Беннингфорд, выходя. -- Покер без виски невкусен, -- пробормотал он, -- но покер вместе с виски -- это уже начало конца. Впрочем, мы еще посмотрим?.. Бедный, бедный Джон!..


## Глава VI. Чертово болото


Около четырех часов Беннингфорд вышел из трактира. Он всегда был пунктуален, но теперь запаздывал, потому что ехал шагом. Ему хотелось раньше все хорошенько обдумать, прежде чем встретиться с Джеки.

Перед ним была трудная проблема, которую еще предстояло решить: как поступить с Лаблашем? Может быть, это было счастьем для Беннингфорда, что он вообще не был склонен действовать под влиянием минуты. И теперь он знал, как принято на этом диком западе поступать с шулерами: закон для каждого человека в таком случае заключался в кобуре его собственного револьвера. Но Беннингфорд понял тотчас, что нельзя было разделаться с Лаблашем посредством такого обычного способа, и револьверный выстрел только воспрепятствовал бы ему достигнуть своих целей. Джон Аллондэль не мог бы вернуть своих больших потерь, да и он сам не вернул бы таким путем своей потерянной собственности. Поэтому он мысленно похвалил себя за свою сдержанность и не поддался своему первому побуждению разоблачить игру ростовщика.

Однако случай этот все-таки был очень сложным, и Беннингфорд не знал в эту минуту, как разрешить эту проблему. Лаблаша надо заставить отдать то, чем он завладел посредством обмана, но как это сделать? Джон Аллондэль должен перестать играть с ним, но как этого достигнуть?.. Все это были вопросы, которые разрешить было очень трудно.

Беннингфорд чувствовал, что он не может дольше сохранять прежнюю маску равнодушия и беспечности, которую до сих пор носил. Он был взволнован до глубины души. Он почувствовал с внезапной силой, что у него есть долг, который он должен выполнить -- долг перед той, которую он любил. Лаблаш последовательно грабил его самого до сих пор, пусть так! Но он окончательно разоряет Джона Аллондэля и губит его, пользуясь его несчастной страстью. Как положить этому конец?..

Он упорно задавал себе этот вопрос, но ответа не мог найти. На его тонком лице выражалось сильное замешательство, а обычно сонный равнодушный взгляд загорался гневом, когда он смотрел на залитую солнцем прерию. Не находя ответа, он даже подумал, что, пожалуй, было бы лучше, если бы он повиновался тогда своему непосредственному побуждению.

Он ехал шагом, продолжая размышлять на эту тему. Подъехав к веранде, он также не спеша слез с лошади и привязал ее к столбу. Когда он вошел в комнату через большое открытое окно, служившее и дверью, то увидал, что на столе приготовлен чай, а Джеки сидит перед печкой.

-- Поздненько, Билль, поздненько! -- встретила она его упреком. -- Как видно, ваша лошадь не очень быстроногое животное, если судить по тому, как вы взбирались на холм!..

Лицо Беннингфорда сразу приняло прежнее добродушное выражение.

-- Очень счастлив, что вы меня дождались, Джеки! Я ценю эту честь, -- ответил он, стараясь сохранить прежний шутливый тон.

-- Ничего подобного! -- возразила Джеки. -- Я поджидала не вас, а дядю. С почтой получено письмо из Калфорда. Даусон, торговец скотом западной железнодорожной компании, хочет повидаться с ним. Дело в том, что правительство закупает скот большими количествами, и ему поручено закупить тридцать тысяч голов первоклассных быков... Ну, идите скорее, чай готов.

Беннингфорд сел за стол. Джеки налила ему чаю. Она была одета для верховой езды.

-- Где же Даусон теперь? -- спросил Беннингфорд.

-- В Калфорде. Надеюсь, что он подождет дядю.

Лицо Беннингфорда вдруг прояснилось.

-- Сегодня четверг, -- сказал он. -- Почтовый дилижанс отправляется назад в шесть часов. Пошлите тотчас же кого-нибудь в трактир, и ваш дядя сможет сегодня же вечером уехать в город.

Говоря это, Беннингфорд встретился взглядом с серьезными глазами девушки, смотревшей на него в упор, и в этом молчаливом обмене взглядов был особенно глубокий смысл. Вместо всякого ответа Джеки встала и позвонила. На зов явился старый слуга.

-- Пошлите тотчас же кого-нибудь в поселок разыскать дядю, -- распорядилась она. -- Скажите ему, чтобы он тотчас же ехал сюда. Его ждет здесь очень важное письмо. -- Билль, что произошло? -- повернулась она к Беннингфорду, когда слуга вышел.

-- Очень многое, -- ответил он. -- Мы не должны засиживаться за чаем, Джеки, и нам надо уйти обоим прежде, чем вернется ваш дядя. Может быть, он даже не захочет поехать в город сегодня ночью, но во всяком случае, я не хочу, чтобы он расспрашивал меня о чем-нибудь прежде, чем я не поговорю с вами. Он опять проиграл Лаблашу.

-- А! -- воскликнула она. -- Я не хочу ничего есть, и, как только вы будете готовы, Билль, мы отправимся.

Беннингфорд быстро выпил чай и тотчас же поднялся. Джеки последовала его примеру.

В этой девушке чувствовалась какая-то внутренняя сила. В ней на замечалось никакой слабости, свойственной ее полу. Но она была не лишена чисто женственной прелести, и, пожалуй, именно такая смесь мужской самостоятельности и независимости с женственной мягкостью придавала ей особенное очарование. Беннингфорд знал, что на ее слова, на ее дружбу он мог положиться.

Лицо Джеки выражало твердую решимость, когда она надела рукавицы и села на лошадь. Никаких вопросов больше она не задавала своему спутнику, дожидаясь, что он и без этого последует за ней. Они оба достаточно хорошо знали и понимали друг друга.

Через несколько минут они уже медленно ехали по сосновой аллее, спускающейся от дома, но повернули не в сторону поселка, на большую дорогу, а дальше вниз, по направлению к обширной плоской равнине, от которой начиналось огромное Чертово болото. В конце аллеи они прямо свернули к юго-востоку, оставив позади себя городское поселение. Трава только что начала пробиваться в прерии, и почва была мягкая, а в свежем весеннем воздухе еще ощущался легкий зимний холодок, и лучи солнца не могли уничтожить его.

Джеки ехала впереди, и когда они выехали из зарослей кустарника, а дом и поселение остались позади, то она погнала лошадь быстрее. Они ехали молча. Далекое страшное болото с правой стороны выглядело совсем невинным в тени снеговых вершин. Ранчо оставалось позади, в углублении долины Фосс Ривера, слева расстилалась огромная прерия, поднимавшаяся постепенно вверх, к более возвышенному уровню окружающей местности.

Они проехали таким образом около мили, затем Джеки остановила лошадь около группы травянистого кустарника.

-- Готовы ли вы рискнуть, Билль? -- спросила она, когда он остановился рядом с нею. -- Тропинка шириной не более четырех футов. Ваша лошадь не пуглива?

-- Нет, -- отвечал он. -- Поезжайте вперед. Где вы можете проехать, то и я могу, конечно, я не испугаюсь. Но я не вижу никакой дорожки!

-- Конечно, вы ее не видите! -- возразила Джеки. -- Никогда еще природа так бережно не охраняла своей тайны, как в этом месте, где существует лишь одна-единственная тропинка через ужасную ловушку для людей, устроенную ею в виде этого болота. Вы не можете видеть тропинки, но я читаю здесь, как в открытой книге. Знаете, Билль, очень много весьма опытных жителей прерии разыскивали эту тропинку, но... (в тоне ее голоса слышался легкий оттенок торжества) никто никогда не мог ее найти! Поезжайте же за мной. Мой старый Негр знает эту тропинку. Много раз он проезжал по ее мягкой, колеблющейся почве. Моя славная, старая лошадка! -- Она ласково потрепала ее черную шею, и затем, повернув ее голову по направлению к отдельным холмам, погнала ее легким взглядом вперед.

Далеко за болотом блестели, словно сахарные головы, осыпанные брильянтовою пылью, белоснежные остроконечные вершины гор, освещенных вечерним солнцем. Облака были так высоки и воздух был так прозрачен, что можно было ясно видеть все очертания могучего горного хребта. Эти величественные природные укрепления, служащие как бы оплотом прерии, расстилающейся у их подножия, представляют в ясную погоду великолепное зрелище, от которого трудно оторвать глаза. Плоское и гладкое, как бильярдная доска, безмолвное, таинственное болото, уже зазеленевшее, тоже было привлекательно для глаз. Тому, кто не знал опасности, оно казалось прекрасным пастбищем, но опытный глаз мог бы решить, что оно слишком зелено для пастбища и слишком соблазнительно.

Могла ли человеческая злоба придумать когда-нибудь более страшную и искусную западню для людей и животных? Подумайте только на одну минуту о бездонной пропасти, наполненной жидкой черной грязью, которая поглощает все, что попадает в нее! Вспомните ужас зыбучих песков, которые засасывают свою несчастную жертву и в своей ненасытной алчности втягивают ее в свои бездонные, страшные недра, откуда уже нет спасения. Тонкая, плотная кора, подобно глазури, покрывающей торт, скрывает под своей поверхностью мягкую губчатую массу, образующую губительное болото. Эта кора покрывается роскошной, соблазнительной травой великолепного изумрудного цвета. Она плотная, и кажется сухой, но все же слишком тонка и не может выдержать тяжести даже небольшой собаки. Горе тому, кто решится вступить на эту обманчивую твердую поверхность! Одно мгновение -- и эта кора уступает под его тяжестью, и тогда уже никакие человеческие силы не могут спасти несчастную жертву своей неосторожности. Она погружается все глубже и глубже и быстро исчезает в бездонной глубине болота...

Но девушка ехала вперед, не задумываясь ни на одну минуту об опасностях, которые окружали ее. Слова ее спутника, сказавшего, что он не видит никакой дорожки, были правильны, потому что дороги действительно не было видно. Но Джеки знала свой урок очень твердо, потому что училась у того, кто знал прерию так, как знает бедуин свою пустыню. Тропинка была тут, перед нею, и она с изумительной уверенностью вступила на нее.

Путники ехали молча, не обмениваясь ни одним словом. Каждый был погружен в свои мысли. По временам луговая курочка вспархивала перед ними и летела с шуршанием через болото, призывая криком за собой свою подругу. Кругом непрерывно квакали лягушки, и жужжали вездесущие москиты, жаждущие человеческой крови.

Лошади шли шагом, низко опустив голову к почве, фыркая носом и навострив уши. Они как будто сами сознавали опасность пути и ступали с большой осторожностью.

Так прошло полчаса. Молчание, казалось, наполняло окружающий воздух трепетом опасности, и напряженное состояние ехавших усиливалось с каждой минутой. Наконец девушка подобрала вожжи и заставила свою послушную лошадь ехать галопом.

-- За мной, Билль, тропинка теперь стала крепче и шире. Худшая часть будет дальше, -- сказала она, обернувшись через плечо к своему спутнику.

Беннингфорд поехал за ней, ни о чем не спрашивая.

Солнце уже касалось отдаленных вершин, и тени протянулись над восточной прерией. Холод становился ощутительнее по мере того, как солнце медленно опускалось к закату.

Они проехали уже две трети пути, и Джеки, подняв руку, остановила свою лошадь. Беннингфорд тоже остановился позади нее.

-- Тропинка здесь разветвляется на три части, -- сказала девушка, внимательно смотря вниз на свежую зеленую траву. Две тропинки представляют тупик и дальше сразу обрываются. Мы должны избежать их, иначе мы покончим здесь свою земную карьеру. Нам надо ехать по этой тропинке, -- прибавила она, поворачивая лошадь влево. -- Смотрите зорко под ноги и держитесь следов Негра.

Беннингфорд безмолвно повиновался. Он не чувствовал никакого страха, но изумлялся в душе спокойствию и хладнокровию молодой девушки. Ее стройная грациозная фигура, сидящая на лошади перед ним, совершенно поглощала его мысли. Он невольно любовался ее уверенными движениями. Он знал ее давно. Она выросла на его глазах и превратилась в женщину, но хотя ее воспитание и окружающая обстановка приучили ее к независимости и мужеству, которое редко встречается среди женщин, Беннингфорд все-таки не думал, что она обладает такой смелой и бесстрашной натурой, какую она выказала теперь. И снова его мысли вернулись к тем сплетням, которые распространялись о ней в поселке, и мужественная фигура красивого разбойника пронеслась в его воображении. Сердце у него болезненно сжалось. Но он овладел собой. Ведь он услышит от нее в конце пути ее объяснения, которые она обещала дать ему.

Наконец страшная тропинка кончилась, они переехали болото. Девушка подозвала к себе своего спутника.

-- Опасность миновала, -- сказала она, -- болото осталось позади. -- Она взглянула на солнце и проговорила: -- Теперь отправимся за лошадью.

-- Вы обещали мне рассказать все про Питера Ретифа, -- напомнил он.

-- Я расскажу в свое время, -- ответила она, улыбаясь ему в лицо. -- Лошадь должна находиться на расстоянии мили отсюда, у подножия холмов. Едем же скорее. -- Они погнали лошадей рядом по влажной, весенней траве, еще не успевшей просохнуть после недавно растаявшего снега. Беннингфорду доставляло удовольствие ехать возле нее, и он старался сдерживать свое нетерпеливое желание поскорее узнать ее историю.

Они проехали некоторое расстояние, потом он вдруг остановил лошадь на всем скаку.

-- Что случилось? -- воскликнула девушка и инстинктивно вперила глаза в землю. Беннингфорд указал ей на другую сторону дороги.

-- Смотрите! -- сказал он.

Джеки взглянула и тотчас же вскрикнула:

-- Это лошадиные следы!

Она моментально соскочила на землю и стала тщательно рассматривать следы с тем знанием, которое приобретается опытом.

-- Ну что? -- спросил ее Беннингфорд, когда она вернулась к своей лошади.

-- Это недавние следы. Лошадь была подкована, -- прибавила она таким выразительным тоном, который показался ему несколько странным. -- Она потеряла подковы, и остался лишь тонкий ободок на передней ноге. Мы должны выследить ее.

Они разделились и поехали по обе стороны следов, стараясь, чтобы они оставались между ними. Следы были совершенно свежие и хорошо заметны на мягком грунте, поэтому они могли ехать довольно быстро, не опасаясь потерять их. Следы шли от края болота вверх по незначительному склону, но затем они выехали на тропинку, очевидно, протоптанную скотом, и тут следы смешались со множеством других следов, старых и свежих. Девушка ехала, внимательно присматриваясь к следам, потом вдруг она подняла свое нежное загорелое личико к своему спутнику и, с блестящими глазами, указывая на тропинку, погнала лошадь галопом.

-- За мной! -- крикнула она Беннингфорду. -- Я теперь знаю. Прямо к холмам!

Беннингфорд готов был следовать за ней беспрекословно, но ее возбуждение было ему непонятно. Ведь, в сущности, они искали только какую-то забредшую сюда лошадь. Но девушка скакала теперь сломя голову. Черные кудри ее волос, выбившиеся из-под широкополой шляпы, развевались по ветру веером. Джеки мчалась, не замечая ничего кругом, совершенно равнодушная ко всему, кроме безумного преследования какого-то невидимого коня. Беннингфорд также мчался за ней, все более и более изумляясь.

Они въехали на какую-то возвышенность, откуда на целые мили кругом виднелся лабиринт холмов, которые теснились друг к другу, словно бесчисленные ульи, стоявшие на беспредельной равнине. Они спустились и через глубокую ложбину поскакали на другую крутую возвышенность. По мере того как они переезжали один холм за другим, местность становилась более суровой и неровной. Трава местами исчезала совсем. Беннингфорд употреблял все усилия, чтобы не потерять из вида девушку в этом бесконечном лабиринте холмов, но когда он наконец остановился на вершине высокого конусообразного холма, чтобы посмотреть, где она скачет, то, к ужасу своему, убедился, что ее нигде не было видно!

С минуту он простоял на этой вершине, всматриваясь в окружающую местность с той особенной внимательностью, развивающейся у людей, жизнь которых проходит в таких странах, где жилища человека попадаются редко и где его усилия кажутся ничтожными в сравнении с гигантской работой природы. Беннингфорд нигде не видел никаких признаков всадницы, а между тем он знал, что она не может быть далеко. Инстинкт подсказывал ему, что он должен поискать след ее лошади. Он был уверен, что она проезжала по этой дороге. Когда он размышлял об этом, то вдруг увидал ее впереди на гребне отдаленного холма. Она остановилась там на мгновение и, оглянувшись на него, сделала ему знак следовать за нею. Она была, видимо, очень возбуждена чем-то. Беннингфорд поспешно повиновался ей.

Он погнал лошадь, которая стремительно помчалась по крутому спуску вниз, в долину, на дне которой оказалась твердая, утоптанная дорога, и почти бессознательно поскакал по ней. Дорога, поднимаясь, шла кругом подножия холма, где он увидел Джеки. Он проскочил мимо поворота и тут, изогнувшись назад, сразу осадил лошадь, дернув ее с такой силой, что она почти села на задние ноги.

Он остановился, как ему показалось сначала, на самом краю пропасти, но в действительности это был крутой откос, по которому безопасно спускаться вниз могли только дикие лошади и быки, да и то медленным шагом. Беннингфорд был совершенно ошеломлен в первый момент, заметив, какая опасность грозила ему, но тут он услыхал позади голос Джеки и, оглянувшись, увидал, что она спускается с холма.

-- Слушайте, Билль! -- крикнула она, подъезжая к нему. -- Лошадь там, внизу. Она спокойно щиплет траву.

Джеки была сильно взволнована, и ее рука, указывавшая ему направление, дрожала, как лист. Беннингфорд не мог понять, что происходит с нею. Он взглянул вниз. Внезапно остановившись на краю спуска, он ничего не мог заметить, но теперь, вглядываясь, он различил глубокую долину, темную и уходящую вдаль. С того места, где он стоял, он не мог разглядеть ее размеров, однако все же видел достаточно, чтобы понять, что перед ним находится один из тех обширных тайников природы, которые встречаются там, где нагромоздились величайшие в мире горные хребты. На дальнем краю этой мрачной долины поднималась отвесная скала, точно стена, отбрасывающая тень на нежно-зеленую лужайку, лежащую на самом дне глубокой впадины. Темные, суровые сосны группами росли в ущелье, придавая какую-то мрачную таинственность этому месту, погруженному в сумрак, несмотря на дневной свет.

Прошло несколько минут прежде, чем Беннингфорд в состоянии был различить внизу маленький движущийся предмет, который привел девушку в такое сильное возбуждение. Это была лошадь золотисто-каштановой масти, спокойно пощипывавшая траву на краю ручейка, протекающего на дне этой таинственной долины.

-- Ага, это каштановая лошадь! -- сказал Беннингфорд спокойно бесстрастным голосом. -- Но мы напрасно гнались за ней, так как достать ее не можем.

Девушка бросила на него негодующий изумленный взгляд, и ее настроение сразу изменилось, и она даже расхохоталась, вспомнив, что Беннингфорд не знал ровно ничего, не знал и тайны этой долины, которая ей была давно известна. Тут для нее заключается целый мир волнующих воспоминаний о чрезвычайно смелых и рискованных приключениях и поступках, полных опасности. Как только она впервые увидела эту лошадь из окна своего дома, ее охватило странное волнение. Она вспомнила человека, которого когда-то знала и который теперь мертв! Но она думала, что и его лошадь тоже погибла вместе с ним. И вот теперь тайна раскрыта. Она проследила это животное до его прежнего старинного убежища, и то, что было только подозрением, внезапно превратилось в ошеломляющую действительность.

-- Ах да, я забыла, что вы этого не знаете! -- сказала она, обращаясь к Беннингфорду. -- Это ведь Золотой Орел. Посмотрите внимательнее и вы увидите остатки седла у него на теле. Подумать только, что прошло уже два года!

Но Беннингфорд, все еще ничего не понимая, с недоумением глядел на нее.

-- Золотой Орел? -- повторил он. -- Золотой Орел?..

Он как будто слышал где-то это имя, но не мог припомнить.

-- Да, да, -- нетерпеливо возразила девушка. -- Золотой Орел, лошадь Питера Ретифа! Прекраснейшее животное, какое когда-либо паслось в прерии! Смотрите, он стережет прежнее тайное убежище своего хозяина! Он верен памяти умершего!..

-- Ах, оно тут... тайное убежище Питера Ретифа? -- воскликнул Беннингфорд, с интересом поглядывая в долину. Но в душе его снова поднялось какое-то смутное, неприятное чувство.

-- Да, да! -- с волнением подтвердила девушка. -- Следуйте непосредственно за мной, и мы прямо спустимся вниз. Билль, мы должны взять эту лошадь!

Одно мгновение он сомневался, что это возможно выполнить, но затем во взоре его зажглась решимость, и он поехал по следам Джеки. Величие окружающей природы, уединение, таинственность и все, что было связано в словах девушки с этим местом, подействовало на него и отогнало прочь другие мучительные мысли.

Спуск был опасный, и узкая, извилистая тропинка требовала большого внимания, так как малейший неосторожный шаг мог иметь роковые последствия. Но они спустились благополучно на дно долины, и тут их глазам представилась изумительная картина. Огромная узкая и глубокая долина тянулась далеко, как только хватал глаз. Она лежала глубоко в горах, и по бокам ее высились скалы, большею частью обрывистые и недоступные. Это было удивительное место, скрытое и трудно доступное, лежавшее у подножия холмов, образующих тут целый лабиринт. Нельзя было даже подозревать о существовании такой долины здесь. Ее охраняли дикие неприступные утесы и густые сосновые заросли. Незнающий и неопытный человек должен был бы неминуемо заблудиться в этом лабиринте и никогда бы не выбрался из него. Но там было превосходное пастбище и чудесное тайное убежище, защищенное от холода и бурь и снабженное водой. Что же удивительного, что знаменитый разбойник Питер Ретиф тут устроил свое жилище и склад своего награбленного добра!

Спустившись в долину, Джеки и ее спутник тотчас же принялись ловить великолепную лошадь, применяя обычный метод, употребляемый в прерии для ловли диких лошадей. Но поймать ее было нелегко.

Золотой Орел одичал и быстро скакал кругом, так что ловцам трудно было накинуть на него лассо. Они гнали его друг к другу, надеясь закинуть на него веревку, но это им никак не удавалось. Но совершенно внезапно он вдруг переменил направление и прямо поскакал галопом в сторону огромного углубления. У девушки вырвался радостный крик, когда она увидела это. Золотой Орел прямо мчался к отверстию маленькой пещеры, которая была покрыта снаружи досками, и в этой деревянной обшивке сделаны были дверь и окно. Было очевидно, что пещера эта служила или жилищем, или конюшней. Тот же самый инстинкт, который побудил лошадь вернуться сюда, заставил ее также в течение двух лет оставаться единственным обитателем таинственной долины. Девушка поняла это и увлекла туда своего спутника. Поймать лошадь было уже нетрудно в этом месте, хотя Золотой Орел с диким вызывающим ржанием прыгнул, чтобы вырваться на волю. Но лассо уже взвилось в воздухе, и один из них опустился на его красивую гордую шею. Это было лассо, брошенное Джеки.

Золотой Орел, после двух лет свободы, сразу присмирел. Он понял, что должен вернуться к плену...


## Глава VII. В логовище разбойника


Джеки крепко держала лошадь, которая, почувствовав затянутую петлю на своей шее, как-то сразу успокоилась. Беннингфорд тотчас же соскочил с седла и, подбежав к примитивному жилищу, распахнул настежь ветхую дверь, сколоченную из досок. Заржавевшие петли заскрипели, точно жалуясь на то, что их потревожили.

Внутренность жилища была очень характерна для его хозяина -- метиса, не предъявляющего больших требований к окружающей обстановке. Одна часть пещеры служила для хранения фуража, другая, далеко сзади, очевидно, предназначалась для конюшни, и только у окна стояла сколоченная из досок кровать.

Беннингфорд укрепил дверь, чтобы она не закрылась опять, и пошел к Джеки. Он хотел освободить ее от усилий, которые она должна была употребить для удерживания горячей лошади. Беннингфорду было уже нетрудно принудить Золотого Орла к покорности, ему не раз случалось укрощать диких жеребцов. Но Золотой Орел не был диким и, скоро поняв, что у него есть теперь господин, опустил свою гордую голову и послушно пошел в свою прежнюю конюшню, куда повел его Беннингфорд.

Джеки спрыгнула с седла, когда Беннингфорд, отведя Золотого Орла, присоединился к ней.

-- Все хорошо? -- спросила она его, указывая глазами на вход в пещеру.

-- Он достаточно присмирел, -- отвечал Беннингфорд прежним спокойным тоном и посмотрел на часы. Затем он взглянул на небо и сел на край большого камня, лежащего возле входа в пещеру.

-- У нас остается два с половиной часа до наступления темноты, значит, мы имеем в распоряжении час для разговора, -- медленно добавил, он и стал спокойно и методически скручивать папироску. Очевидно, он хотел дать Джеки время оправиться, прежде чем она начнет свою исповедь. Но он ошибался, думая, что ее волнует то, что она должна рассказать. Первые же слова, сказанные ею, указали ему на его ошибку.

Она колебалась лишь одно мгновение и затем, со свойственной ей прямотой и решительностью, проговорила:

-- Это логовище разбойника, а он... он был мой сводный брат!..

Значит, все толки и сплетни были вздором!.. У Беннингфорда невольно вырвался вздох облегчения. Он понял, что она говорит о Питере Ретифе, но не сказал ни слова и не задал никакого вопроса.

-- Мать была вдовой, когда вышла замуж за моего отца. У нее был сын... Моя мать был метиска... -- сказала Джеки.

Наступило молчание, полное глубокого значения для обоих. На мгновение какая-то черная тень скользнула по долине. То была стая диких гусей, возвращавшихся на север после того, как весеннее солнце растопило снег, и воды и пищи для них было вдоволь. Крик гусей и кваканье лягушек у берега ручья нарушили тишину.

Через минуту Джеки снова заговорила:

-- Мать и Питер поселились в Фосс Ривере в разное время. Они никогда там не встречались, и никто в становище метисов не знал об их родстве. Мать жила отдельно, в своей собственной хижине, а Питер где-то странствовал. Он был брошен на произвол судьбы, и от этого все произошло... Подумайте, ведь я узнала об этом только пять лет тому назад! Он был гораздо старше меня, но он был мой брат! Бедный, бедный Питер!

Она смотрела вдаль своими большими, печальными глазами. Беннингфорд не произносил ни слова, но сердце его было полно нежности. Ему хотелось обнять ее, успокоить, однако он не пошевелился, и она продолжала:

-- Не стоит припоминать действия Питера. Вам они и так хорошо известны. Он был очень хитер и ловок, Питер!.. Он был храбрый и мужественный. По-своему он был героем...

Она с каким-то чувством удовлетворения произнесла эти слова. Щеки ее разгорелись и глаза заблестели, когда она стала припоминать подвиги Питера. Ее полуиндейская кровь заговорила в ней.

-- Но, разумеется, ему бы не удалось так долго обманывать этих койотов шерифов и избегать цепких лап полицейских без моей помощи. Знаете ли, Билль, я чувствовала, что живу эти три года! Да, я жила тогда!!!

Она порывисто нагнулась к нему и заглянула ему в лицо своими блестящими глазами.

-- Вы понимаете, Билль? Я чувствовала, что в жилах моих бьется кровь. Риск, опасности привлекали меня. Я ничего не боялась... Я научилась тогда управлять стадом быков. В прерии немного найдется мужчин, которые могут соперничать со мной в этом отношении. Вы знаете это, и все это знают! Питер научил меня этому. Бедный, бедный Питер!.. Он научил меня стрелять быстро и метко... Да, я многому научилась в эти три года, и, мне кажется, это было не напрасно. Эти годы научили меня самостоятельности, научили, как надо заботиться о дяде. Я жила изо дня в день раньше, не думая ни о чем. Может быть, то, что я говорю вам, огорчает вас, Билль! Но я не могу изменить этого. Питер был мой брат, а "кровь гуще воды". И ведь в моих жилах течет такая же кровь. Не могла же я допустить, чтобы эти подлые койоты, кровожадные прислужники Закона, охотились бы за ним, как за дичью! Сами-то они были не лучше! Я не хотела, чтобы его тело повисло в петле и служило бы пищей воронам. Ведь мы были детьми одной матери! И вот я помогала Питеру ускользать от рук закона, от казни, и если в конце концов он пал жертвой этого страшного болота, то такова была его судьба! Я не могла спасти его от этого...

Она задумчиво поглядела вдаль и добавила:

-- Мне кажется, будь Питер жив, я бы делала для него то же самое!..

Беннингфорд молчал. Глаза у него были полузакрыты, и он выглядел равнодушным, но мысли вихрем кружились у него в голове. История, рассказанная ему девушкой, послужила толчком для дикого плана, который бессознательно зародился в его деятельном мозгу. Когда же он, подняв голову, взглянул на Джеки, его поразило какое-то упрямое выражение, которое он увидал на ее лице. Она почему-то напомнила ему в эту минуту тех женщин в истории, в различные времена, которые своими деяниями расшатывали основы империй. Тлеющий огонь скрывался в глубине ее глаз, и только ее туземная кровь могла объяснить это. Мрачная тень лежала на ее прекрасном лице, точно предвестник душевной трагедии. Джеки была страстной натурой, одинаково способной как сильно любить, так и сильно ненавидеть.

Она уселась на землю, и ее беспечная поза указывала, что она привыкла к такому месту отдохновения. Ее нарядные сапожки для верховой езды выглядывали из-под края юбки из грубой туземной материи. Широкополая мягкая фетровая шляпа съехала у нее на затылок, и кудри ее волос, падая на лоб и спускаясь по бокам, образовали как бы рамку ее прелестного личика, яркие краски которого напоминали рисунки Ван-Дейка.

Беннингфорд встал.

-- Скажите мне, знал ваш дядя что-нибудь об этом? -- спросил он, глядя на стаю диких уток, с шумом опустившихся в болото, поросшее тростником, и с таким же шумом поднявшихся оттуда и улетевших.

-- Ни одна душа на свете ничего не знала! Разве вы то что-нибудь подозревали?

Беннингфорд отрицательно покачал головой.

-- Ничего решительно, -- отвечал он. -- Я знал о Питере только то, что знали все. Иногда только я удивлялся, что ни мое стадо, ни стадо дяди Джона не подвергались опасности. Да и его выбор своих жертв порой изумлял меня. Точно он мстил кому-нибудь... Но я не подозревал правды. Скажите, метисы знали что-нибудь о родстве Питера с вашей матерью?

-- Нет, только я одна знала рб этом. Это было тайной.

-- А!

Девушка с любопытством взглянула в лицо своего спутника. Тон его восклицания поразил ее. Она не понимала, к чему клонятся его вопросы, но ничего не могла прочесть на его лице, оно было непроницаемо. Беннингфорд молчал, и в душу ее закралась тревога. Она не знала, как он отнесся к ее истории, к ней самой? Она боялась, что он отвернется от нее с презрением. Несмотря на свою смелость, на мужскую твердость характера и независимость, она все же была только женщиной, и при том была способна на сильную привязанность и глубокое чувство. Мужские черты, присущие ее характеру, были лишь результатом окружающих условий ее повседневной жизни и обстановки.

Но Беннингфорд совсем не имел таких мыслей. Может быть, 24 часа тому назад ее рассказ заставил бы его содрогнуться. Теперь было совсем другое. В нем проснулась такая же дикая отвага, какая была у нее. Он уже слишком окунулся в жизнь прерии, чтобы возмущаться поведением мужественной девушки, принявшей такое горячее участие в своем кровном родственнике. При других обстоятельствах, может быть, он и сам бы превратился в такого же злодея, как Ретиф? Во всяком случае, смелость, отвага этого человека, его презрение к опасности невольно привлекали его. Он грабил богатых скотопромышленников, обиравших бедных, невежественных метисов, своих братьев по крови, но при этом он сам рисковал собственною жизнью. А Лаблаш? Лаблаш -- грабитель, ростовщик и шулер, но он находится под покровительством законов!..

-- Как далеко простирается эта долина? -- внезапно обратился он к Джеки и, поднявшись на камень, поглядел в южную сторону, где конец таинственного ущелья терялся вдали.

-- Мы полагали, что она имеет в длину триста миль, -- отвечала Джеки. -- Она прямо врезается в недра гор, а затем выходит в предгорья в тридцати милях к югу от границы. Она кончается в Монтане.

-- Питер уводил по этой дороге свой скот? Он делал это один? -- спросил Билль, снова садясь на камень.

-- Да, один, -- отвечала девушка, удивляясь его вопросам. -- Моя помощь оканчивалась здесь. Питер откармливал здесь свое стадо, и затем угонял его в Монтану. Там никто не знал, откуда он являлся. Это место так удивительно хорошо скрыто, что никому не удавалось проникнуть сюда. Тут одна только дорога и та ведет через Чертово болото. Зимой, конечно, сюда можно пройти отовсюду, но ни один человек в здравом уме не решится в этакое время года пускаться в подобное путешествие в предгорья. В другое же время можно пройти только по секретной тропе. Да, это место самой природой предназначено для подобных дел. Долина представляет превосходную скрытую естественную дорогу.

-- Удивительно! -- Беннингфорд даже позволил себе улыбнуться, говоря это. -- Про Питера говорили, что он имел кучу денег, -- сказал он.

-- Да, я думаю, что он зарыл тут кучу долларов. Он прятал тут свои деньги, в этой долине. -- Джеки тоже улыбнулась при взгляде на его бесстрастное лицо, но тотчас же снова стала серьезной.

-- Тайна эта умерла вместе с ним, она глубоко погребена в этом гнилом болоте, -- прибавила она.

-- А вы уверены, что он там погиб, в этом болоте?

Вопрос его прозвучал так настойчиво, как будто он придавал особенно важное значение этому факту.

Джеки, несколько пораженная его настойчивостью, отвечала не сразу.

-- Да, он там погиб, -- сказала она наконец, -- но это никогда не было вполне установлено. Большинство все-таки продолжает думать, что он просто-напросто скрылся из этой страны. Я же нашла его шляпу возле тропинки, и кора болота у этого места была проломлена... Да, я уверена, что он провалился туда. Будь он жив, я бы знала об этом...

-- Но как же случилось, что Золотой Орел остался жив? Наверное, Питер никогда не переходил болота пешком?

Девушка была как будто озадачена этим вопросом. Но тем не менее ее уверенность в том, что Питер погиб в болоте, не поколебалась.

-- Нет, -- сказала она несколько нерешительно. -- Обыкновенно он не ходил пешком. Но... он иногда выпивал!..

-- Понимаю! -- заметил Беннингфорд.

-- Однажды даже я спасла его, потому что он собирался идти по ложному пути в том месте, где тропинка разветвляется... Он тогда выпил... Да, -- повторила она с уверенностью, -- он тут погиб.

Беннингфорд был удовлетворен ее ответами. Он внезапно поднялся с места. Крик диких уток вдали заставил его на мгновение повернуть голову. Но взгляд его уже был не таким бесстрастным, как раньше. На лице его появилось выражение твердой решимости, когда он снова посмотрел на фигуру девушки, продолжавшей сидеть скорчившись на земле. Что-то в ее взгляде заставило его опустить глаза.

-- Этот, ваш брат, был высокий и худощавый? -- внезапно спросил он.

Она кивнула головой.

-- Я видел его издали, -- продолжал он. -- Если я хорошо припоминаю его, у него было темное лицо и впалые щеки?

-- Да, -- ответила Джеки, с любопытством взглядывая на него.

Он снова отвернулся и стал смотреть туда, где утки весело плескались в воде. Зимний холодок, остававшийся в воздухе, почти уничтожал бальзамическое веяние весны. Это было указанием, что час был уже поздний и надо было торопиться.

-- Теперь выслушайте меня, -- проговорил он каким-то особенно твердым голосом, обращаясь к девушке. -- Сегодня я потерял все, что еще оставалось у меня от моего маленького ранчо, все! Нет, на этот раз не Лаблаш, другой ваш приятель, Педро Манча, обыграл меня? -- поторопился он предупредить ее слова, слегка улыбнувшись. -- Я же открыл источник удивительного, феноменального счастья Лаблаша. Он систематически обокрал нас обоих, вашего дядю и меня.

Девушка вскочила на ноги, в сильном волнении.

-- О, как я ненавижу его! -- вскричала она.

-- Да, мы оба разорены, ваш дядя и я, -- продолжал он. -- И притом он обманным образом обыграл нас, как обыгрывал и других. Я не знаю в точности, сколько проиграл ему ваш дядя, но думаю, что втрое больше, чем я.

-- А я знаю его потери! -- воскликнула девушка. -- У Лаблаша в руках закладные на наше имущество, на сумму в двести тысяч долларов. Сколько бы я ни старалась, я не могу выкупить их. Что ожидает впереди моего старика дядю? Гибель всего...

Слезы готовы были хлынуть у нее из глаз, но силою воли она сдержала их.

-- Разве мы не можем бороться с этим кровопийцей? -- сказала она дрожащим голосом. -- Ведь он высасывает деньги своими огромными процентами! Разве закон не может вступиться за всех, кого он обирает?

-- Закон? -- Беннингфорд горько улыбнулся. -- Закон будет всегда на его стороне, особенно здесь, в прерии. Лаблаш слишком богат, а деньги -- сила. Мы сами должны вступиться за свои права. Лаблаша надо заставить отдать назад то, чем он завладел посредством обмана и вымогательства.

-- Да, да! -- вскричала девушка со страстью. -- Пусть за каждый похищенный доллар он уплатит десять!

-- Надо его убрать отсюда, -- сказал Беннингфорд.

-- Да, да! Он должен поплатиться за все зло, которое сделал. Метисы его ненавидят так же, как и я, -- сказала Джеки, и глаза ее разгорелись страстным гневом. -- Они работают у него, а когда наступает расплата, то оказывается, что им получать нечего. Штрафы, вычеты денег за товар, забранный у него в магазине, который он отпускает им в кредит за огромные проценты, все это едва покрывается их заработком. В результате они работают у него почти даром, а заступиться за них некому. Никто из здешнего начальства не возьмет сторону метисов против белого! Но как, как отомстить ему за все?..

Беннингфорд улыбнулся, видя ее страстность, но эта улыбка уже не была беспечной и веселой, как прежде. В нем проснулась скрытая, безумная отвага, которая могла сделать из него либо героя, либо великого злодея. В эту минуту он перешел границу, отделяющую его от тех идей и традиций, в которых он был воспитан, и в нем проснулись дикие инстинкты. Борьба, происходившая в его душе, отразилась и на его лице. Девушка с напряженным вниманием следила за игрой его физиономии, обнаруживавшей такие стороны его характера, которые всегда были скрыты глубоко.

-- Как отомстить? -- повторил он ее слова, как будто они обращены к нему. -- Он должен за все заплатить, за все! Если я буду жив и останусь на свободе, он должен будет заплатить за все!

Он подробно рассказал Джеки, как он убедился наконец в обмане Лаблаша.

-- И вы не показали вида, не уличили его в обмане? -- спросила Джеки. -- Он ничего не подозревает?

-- Ничего, -- ответил Беннингфорд.

-- Вы были правы, какая была бы польза стрелять? Вы бы ответили за это и только. Мой дядя все равно должен был бы платить по закладным.

-- Доказать его мошенничество было бы невозможно, -- сказал Беннингфорд и, подходя ближе к девушке, прибавил: -- Надо употребить другой способ, быть может, очень рискованный. Но прежде всего, Джеки, я ничего не могу сделать без вашей помощи. Согласны ли вы разделить эту задачу со мной? Я люблю вас, Джеки, и я хочу, чтобы вы дали мне право защищать вашего дядю!

Он протянул к ней руку. В это время они услышали тихое ржание Золотого Орла в конюшне, и им обоим показалось, что он одобряет их. Джеки молчала, и Беннингфорд продолжал:

-- Джеки, я разоренный человек. У меня ничего не осталось. Но знайте, что я люблю вас и готов пожертвовать для вас жизнью!..

Голос его понизился почти до шепота, и в нем звучала глубокая нежность. Он любил эту девушку, сироту, сильную и мужественную, которая так энергично выдерживала жизненную борьбу, одна с самых юных лет. Он восхищался ею и, вероятно, бессознательно полюбил ее с того момента, как узнал ее. На одно мгновение он почувствовал угрызение совести, что хочет ее увлечь за собой на скользкий и опасный путь мщения. Однако было уже поздно останавливаться. Раз вступив на эту дорогу, он должен идти по ней и дальше, и ему казалось вполне естественным и понятным, что они свяжут свою судьбу вместе и пойдут рядом в будущем. Разве она не была также охвачена жаждой мщения? Она ненавидела человека, приносящего столько зла его дяде и ее родичам по крови -- метисам!..

Он терпеливо ждал ее ответа. Вдруг она встала, заглянула ему в лицо и ласково положила руки на его плечи.

-- Вы в самом деле любите меня? -- спросила она со свойственной ей прямотой. -- Я счастлива, Билль! Я тоже люблю вас. Скажите, вы не думаете обо мне слишком дурно, оттого... оттого, что я сестра Питера Ретифа?..

Она улыбалась, но в глазах ее были слезы, в тех самых выразительных глазах, которые только что горели огнем мести. Голос ее слегка дрожал, когда она задала ему этот вопрос. Ведь, в сущности, она была все-таки примитивная натура!..

-- Как я могу думать о вас дурно, моя любимая? -- возразил он, нагибаясь к ней и целуя ее руки, которые держал в своих руках. -- Моя собственная жизнь была мало похожа на райский сад до грехопадения. И я не думаю, чтобы будущее, окружающее меня, даже если я избегну человеческих законов, будет более почтенным. Ваше прошлое принадлежит вам, и я не имею права критиковать и осуждать его. А теперь мы объединимся для общего дела. Мы вооружаемся против того, чья власть в этой части страны почти абсолютна. Лаблаш здесь представитель капитала, который держит в своих руках все и пользуется безнаказанностью. Когда мы отнимем от него его собственность, то будем считать, что мы расквитались с ним.

-- Да, Билль, и в тот день я стану вашей женой! -- произнесла она торжественно.

Беннингфорд обнял ее, и они скрепили свое соглашение долгим поцелуем.

Снова послышалось ржание. Это Золотой Орел негодовал на свое насильственное заключение. Джеки и Беннингфорд улыбнулись друг другу. Они не говорили о чувствах, да это и не было нужно, потому что они понимали друг друга без слов. Он сообщил ей удивительный отважный план, который зародился у него в голове в этой таинственной долине под влиянием окружающей обстановки. Она слушала его с величайшим вниманием, глаза ее сверкали, и она упивалась его словами. Он не развивал перед нею картин привлекательного будущего и не скрывал опасностей, которые ожидают их обоих. Но этот странный план, созданный воображением Беннингфорда, соответствовал дикой природе прерии, с которой он теперь сливался. А Джеки ведь была детищем этих равнин и гор, была вскормлена и воспитана ими! И в этой тихой, уединенной, залитой вечерним светом долине они оба условились идти рядом, действовать рука об руку и, пренебрегая законами людей, творить правосудие, согласно законам прерии. Око за око, зуб за зуб -- таков первобытный закон прерии, который все еще продолжал существовать в этой полудикой стране, тем более, что ее туземное население слишком часто страдало от несправедливости своих цивилизованных властителей. И Джеки, с глазами, сверкающими гневом, говорила Беннингфорду:

-- Метисы должны сами защищать свои права, мстить поработителям! Ваши законы оказывают покровительство преимущественно лишь сильным и богатым. Лаблаш подтверждает это своим примером. Разве мы можем, на основании ваших законов, преследовать его?..

Дух прерии всецело овладел Беннингфордом. Риск и опасность всегда привлекали его, а теперь, кроме того, возле него была девушка, которую он любил...

-- Мы оставим Золотого Орла здесь, -- сказала Джеки, садясь на свою лошадь.

-- Я сейчас позабочусь о нем, -- отвечал Беннингфорд.

-- Начало темнеть, и надо было поскорее возвращаться. В долине уже протянулись вечерние тени. Но ут и еще продолжали весело плескаться в ручье, а концерт лягушек стал еще громче с наступлением вечера.

Джеки и Беннингфорд быстро ехали по знакомой уже дороге. Достигнув вершины холма, они оглянулись на долину, где только что заключили договор, связавший их судьбу...

Внизу расстилалось роковое болото.


## Глава VIII. Сделка


Лаблаш сидел в удобном плетеном кресле в своей маленькой конторе позади дома. Он предпочитал такие кресла вследствие их прочности, так как другая мебель обыкновенно недолго выдерживала тяжесть его грузного туловища. Притом же плетеные кресла были гораздо дешевле других, и это также имело значение в глазах скупого Лаблаша.

Он положил ноги на решетку маленькой печки и задумавшись смотрел на огонь. Большие, дешевые американские стенные часы громко тикали, нарушая этим резким звуком тишину, господствовавшую в маленькой комнате. Лаблаш временами поворачивал к ним свою огромную голову и с нетерпением смотрел на стрелки. Очевидно, он поджидал кого-то и что-то сильно беспокоило его, потому что он наконец не выдержал и медленно поднялся из глубины своего покойного кресла, которое затрещало от движения его тела.

Подходя к окну, он открыл ставни и, вытерев своей толстой, мягкой рукой запотевшие стекла, стал смотреть в темноту. Ночь была очень темная, и он ничего не мог разглядеть. Час тому назад он покинул трактир, в котором играл в покер с Джоном Аллондэлем, и теперь ему хотелось спать, но он ждал кое-кого и поэтому не мог лечь.

Он повернулся к своему покойному креслу, которое опять жалобно запело под его тяжестью. Минуты проходили за минутами. Лаблаш не знал, что ему делать, и от нетерпения грыз свои ногти.

Наконец в окно послышался стук. Он медленно поднялся и осторожно открыл дверь, впустив в комнату смуглого, неопрятного мексиканца. Это был Педро Манча. Они не поздоровались и не сказали ни слова друг другу. Лаблаш запер двери, но не пригласил сесть своего посетителя, а только, окинув его своим холодным, жестким взглядом, заметил:

-- Ну?.. Вы, я вижу, изрядно выпили!..

В последних словах слышалось утверждение. Лаблаш хорошо знал мексиканца, и поэтому ясно прочел на его лице и в его диких глазах, что тот был пьян, хотя и держался твердо на ногах.

-- Ну так что ж? -- равнодушно ответил тот. -- Вам-то что за дело до этого, мистер? Вы хотите, чтобы я сделал для вас грязную работу? А когда она сделана, то вы становитесь в позу проповедника трезвости и других добродетелей. Но я пришел сюда не за тем, чтобы слушать ваши нравоучения. Перейдем к делу.

Наружность Педро была не из приятных. Его черные глаза сверкали безумием и жестокостью, а худое лицо было украшено рубцами, свидетельствовавшими о его бурном прошлом. Он явился сюда в числе других искателей приключений худшего сорта, которые стекались со всех сторон в эту местность, где для наживы и разных темных дел открывалось обширное поприще.

Оба, Лаблаш и мексиканец, несколько мгновений молча смотрели друг на друга, но Лаблаш чувствовал, что он не может его напугать. Педро был из тех людей, которые готовы продать свои услуги каждому, лишь бы цена была подходящая. Но он также легко готов был изменить своему работодателю, если ему дадут больше. Лаблаш это знал, и потому, имея дело с таким человеком, ничего не предоставлял на волю случая, а все тщательно обдумывал и предусматривал. Впрочем, он предпочитал большею частью сам обделывать свои грязные делишки, а уж если ему приходилось прибегать к помощи других, то он знал, что не надо скупиться. Педро был полезен ему, потому что он вертелся среди людей, принадлежащих к лучшему обществу Фосс Ривера. На какие средства он жил, -- никто этого не знал, но он сорил деньгами, кутил и вел большую игру и никто не подозревал, что источником всего этого был Лаблаш. Всем было хорошо известно, что ростовщик неохотно расставался с деньгами.

-- Прекрасно, -- сказал Лаблаш. -- Я вовсе не намерен наблюдать за вашей нравственностью. Но я знаю, на что вы способны, когда наполните себя виски!

Мексиканец грубо рассмеялся.

-- То, что вы про меня знаете, мистер, не составит большого тома, -- сказал он.

-- Я хочу знать только, на какую сумму вы обчистили достопочтенного сэра? -- резко спросил Лаблаш.

-- Вы сказали мне, чтобы я выпотрошил его. Но времени было мало. Он не хотел долго играть, -- ответил мексиканец.

-- Знаю. Но я хочу знать, сколько?

Тон Лаблаша был решительный, не допускающий никаких возражений. Манча понял, что увиливать нельзя.

-- А сколько вы собирались уплатить мне за это? -- спросил Манча.

-- Я знаю, что вы получили не деньги, а долговые расписки, -- сказал Лаблаш. -- Сумма, которую он проиграл вам, не стоит той бумаги, на которой он написал вам расписку. Вы не будете в состоянии обратить ее в деньги. Он никогда не сможет вам уплатить.

Лаблаш проговорил это с таким хладнокровием и уверенностью, что произвел впечатление на мексиканца, который почувствовал некоторое беспокойство. Пожалуй, его расчеты на выгодную сделку не оправдаются.

-- Однако я думаю, что вы были бы не прочь подержать эти бумажки в своих руках, -- заметил Манча.

Лаблаш с кажущимся равнодушием пожал плечами. Но в душе он был уверен, что эти расписки все же будут в его руках. Помолчав с минуту, он сказал спокойно:

-- Что вы хотите получить за эти расписки? Я готов купить их у вас, но за подходящую цену.

-- Слушайте, Беннингфорд дал мне расписки на семь тысяч долларов, -- ответил Манча.

Это было неожиданностью для Лаблаша. Но он ничем не выдал своего удивления.

-- Вы хорошо поработали, Педро, -- одобрительно заметил Лаблаш, в первый раз удостоив назвать мексиканца по имени. Он почувствовал невольное уважение к нему, как к человеку, который оказался способным в такой короткий срок обчистить на такую сумму карман своего партнера. -- Я готов предложить вам выгодную для вас сделку: две тысячи долларов чистоганом за эти расписки. Согласны? А?..

-- Ого? Две тысячи за семь тысяч? Нет, меня вы не подденете! Ищите другого дурака!

Мексиканец решительно засмеялся, пряча расписки в карман. Лаблаш, тяжело ступая, подошел к письменному столу. Взяв оттуда записную книжку, он отыскал в ней одну страницу и сказал, обращаясь к Педро Манча:

-- Вы можете оставить у себя эти расписки. Но я хочу, чтобы вы поняли свое положение. Во сколько вы оцениваете Беннингфорда и его ранчо?

Манча назвал цифру гораздо ниже действительной стоимости.

-- Нет, -- возразил Лаблаш, -- он стоит больше. Его ранчо стоит пятьдесят тысяч. Я не желаю вас обойти, мой друг, но мы ведем деловой разговор. Вот его счет, посмотрите сами. Он мне должен пятьдесят тысяч по первой закладной и двадцать тысяч по запродажной. Общая сумма: пятьдесят пять тысяч, да еще просроченные проценты за двенадцать месяцев. А теперь я скажу вам, если вы отказываетесь отдать мне расписки за ту цену, которую я предлагаю вам, то я продам все его имущество за свой долг, и вы тогда ничего с него не получите.

Ростовщик холодно улыбнулся, говоря это. Он, конечно, не упомянул ни одним словом о том, что у Беннингфорда остается еще кое-что для покрытия долга. Лаблаш вообще лучше кого бы то ни было знал финансовые дела каждого из живущих в поселке, мексиканец же имел в виду только ранчо Беннингфорда. Слова Лаблаша смутили его, но он все-таки возразил, хитро улыбаясь:

-- Однако я вижу, что вы очень спешите завладеть этими расписками! Если они ничего не стоят, то почему же вы готовы уплатить за них две тысячи?

Несколько минут они молча смотрели в глаза друг другу. Каждый старался угадать мысли другого. Наконец ростовщик заговорил, и в его голосе слышалась такая страстная ненависть, которая даже удивила мексиканца.

-- Я плачу потому, что я хочу раздавить его, как змею! -- сказал он. -- Я хочу держать его в руках посредством этого долга и я готов заплатить за это две тысячи. Я прогоню его отсюда.

Такое объяснение было понятно мексиканцу. Ненависть была чувством, хорошо знакомым ему, и на это именно и рассчитывал Лаблаш. Он не только умел играть карманами, но и чувствами тех, с кем устраивал сделку. И Манча поддался на эту удочку. К Беннингфорду он был совершенно равнодушен, но злоба, ненависть всегда могли найти в нем поддержку, так как отвечали худшим сторонам его природы. Притом же ведь лучше было получить две тысячи, чем не получить ничего!

-- Ну, берите расписки, -- сказал он Лаблашу. -- Цена низкая, но что же делать? Приходится вам уступить. Посмотрим, как вы с ним разделаетесь!

Лаблаш потянулся к сейфу. Он открыл его, не спуская, однако, глаз со своего посетителя: вообще он не доверял никому, а тем более таким, как Педро

Манча, который следил за ним жадными глазами в то время, как он отсчитывал банковые билеты. Лаблаш читал у него в мыслях, и потому держал наготове заряженный револьвер. Педро Манча, вероятно, знал это.

Когда обмен был совершен и Лаблаш получил желаемые расписки, то он повелительно указал мексиканцу на дверь.

-- Наша сделка кончена, -- сказал он. -- Теперь ступайте!

-- Вы слишком торопитесь отделаться от меня, -- возразил недовольным тоном Манча. -- Могли бы быть повежливее!.. Чем вы лучше меня?..

-- Я жду! -- повторил Лаблаш повелительным тоном.

Что-то в тоне его голоса заставило мексиканца попятиться к двери, открыть ее и выйти. Лаблаш, не выпуская из рук револьвера, отошел вбок и захлопнул дверь, затем тотчас же запер ее и задвинул засов. Обойдя кругом стен комнаты, он подошел к окну и закрыл железные ставни. Все это он проделал очень быстро и, вернувшись к камельку, опустился в кресло, тяжело дыша.

-- Хорошо, что я понимаю мексиканскую натуру! -- проговорил он, потирая свои мясистые жирные руки. -- Недурненькое дельце! Две тысячи за семь тысяч! Достопочтенному Беннингфорду придется раскошелиться. Он уплатит мне все, до последнего цента... до последнего цента!..

Лаблаш был уверен в успехе. Но молодая девушка перехитрила его...


## Глава IX. Размышления тети Маргарет


Было почти темно, когда Джеки вернулась в ранчо. Она рассталась с Беннингфордом на краю болота, и оттуда он прямо поехал к себе. Джеки, вернувшись домой, прежде всего подумала о письме, которое она оставила дяде. Она посмотрела кругом в комнате, но письма нигде не нашла. Остановившись у печки, она стала задумчиво смотреть в огонь, постукивая пальцами в перчатке по спинке кресла, стоявшего перед огнем. Она не сняла ни шляпы, ни перчаток.

Выражение ее смуглого, строгого лица беспрестанно менялось, очевидно, отражая на себе течение ее мыслей. Когда она смотрела на игру огня, то ее большие, темно-серые глаза вдруг становились серьезными. В глубине их точно таилась какая-то тревога, затем порою все ее лицо внезапно освещалось нежной улыбкой, которая опять сменялась выражением холодной, упорной ненависти и какой-то затаенной печали. Губы ее были все время сжаты, и брови слегка сморщены, что ясно указывало на душевную борьбу, происходившую в ней.

Наконец она встала и, подойдя к столу, позвонила. На звонок тотчас же открылась дверь, и вошла служанка.

-- Дядя был дома, Мэми? -- спросила она коротко.

-- Нет, мисс, -- также коротко отвечала служанка.

Это была девушка с довольно умным лицом, на котором, однако, ничего прочесть было нельзя, так как, очевидно, она привыкла скрывать свои мысли от взоров посторонних наблюдателей. Ее жесткие черные волосы и темный цвет кожи указывали на ее полуиндейское происхождение. Джеки недаром говорила, что "кровь гуще воды", поэтому все ее слуги были из лагеря метисов.

-- Моя записка была передана дяде? -- спросила она, как будто совершенно спокойно, но в душе все же с тревогой ждала ответа.

-- О да, мисс, Силас сам отдал ему письмо. Хозяин был в обществе мистера Лаблаша и доктора, -- осторожно добавила Мэми.

-- Что же он ответил, когда Силас сказал ему, что тут есть письмо для него?

Он послал Силас за этим письмом, мисс.

-- Дядя не сказал, когда он вернется?

-- Нет, мисс...

Мэми держалась за дверную ручку, как будто не решаясь говорить.

-- Ну что? -- нетерпеливо спросила Джеки, заметив, что девушка что-то не договаривала.

-- Силас, -- сказала девушка тоном осуждения и недоверия, -- вы знаете, мисс, какие у него бывают странные понятия, у Силаса! Он говорил...

Девушка смутилась, заметив на себе пристальный взгляд своей госпожи.

-- Говорите же, Мэми! -- нетерпеливо воскликнула девушка с каким-то испугом.

-- Он сказал только, что хозяин был как будто не совсем... не совсем здоров!

-- А! Я понимаю... Вы можете идти, -- прибавила Джеки, заметив, что девушка продолжает стоять у дверей.

Когда служанка вышла, Джеки снова вернулась к печке и задумавшись смотрела на огонь. Душа ее была полна тревоги, ясно отражавшейся на ее побледневшем личике. Как ни была смела и мужественна эта девушка прерии, но она чувствовала свое бессилие бороться с действительностью. Смутные опасения, постоянно мучившие ее, внезапно приобрели реальный характер. Она питала к своему дяде почти материнскую привязанность. Это была любовь сильной решительной натуры к слабому, нуждающемуся в поддержке человеку, любовь, к которой примешивалось и чувство глубокой благодарности к доброму старику, давшему бедной осиротевшей девочке приют и окружившему ее лаской и привязанностью. Благодаря ему она была счастлива в детстве и юности, счастлива до настоящего времени. А теперь? Теперь она видела, что ее добрый, славный дядя, все более и более поддается своей всепоглощающей страсти к азартной игре и, чувствуя, что катится вниз, что губит себя и будущность своей племянницы, бедный слабый старик старается найти утешение в вине. Он стал напиваться все чаще и чаще, и Джеки ясно видела своими любящими глазами несомненные признаки нравственного падения. Она со страхом наблюдала за ним. Мужественная и решительная, она могла смотреть в глаза опасности, стойко перенести грозящее ей полное разорение, но это было больше, чем она в состоянии была вынести. Видеть такой упадок человека, который был для нее больше, чем родной отец, было слишком ужасно!..

Две крупные слезы, навернувшиеся на ее прекрасных, сумрачных глазах, медленно скатились по ее щекам. Она склонилась под этим ударом судьбы, точно молодая ива под действием налетевшего урагана.

Однако это был лишь временный припадок малодушия. Ее мужество, вскормленное дикими условиями жизни в прерии, восторжествовало над чисто женской слабостью, и она встрепенулась. Своими руками, с которых она так и не снимала перчаток, она вытерла слезы. Нет, она не должна плакать, она должна действовать! Ведь она заключила торжественный договор с человеком, которого любила и который любил ее! Она должна встряхнуться и начать действовать без промедления...

Она оглядела комнату, точно стараясь убедить себя, что кругом нее все оставалось по-прежнему. Но ей казалось, будто ее старая жизнь исчезла и она вступает в какую-то новую жизнь, чуждую ей, начинает новое поприще, в котором она не видела будущего, а только настоящее. Она чувствовала себя как человек, который надолго прощается со своей прежней счастливой жизнью. Выражение ее лица указывало, что это доставляет ей страдание. С тяжелым видом она вышла из комнаты и покинула дом. Ее охватило холодным ночным воздухом. Она шла, погруженная в глубокую думу, не обращая внимания на привычные звуки, раздающиеся с фермы, мычание коров, кваканье лягушек, скрип ворот. Она думала о той работе, которая предстояла ей в будущем, и ночной мрак словно прокрадывался ей в душу, наполняя ее печальным предчувствием грозящего бедствия.

До дома доктора Аббота было лишь небольшое расстояние, и ночная темнота не могла служить препятствием для Джеки. Она шла быстрыми, легкими шагами, имея перед собой вполне определенную цель.

Миссис Аббот была дома. Маленькая гостиная в доме доктора была удивительно уютна и комфортабельна, хотя убранство ее было простое и без всяких претензий. Печь находилась в центре, и тепло, которое она распространяла в комнате, так приятно подействовало на Джеки после холодного ночного воздуха. Миссис Аббот сидела у печки и попеременно то бралась за книгу, лежащую на коленях, то снова принималась за шитье. Она ждала возвращения своего мужа к ужину, зная по опыту, что ей надо запастись терпением для этого, и чтение, и шитье помогали ей скоротать время.

-- Ну, милая тетя Маргарет, -- сказала, входя, Джеки, вполне уверенная в радушном приеме, -- я пришла, чтобы поболтать с вами. Дома никого нет, -- она кивнула в сторону ранчо.

-- Я очень рада, милое дитя! -- воскликнула миссис Аббот, вставая ей навстречу, ласково обнимая ее и целуя ее в обе щеки. -- Иди, садись сюда, к печке. Но сними сначала эту противную шляпу. Говоря по правде, я никогда не могла понять, зачем ты носишь ее! Видишь ли, когда я была невестой...

-- Знаю, знаю, что вы хотите сказать! -- перебила ее девушка, улыбаясь, несмотря на свою душевную боль. Ей было хорошо известно, что эта милая славная старушка вся жила в прошлом и любила рассказывать свои воспоминания о днях своей молодости людям, которые ей были симпатичны. Джеки много раз с участием выслушивала ее, но на этот раз она не была расположена к этому, так как пришла, чтобы поговорить о серьезных вещах, зная, что когда тетя Маргарет захочет, то может давать очень хорошие практические советы. И теперь тетя Маргарет тотчас же заметила, что, несмотря на старание Джеки казаться веселой, что-то было неладное с ней.

-- Ах, Джеки, дитя мое! -- воскликнула она. -- Я вижу по твоему лицу, что ты чем-то озабочена. Что это, милая моя?

Джеки села в удобное кресло, пододвинутое миссис Аббот к огню, а старушка снова уселась на свой стул с прямой спинкой, на котором она всегда любила сидеть. Положив в сторону книжку, она взяла из корзинки работу, однако шить не принималась. Но когда она вела серьезный разговор, то любила, чтобы ее руки были в это время заняты какой-нибудь работой. А по лицу Джеки она видела, что разговор будет серьезный.

-- Где доктор? -- спросила Джеки без всякого предисловия. Впрочем, она знала, где он находится, и спросила только, чтобы начать разговор.

Старая леди невольно выпрямилась. Она угадывала причину прихода Джеки. Взглянув на нее поверх своего золотого пенсне, которое она только что водрузила на свой широкий, но все еще красивый нос, она ответила:

-- Он в трактире, играет в покер. А в чем дело, милая?

Ее вопрос был сказан очень невинным тоном, но он ни на минуту не обманул Джеки. Девушка печально улыбнулась, глядя на огонь. Зачем ей было скрывать свои чувства от тети Маргарет? Однако Джеки было все-таки неприятно говорить о слабостях своего дяди даже ей, и она медлила.

-- С кем же он играет? -- снова спросила Джеки, подняв на тетю Маргарет свои печальные серые глаза.

-- С твоим дядей и Лаблашем, -- был ответ.

Проницательные глаза старой леди внимательно всматривались в лицо девушки. Но Джеки не подала вида, что замечает это.

-- Не пошлете ли вы за ним, тетя Маргарет? -- спокойно сказала Джеки. -- Только не надо ему говорить, что я здесь, -- прибавила она, подумав.

-- Хорошо, моя милая, -- ответила старушка, быстро поднимаясь. -- Подожди минутку, я сейчас напишу ему несколько слов. Кивис еще не ушел в свой вигвам. Я оставила его вычистить ножи. Он может пойти. Индейцы гораздо лучше исполняют такие поручения, чем наши слуги.

Миссис Аббот быстро вышла из комнаты с запиской в руках, но через минуту вернулась. Придвинув свой стул к Джеки, она положила свою белую нежную руку на руки девушки, сложенные у нее на коленях.

-- Скажи мне, милая, скажи мне все! -- ласково проговорила старая леди. -- Я ведь знаю, что это касается твоего дяди.

Доброе сердце старой леди выражалось и в тоне ее голоса, и во взгляде. Ей было трудно противостоять, но Джеки и не старалась.

На одно мгновение лицо девушки выразило сильнейшее отчаяние. Она пришла с решительным намерением откровенно поговорить с женщиной, которую любовно называла "тетя Маргарет", но когда дошло до дела, то почувствовала, что ей очень трудно высказать то, что она хотела сказать. Она не знала, как приступить к этому разговору, и наконец, собрав все свое мужество, произнесла:

-- Тетечка, скажите... вы замечали в последнее время... какой дядя стал странный? Вы видели, как часто... теперь... он был сам не свой.

-- Это виски! -- напрямик заявила старая леди. -- Да, я видела это. Обыкновенно всегда можно заметить на нем действие отвратительного напитка, когда он побывает в кабаке Смита... Я очень рада, милая, что ты заговорила об этом. Мне не хотелось самой начинать этот разговор. Твой дядя на опасной дороге!

-- Да, это путь, который постепенно ведет к падению, -- сказала Джеки с печальной улыбкой. Потом, вдруг вскочив на ноги, она проговорила с тоской в голосе. -- Скажите, тетечка, разве нет никакого средства спасти его? Удержать его? Что же это такое? Покер и виски разрушают его душу и тело... Прибегает ли он к виски вследствие своих проигрышей, или же его безумная страсть к игре является результатом виски?..

-- Ни то, ни другое, моя милая. Виной всему Лаблаш.

Сказав это, миссис Аббот нагнулась над чулком, который начала штопать. Ее взор был прикован к работе.

-- Лаблаш! Лаблаш! -- с отчаянием воскликнула девушка. -- Везде он, куда бы я ни оглянулась! Сколько несчастий он причиняет! Скольких он разорил, погубил! Этот человек -- язва нашего фермерского мира! Он высасывает из него все соки, разъедает его! И все, все находятся у него в руках, зажатых им в кулак!..

-- За исключением одной молодой девушки, которая не хочет его признавать, -- с улыбкой заметила миссис Аббот.

Джеки была поражена. Тетя Маргарет случайно сказала это, а между тем в ее словах как будто заключался какой-то тайный смысл.

-- Тетечка, объяснитесь! -- взмолилась Джеки.

-- Что же тут объяснять? -- спокойно ответила миссис Аббот. -- Ты одна во всем Фосс Ривере не скрываешь своей ненависти и презрения к нему. Он действительно держит всех в руках благодаря своему богатству и игре. Эта ужасная страсть лишает людей способности рассуждать, а здесь, в Фосс Ривере, благодаря отсутствию других интересов и развлечений она свирепствует, как эпидемия. Лаблашу это выгодно, и он поддерживает ее. Он ведет свою линию и постепенно все прибирает к своим рукам, становится важной, влиятельной персоной. Кто может противодействовать ему? Он будет Некоронованным королем" Фосс Ривера. Но ему нужна королева. А кто же здесь, в Фосс Ривере, мог бы занять это место?.. И вот его выбор пал на тебя. А ты его презираешь!.. Но он не такой человек, чтобы отказаться от своей цели. Так или иначе, честными или бесчестными путями, но он постарается ее достигнуть. Он отомстит тебе за твое презрение и заставит тебя выйти за него замуж. Он не остановится ни перед чем...

-- Что вы говорите, тетя! -- вскричала Джеки. -- Как же дядя?..

-- Подожди и ты поймешь это, -- продолжала миссис Аббот. -- Я была удивлена, что выбор Лаблаша пал на тебя и что тебя, простое дитя прерии, полудикарку, он наметил, как будущую королеву Фосс Ривера. Вероятно, у него были на то очень веские соображения. Лаблаш не такой человек, чтобы делать что-нибудь без основательных причин и личной выгоды. Конечно, твоя молодость и красота играют тут роль, но этого было бы мало для такого старого плута. Впрочем, я не берусь разгадывать его побуждений. Скажу тебе только, что не выказывай ты так упорно своего презрения на каждом шагу, он оставил бы твоего дядю в покое. Но Лаблаш обыкновенно добивается того, что ему нужно...

-- В делах, -- возразила угрюмо Джеки.

-- В делах... и во всем. Он, разумеется, не станет рисковать получить от тебя отказ. Он добьется твоего согласия другими путями, и в этом ему поможет твой дядя. Не удивляйся и выслушай. Твой дядя, этот старый безумец, всю жизнь свою увлекался покером, а теперь больше, чем когда-либо. И он постоянно играет с Лаблашем, которому феноменально везет в карты. Доктор говорил мне, что твой дядя никогда не выигрывал в карты больше одного раза в месяц, все равно, с кем бы он ни играл. Ты знаешь, -- да и мы все знаем, -- что все эти годы он всегда занимал деньги у этой монументальной каракатицы Лаблаша для покрытия своих проигрышей. И вы можете быть уверены, что Лаблаш позаботился обеспечить себе получение денег по этим займам. Твой дядя считается очень богатым, но доктор уверяет, что если Лаблаш потребует уплаты по закладным с процентами, то очень мало останется от богатства Джона Аллондэля. В эту зиму он особённо много наделал долгов и все -- Лаблашу!

-- Ну, а как же доктор? Ведь он тоже играет с ним? -- спросила Джеки.

Миссис Аббот пожала плечами.

-- Доктор осторожен и сам может позаботиться о себе, -- сказала она. -- Кроме того, Лаблашу нет никакого интереса обирать его. А над твоим дядей Лаблаш занес меч, и его просьба будет равняться приказанию. Джон не посмеет отказать ему.

-- А, понимаю! -- воскликнула Джеки. -- Но он строил свои расчеты без меня. Можете быть уверены, что я не выйду замуж за Лаблаша и не позволю ему разорить дядю. Но теперь я желаю только одного, чтобы как-нибудь удержать дядю от виски. Это главное, что меня тревожит... больше всего!..

-- Я боюсь, милая, что очень трудно остановить его теперь. Он во власти Лаблаша. И он продолжает играть, надеясь отыграться и покрыть свои потери, и после каждого проигрыша напивается, чтобы заглушить свою тревогу. Виной всему слабость его характера, и эта слабость его губит. У него не хватает силы воли, чтобы остановиться, и он катится вниз... Ах, Джеки, я боюсь, что тебе придется, ради спасения дяди от полного разорения, побороть свое презрение к Лаблашу.

Миссис Аббот очень любила Джеки, но она все же никогда не понимала ее, не учитывала ее происхождения и того, что в жилах ее текла индейская кровь. Джеки была способна испытывать страстную ненависть и страстную любовь, способна мстить, но компромисс был не в ее характере. Глаза ее загорелись мрачным огнем, и она заговорила каким-то особенно жестоким, суровым тоном, который заставил тетю Маргарет содрогнуться, такое слышалось в нем ожесточение.

-- Никогда, тетя Маргарет, клянусь всем на свете, я не пойду на такую сделку! Говорю вам: Лаблаш должен поплатиться за все свои гнусности. И тот день, когда дядя разорится окончательно, грязные мозги Лаблаша разлетятся в воздухе...

-- Дитя, дитя, что ты такое говоришь! -- испуганно всплеснула руками миссис Аббот. -- Выбрось такие дурные мысли из своей головы! Лаблаш негодяй, но...

Она вдруг прервала свою речь и обернулась к двери, которая открылась, чтобы впустить веселого доктора.

-- Ах, -- сказала она, внезапно изменив обращение и разговор прежним беспечным тоном. -- Я уже думала, что вы, мужчины, там заночуете за карточным

столом! Джеки была так мила, что пришла разделить мое одиночество.

-- Добрый вечер, Джеки, -- поздоровался он с нею. -- Да, пожалуй, мы бы там остались на всю ночь, если бы не твое послание, Маргарет, и не Джон...

Он вдруг запнулся и как-то странно поглядел на Джеки, согнувшуюся в кресле и пристально глядевшую на огонь.

-- Зачем, собственно, я был нужен тебе? -- спросил доктор, обращаясь к жене.

Джеки внезапно встала и взялась за шляпу.

-- Тетя Маргарет послала за вами по моей просьбе, доктор, -- сказала она. -- Я хотела видеть дядю.

-- А! -- вырвалось невольно у доктора.

-- Спокойной ночи, дорогие мои, -- сказала Джеки, стараясь казаться веселой. -- Я думаю, дядя уже вернулся домой?..

-- Да, он вышел вместе со мной из трактира, -- ответил доктор Аббот, провожая Джеки. -- Вы, я думаю, по дороге нагоните его.

Молодая девушка обняла старую леди и поцеловала ее. Доктор несколько мгновений стоял на пороге и смотрел вслед удаляющейся Джеки.

-- Бедное дитя... бедное дитя! -- прошептал он. -- Да, она застанет его дома. Я сам проводил его туда, но...

Он умолк, выразительно пожав плечами.


## Глава X. Начало кампании


Условия жизни в прерии содействовали развитию привычки раннего вставания. Весной, даже раньше, чем блестящее дневное светило прольет свои первые лучи на спящий мир, в прерии уже пробуждается жизнь. С вершины небольшого холма можно видеть так далеко, как только хватает взор, обширные пространства колыхающейся травы, волнующийся простор зеленых равнин, а за ними полосы темных сосновых лесов и еще далее -- сверкающие снежные вершины гор. Это такая картина, от которой трудно было оторвать глаза, и Беннингфорд, вставший с рассветом, стоя на маленькой веранде своего маленького домика, любовался ею, с наслаждением вдыхая свежий, ароматный утренний воздух. Он дожидался кофе, который приготовлял для него слуга метис, так как лишь очень немногие из живших в пустынях запада могут обходиться без этого возбуждающего и подкрепляющего напитка. Беннингфорд не был особенно поэтической натурой, но все же восхищался красотами страны, которая стала для него второй родиной. Он называл ее "божественной страной" и говорил, что только те, кто жил в ней, могут понять ее очарование. Прерия сделалась частью его существования, он как бы сливался с нею, и в особенности любил наблюдать разнообразную игру красок, когда солнце, поднимаясь на восточном горизонте, освещало ее своими лучами.

Домик Беннингфорда стоял на самом возвышенном пункте холма, откуда открывался обширный вид на равнину. У подножия холма находились хозяйственные постройки и коррали (загородки для скота), так что дом, стоящий на возвышении, несмотря на свою малую величину, господствовал над всем.

Билль Беннингфорд был так погружен в размышления в это утро, что не заметил, как из-за угла дома показался метис, который нес большую жестяную кружку горячего кофе, откуда поднимался пар. Только когда метис взошел на веранду, Беннингфорд очнулся от своих мыслей и, взяв кружку из рук слуги, спросил его:

-- Что работники уже отправились?

-- Я полагаю, -- коротко отвечал метис. -- Они уже позавтракали, -- прибавил он.

-- Скажи им, когда они кончат свою работу в поле, чтобы пришли сюда, надо исправить навесы. Я уеду в Фосс Ривер и, может быть, не вернусь вечером. Поэтому я и отдаю это распоряжение.

Метис только кивнул головой. Этот человек, служивший поваром у Беннингфорда, отличался молчаливостью и был неисправимым мизантропом.

Выпив кофе, Беннингфорд отдал пустую кружку повару и, спустившись с веранды, быстрыми шагами пошел к подножию холма, к навесам и загородкам для скота. Огромный сарай стоял довольно далеко от того места, где сгоняли скот. Ранчо Беннингфорда лежало на расстоянии нескольких миль от поселка. Лес был позади дома, а впереди дома открывался широкий вид на равнины. Положение было превосходное, и если бы это ранчо находилось в хороших руках, то, без сомнения, оно стал бы образцовым учреждением, не хуже того, которым управляла Джеки. Но Билль Беннингфорд не думал об этом и не заботился о наживе. Он не пренебрегал своими владениями, но не делал никаких попыток ни к расширению, ни к улучшению.

Когда он приблизился к навесам, то из загородок уже стали медленно выходить молочные коровы. Маленький пастух старался подгонять их своим пронзительным криком, но это мало действовало, и они не ускоряли шага. К нему присоединилась овчарка, громкий лай которой будил эхо в свежем утреннем воздухе и далеко разносился по равнинам.

Подходя к большому сараю, Беннингфорд увидал двух рабочих, которые спокойно покуривали после завтрака. Но большинство еще не выходило из кухни. Несколько дальше два человека чистили свои седла и уздечки, а третий вытирал свой револьвер. Беннингфорд поздоровался с ними и прошел в конюшню. Стойла еще не были вычищены, но лошади уже были накормлены. Отдав свои распоряжения одному из находившихся там рабочих, Беннингфорд медленно направился к дому. Обыкновенно он оставался и принимал участие в работах, но в это утро его все это мало интересовало. Только одна мысль упорно вертелась у него в голове: он знал, что ему недолго уже владеть всем этим.

На половине дороги к дому он обернулся и посмотрел на юг. На довольно значительном расстоянии от холма он увидал ехавший быстро экипаж. Это была телега, специально приспособленная для легких перевозок в прерии. Телега находилась еще далеко, и он не мог рассмотреть, кто сидел в ней, но лошади показались ему знакомыми. Впрочем, он не очень был заинтересован этим и продолжал идти прежним размеренным шагом. Взойдя на веранду, он удобно уселся в кресло, закурил папиросу и стал спокойно смотреть на извилистую дорогу, по которой телега приближалась к дому.

Беннингфорд вообще никогда не выказывал ни нетерпения, ни торопливости и не расходовал своей энергии без нужды. Он был наблюдателен, несмотря на свое кажущееся равнодушие ко всему, и мысль у него деятельно работала.

Это любопытство, -- если только ему можно было приписывать подобные чувства, -- должно было скоро удовлетвориться, потому что как только лошади, запряженные в телегу, выехали на дорогу, поднимающуюся на гору, где стоял дом Беннингфорда, то он уже без труда узнал огромную, грузную фигуру Лаблаша. Двое работников тотчас же бросились к лошадям, когда телега остановилась у веранды, и Лаблаш вылез из экипажа с такой легкостью, какая только была возможна при тяжеловесности его тела.

Нельзя сказать, чтобы Беннингфорд особенно радушно встретил его, но свое радушие он выказывал только своим друзьям. Лаблашу он кивнул головой, не вставая, и сказал:

-- Здравствуйте. Вы долго пробудете?

Вопрос этот мог показаться грубым, но Лаблаш понял, что Беннингфорд имел тут в виду лошадей, относительно которых надо было распорядиться.

-- Может быть, с час, -- проговорил Лаблаш, тяжело дыша вследствие усилий, которые он должен был сделать, вылезая из экипажа.

-- Хорошо, -- ответил Беннингфорд. -- Уведите лошадок, ребята, -- сказал он рабочим. -- Снимите упряжь и разотрите их хорошенько. Не давайте им корму и воды раньше, чем они остынут!.. Быстрые лошадки, -- прибавил он, обращаясь к Лаблашу, который смотрел, как уводили лошадей вниз, в сарай. -- Не хотите ли позавтракать?

-- Нет, я позавтракал еще до рассвета, благодарю, -- отвечал Лаблаш. -- Я приехал поговорить с вами о деле. Можем мы войти в дом?

-- О, конечно!

Слова эти были коротко произнесены, но в них заключалась особенная выразительность. Беннингфорд встал, смахнул пыль со своих кожаных штанов и пропустил в дверь Лаблаша, бросив взгляд на его широкую спину, когда тот проходил мимо него. Однако по выражению лица Беннингфорда можно было заметить, что мысли у него были не из особенно приятных. Разумеется, ему не мог доставить удовольствие предстоящий разговор с ростовщиком о делах.

Они вошли в приемную, убранство которой и меблировка были очень простые. Письменный стол и перед ним кресло, еще пара старых плетеных стульев, маленький стол, на котором стоял прибор для завтрака, -- вот и все. Единственным украшением комнаты была коллекция ружей да охотничьи трофеи в виде голов и шкур антилоп. Ясно было, что хозяин был вполне равнодушен к комфорту. Беннингфорд был очень смелым и увлекающимся спортсменом, и только это интересовало его.

-- Садитесь, -- сказал Беннингфорд, но Лаблаш несколько подозрительно взглянул на указанное ему кресло и выбрал стул, который показался ему более прочным и способным вынести тяжесть его драгоценного тела. Он сел с тяжелым вздохом, звук которого напомнил шипение пара, вырвавшегося из предохранительного клапана. Беннингфорд присел на угол стола.

Лаблаш украдкой поглядел на него и затем уставил взгляд в окно. Беннингфорд не начинал разговора, и лицо его было совершенно спокойно. Он хотел, чтобы ростовщик заговорил первый, но Лаблашу как раз этого не хотелось, и он молчал, не спуская пристального взгляда с прерии. Однако упорное молчание Беннингфорда все-таки заставило Лаблаша заговорить.

-- Ваше ранчо... и все, что вы имеете, включены в первую закладную, -- сказал он, с трудом переводя дыхание.

-- Не все! -- быстро возразил молодой человек. В словах Лаблаша он услышал своего рода вызов, на который и поторопился ответить.

Лаблаш энергично пожал своими мясистыми жирными плечами и небрежно заметил:

-- Это все равно, что помечено в закладной, то и идет в уплату по долговым обязательствам. Практически это одно и то же. Вы должны Педро Манча, и вот по поводу этого последнего долга я и пришел к вам.

-- А! -- произнес Беннингфорд.

Он спокойно закурил папиросу. У него уже явилось подозрение относительно того, что имел в виду Лаблаш, но он не знал всего.

-- Педро Манча потребует от вас уплаты. Вы же должны проценты Калфордскому ссудному банку. Вы не в состоянии уплатить то и другое.

Лаблаш не спускал с него глаз, внутренне очень довольный. Беннингфорд продолжал сидеть, раскачивая ногу, и задумчиво смотрел на кончик своей папироски. Его нисколько не беспокоила его задолженность, но он старался понять, куда ведет Лаблаш. Конечно, Лаблаш не затем явился, чтобы изложить эти факты. Выпустив струю дыма, Беннингфорд вздохнул, точно хотел этим показать, что он сознает свое трудное положение.

-- Да... да... это совершенно справедливо, -- проговорил он.

Его равнодушные глаза были устремлены в пространство, но на самом деле он украдкой наблюдал рыхлую, как тесто, фигуру Лаблаша.

-- Как же вы предполагаете поступить? -- спросил Лаблаш.

Беннингфорд пожал плечами.

-- Долги чести должны уплачиваться прежде всего, -- ответил он спокойно. -- Манча должен получить полностью свой долг, я позабочусь об уплате ему. Что же касается остального, то я не сомневаюсь, что вы при вашей опытности в делах сумеете быстро решить, как надо действовать вам и Калфордскому ссудному банку.

Лаблаш был несколько озадачен хладнокровием и индифферентностью Беннингфорда и не знал, как себя держать с ним. Он ехал сюда с намерением припереть его к стене или во всяком случае заключить с ним торг. Но оказалось, что с Беннингфордом не так-то легко было сладить.

-- Вашим кредиторам открывается только один путь, -- проговорил он, неловко ерзая на стуле. -- Это суровая мера и чрезвычайно неприятная, но...

-- Пожалуйста, не оправдывайтесь, мистер Лаблаш, -- прервал его Беннингфорд, несмешливо улыбаясь. -- Я отлично знаю вашу нежную чувствительность. Надесь, однако, что вы исполните свою... свою неприятную обязанность, не утомляя меня изложением подробностей относительно того, как это будет сделано. Я заплачу сразу свой долг Манча, а затем вы уже займитесь своим делом.

Беннингфорд поднялся со своего места и пошел по направлению к двери. Значение его поступка было ясно, но Лаблаш еще не имел намерения уходить. Он повернулся на своем кресле, чтобы видеть лицо Беннингфорда.

-- Подождите... э!.. Беннингфорд!.. Вы немного торопитесь. Я хотел только что сказать, когда вы прервали меня, что у меня есть одно предложение, которое я намерен сделать вам, и это может разрешить ваши затруднения. Я согласен, что такое предложение не совсем обыкновенное, -- прибавил он с многозначительной улыбкой, -- но все же думаю, что Калфордский банк найдет выгодным для себя отложить взыскание.

Истинная цель этого раннего утреннего визита должна была наконец обнаружиться. Беннингфорд это понял и потому, закурив новую папироску, вернулся на прежнее место. Вкрадчивая манера его непрошеного гостя таила в себе какую-то опасность, и Беннингфорд приготовился отразить ее. Но Лаблаш, по-видимому, тоже понимал, что с ним надо обращаться осторожно, и потому он изменил свой обычный метод, который употреблял в отношении своих жертв.

-- Какое же это "необычное" предложение, которое вы собираетесь сделать мне? -- спросил Беннингфорд несколько высокомерным тоном. Он не заботился о продаже своего имущества, так как знал, что она неизбежна. Лаблаш, конечно, заметил тон его вопроса, но не подал вида. У него была определенная цель, и потому он сдерживал свой гнев, так как это могло помешать успеху его плана.

-- Просто одно маленькое деловое соглашение, которое должно удовлетворить требованиям всех сторон, -- сказал Лаблаш спокойно. -- В настоящее время вы выплачиваете десять процентов на главную сумму в тридцать пять тысяч долларов долга Калфордскому банку. Ваш долг мне двадцать тысяч долларов включает и сумму процентов, по десяти процентов в год, в течение десяти лет. Прекрасно. Но ваше ранчо может дать больший доход, чем оно дает вам в настоящее время. С вашего позволения, Калфордский банк назначит сюда опытного управляющего, которому будет выплачиваться жалованье из доходов. Вся остальная сумма, за исключением тысячи пятисот долларов, которые составляют ваш ежегодный доход, будет выплачиваться вашим кредиторам. Таким образом ваши главные долги, по тщательному исчислению, должны быть ликвидированы в течение семи лет. Принимая во внимание, что срок займов сокращается на три года, Калфордский банк согласится сделать скидку пяти процентов. Позвольте мне уверить вас, что это вовсе не какая-нибудь филантропическая схема, а лишь результат чисто практических соображений. Ваши же выгоды тут очевидны. Вы имеете обеспеченный доход в течение этого времени, а ваше ранчо, под влиянием хорошего управляющего, значительно улучшится. Через семь лет ваша собственность вернется к вам, но она станет гораздо более ценной, чем теперь. Таким образом вы будете только в выигрыше от подобной комбинации. Мы же, с своей стороны, получим и свои деньги и проценты полностью, и у нас не будет неприятного сознания, что мы вас довели до нищеты.

Лаблаш, этот ростовщик и мошенник, теперь добродушно улыбался, произнося эти слова и поглядывая на своего собеседника. Беннингфорд тоже смотрел на него и думал, что Лаблаш замышляет какую-нибудь еще более подлую проделку с ним. Слова ростовщика казались такими добродушными. Он старательно позолотил пилюлю, которую собирался заставить Беннингфорда проглотить. Какая же была у него скрытая цель? Это надо было выяснить!..

-- То, что вы говорите, звучит очень хорошо. Но наверное это не все. Что же вы требуете взамен от меня? -- спросил Беннингфорд.

Лаблаш все время тщательно следил за впечатлением, которое должны были произвести его слова, и размышлял о том, был ли Беннингфорд действительно умен выше среднего уровня, или же он был только дурак и больше ничего? Потому он не сразу ответил на его вопрос, а вынул табакерку и, понюхав табаку, чихнул и с трубным звуком высморкался в большой красный платок.

-- Единственно, что требуется от вас, это -- чтобы вы покинули эту страну на ближайшие два года, -- произнес он медленно и с ударением.

Беннингфорд понял все. Это было для него внезапным откровением, но он не удивился. Порой у него и раньше возникали какие-то смутные подозрения, но он не останавливался на них. Теперь было ясно, чего добивался ростовщик и зачем он так оплетал Джона Аллондэля, стараясь окончательно погубить его. У Беннингфорда явилось страстное желание застрелить этого человека, сидящего перед ним. Но он силою воли подавил в себе это стремление, и вдруг ему стало смешно, когда он снова поглядел на ростовщика, на эту гору сала, и представил себе рядом с ним прекрасную дикарку Джеки. Он не мог удержаться и разразился насмешливым хохотом.

Лаблаш, не спускавший с него своих рыбьих глаз, начал краснеть от прилива гнева. Он как будто хотел вскочить, но только нагнулся вперед, оставаясь сидеть в кресле.

-- Ну что? -- спросил он каким-то свистящим голосом.

Беннингфорд пустил ему прямо в лицо струю дыма и с гневно сверкающимй глазами указал ему на дверь.

-- Убирайтесь вон... сейчас же! -- крикнул он.

Лаблаш тяжело поднялся, но в дверях он обернулся и, с лицом, искаженным яростью, проговорил:

-- Ваш долг Манча передан мне. Вы должны уплатить без промедления!..

Он едва успел произнести эти слова, как послышался в ответ выстрел, и пуля ударилась в рамку двери. Лаблаш быстро выскочил и поспешил туда, где стояли его лошади, не дожидаясь, чтобы они подъехали. Вслед ему послышался громкий, насмешливый хохот Беннингфорда.


## Глава XI. Лаблаш открывает военные действия


Прошел только месяц, и ранняя весна с чисто тропической внезапностью сменилась золотистым летом. Такая быстрая смена времени года составляет одно из многих преимуществ климата этой прекрасной страны, где природа не прибегает к полумерам и не отличается капризами. Весна прогоняет зиму, жестокую, свирепую зиму, в течение нескольких часов. Достаточно одной только ночи, и, в свою очередь, нежное влияние весны пересиливается с такой же быстротой пышным расцветом лета.

Фосс Ривер сиял теперь самыми яркими и разнообразными красками, сосновые леса заменили свою мрачную зимнюю одежду более светлой, веселой окраской и, залитые сверкающими солнечными лучами, лишились своего угрюмого вида. Они манили к себе своей прохладной и приятной тенью. Уровень воды в реке стоял очень высоко. Таяние снегов на далеких горных вершинах превратило ее в бурный поток холодной, как лед, воды, грозящей залить берега, разрушив все препятствия.

Но самое магическое превращение в первый же месяц лета произошло со стадами скота, которые были пригнаны весной из самых отдаленных мест прерии, куда они разбрелись. Все животные были тогда очень худы, истощены и почти умирали с голода. Но достаточно было двух недель после того, как прерия покрылась сочной весенней травой, и стада сразу изменили свой внешний вид. Все обитатели Фосс Ривера ценили блага, которые приносило лето, но никто так не радовался этому, как Джеки Аллондэль. Но очень немногие так усиленно трудились, как она! Она, почти единолично, справлялась с чрезвычайно трудной задачей управления огромным хозяйством ранчо, входя во все мелочи организации, и вряд ли кто-нибудь другой мог соперничать с нею в знании скотоводства и фермерского дела. Но она выросла в прерии, сроднилась с ранчо, и теперь имела только одну цель: спасти ранчо от гибели и своего дядю от окончательного разорения.

Силас, метис, главный надсмотрщик ее дяди, так говорил всем, кто выражал удивление, что такая молодая девушка может одна управлять всем хозяйством ранчо.

-- Мисси Джеки? -- восклицал он, выражая свой восторг перед ее способностями со свойственной его расе образностью. -- Она сдвинет с места горы, если надо будет задержать ураган, и будет играть ледниками, как мячиками!..

Но в этом году молодая хозяйка ранчо далеко не так весело и не с таким оживлением, как прежде, занималась своей работой. Правда, она так же тщательно, так же прилежно делала свое дело, но на ее юном лице лежала тень мучительной заботы, не дававшей ей покоя ни днем, ни ночью. В этом году не одно только управление хозяйством ранчо поглощало ее мысли.

Ее дядя особенно нуждался в ее попечении. А сознание, что, как бы она ни трудилась, она все же не в состоянии будет внести чрезмерные проценты по закладным, которые должен платить ее дядя ненавистному Лаблашу, подрывало ее энергию. Кроме того, и мысли о том условии, которое было заключено с Биллем Беннингфордом в таинственной долине за Чертовым болотом, и о намерениях ростовщика, касающихся Билля, тоже сильно беспокоили ее и не давали ей сосредоточиться на работе. Билль рассказал ей о той сцене, которая произошла между ним и ростовщиком в ранчо и когда она узнала об условии, поставленном ему Лаблашем, то ей тотчас же пришли на память слова тети Маргарет. "Вот что имел в виду этот старый плут и мошенник!" -- думала она с негодованием. Она знала, что для Билля Беннингфорда катастрофа уже наступила, и это чрезвычайно мучило ее. Возле нее не было никого, с кем бы она могла поделиться всеми своими тревогами и мыслями. У тети Маргарет она находила и поддержку, и сочувствие, но и ей она не могла открыть тайны, тяготевшей над ее молодой душой.

Однако она не встретила сначала таких больших затруднений, как могла ожидать, в своем стремлении заставить дядю выполнять свой долг хозяина ранчо. Несмотря на все свои недостатки и слабости, Джон Аллондэль все же был настоящим фермером и сознавал свои обязанности. Он знал, что как только зима кончится, каждый фермер должен приниматься за свой труд и работать не меньше, чем работали прежде негры-рабы. Если он не будет этого делать, его ранчо погибнет. Это был железный закон, которому все в прерии должны были повиноваться, и Джон Алллондэль, владелец огромного фермерского хозяйства, повиновался ему. Только по вечерам, когда под влиянием физической усталости ослабевала сила фермерской привычки, а утомленная дневной работой Джеки ослабляла свою бдительность, Джон Аллондэль тянулся к бутылке, чтобы приободрить себя, и после того, запасшись мужеством, спешил в трактир, чтобы, как он выражался, развлечься и поболтать полчаса с приятелями. Но эти "полчаса" обыкновенно растягивались на всю ночь, и он возвращался домой только на рассвете.

Таково было положение дел в ранчо Аллондэля, когда Лаблаш привел в исполнение свою угрозу относительно Беннингфорда. Поселение Фосс Ривер вернулось к своей обычной спокойной жизни. Скот, который разбрелся в прерии, был уже собран загонщиками, и все работники вернулись на свои места в различные ранчо. Маленький цоселок погрузился в свое обычное дремотное состояние, которое должно было продолжаться до тех пор, пока не начнут стекаться сюда фермеры для израсходования своих доходов. Но это наступило гораздо позднее, а до тех пор Фосс Ривер мирно спал.

Ночью, перед продажей ранчо Беннингфорда, он и Джеки поехали кататься верхом. Они ездили так уже несколько вечеров в последнее время. Старый Джон был слишком поглощен собственными делами, и эти вечерние поездки не беспокоили его, хотя он все же замечал, что Билль Беннингфорд сделался очень частым посетителем его дома. Но он не говорил ничего. Если Джеки нравится это, то он не будет вмешиваться. Она не могла поступать дурно!..

Небольшой поселок был слишком тупо равнодушен ко всему, и ничто не выводило его из его сонного состояния в этот период времени. Только один Лаблаш бодрствовал и продолжал свою подпольную работу, которая должна была проложить ему путь к завладению всем Фосс Ривером. Замечал он также и вечерние верховые прогулки Джеки и Билля Беннингфорда. Но не знал он только, что они имеют известную цель и оканчиваются всегда в известном месте, когда стемнеет.

Прогаллопировав по прерии в различных направлениях, они останавливались с наступлением темноты возле группы ив и зарослей тростника, где начиналась тайная тропинка через страшное Чертово болото. Солнце уже опустилось за далекие горные вершины, когда Джеки и Билль подъехали к этому месту вечером, накануне дня продажи ранчо Беннингфорда. Когда они сошли с лошадей, то вечерний сумрак уже спустился над обширным пространством болота. Девушка стояла на самом краю, устремив взгляд на смертоносную равнину, а Билль с каким-то особенным выражением наблюдал за нею.

-- Ну что ж? -- проговорил он наконец, чтобы прервать молчание, которое начинало тяготить его.

-- Да, Билль, тропинка расширилась. Дождь долго продолжался, но солнце сделало то, что нужно нам, -- медленно проговорила она, как человек, обдумывающий каждое слово, прежде чем произнести свое решение. -- Это хорошее предзнаменование. Следуйте теперь за мной.

Она взяла под уздцы свою лошадь, и верное животное бесстрашно ступило на тропинку, идущую через болото. Девушка шла по ней зигзагами, переходя с одного края на другой. По этой тайной тропинке, которая была не более шести футов шириной в начале весны, теперь могли проехать рядом десять всадников. Дойдя до известного пункта, Джеки повернула назад и сказала:

-- Нам незачем идти дальше, Билль. Если можно пройти здесь, то нет опасности и дальше. Тропинка местами расширяется, но нигде не становится более узкой.

-- Скажите мне, -- заговорил Беннингфорд, озабоченный тем, чтобы никакие мелочи не были упущены, -- не будут ли. заметны наши следы?

Джеки рассмеялась. Она сделала несколько шагов, вдавливая свои изящные сапожки в почку до тех пор, пока в ее следы не стала просачиваться вода. Тогда она обернулась к своему спутнику и сказала:

-- Подождите минуту и вы увидите.

Они стояли молча среди увеличивающейся темноты. Кругом них жужжали разные ночные насекомые, но внимание Беннингфорда было сосредоточено на отпечатках следов Джеки. Он видел, как вода наполняла их, и затем почва медленно впитывала ее, как губка, пока не исчезли все отпечатки, точно ничего тут и не было раньше. Когда почва приняла свой прежний вид, Джеки взглянула на своего спутника.

-- Вы удовлетворены, Билль? -- спросила она. -- Знайте же, что ни человек, ни животное, прошедшие через эту тропинку, не могут оставить следов, которые продержались бы более одной минуты. Даже густая трава, растущая здесь, как бы ее ни смяли ногами, необыкновенно быстро опять выпрямляется, не оставляя никаких следов. Мне кажется, это место было. сотворено дьяволом и для дьявольских дел. Недаром же оно называется Чертовым болотом!

Беннингфорд еще раз бросил взгляд назад на потемневшее болото и затем, повернувшись к Джеки, сказал:

-- Я вижу, дорогая моя. Но теперь нам надо торопиться. Становится поздно...

Они опять сели на лошадей и скоро скрылись в сгустившемся мраке, въезжая на дорогу, ведущую к поселку.

На следующий день состоялась продажа ранчо Беннингфорда, и его имущество перешло в другие руки. Он сам присутствовал при продаже, но вид у него был такой равнодушный, как будто это его совершенно не касалось. В сущности он действительно не испытывал никакого болезненного чувства от того, что терял свою собственность. Вряд ли это особенно огорчало его. Но его равнодушие и беспечный вид изумляли разношерстное собрание покупателей, явившихся на распродажу его имущества. Многие даже обменивались по этому поводу удивленными замечаниями.

Однако на самом деле Беннингфорд вовсе не относился так безучастно к тому, что происходило. Один представитель Лаблаша явился для закупки скота. Беннингфорд знал это, и только этот покупщик и интересовал его главным образом. Скот продавался с молотка последним, и три четверти всего количества было куплено Лаблашем.

Беннингфорд ждал только этого, и когда продажа состоялась, то он с прежним равнодушным видом закурил другую папироску и направился туда, где была привязана его лошадь, взятая им из конюшни Аллондэля. Он вскочил в седло и шагом выехал на дорогу. Уезжая, он еще раз повернулся и посмотрел на дом, стоящий на холме. Он знал, что навсегда покидает то место, где так долго был хозяином. Он видел небольшую группу людей, которые все еще продолжали стоять на веранде, где оставался также аукционист и рядом с ним его клерк, занятый продажей, видел и других людей, которые ходили туда и сюда и собирали свои покупки перед уходом. Но ничто тут не затрагивало его каким-нибудь особенным образом. Он знал, что все уже миновало. Этот маленький дом на холме, позади которого возвышался лес, а впереди расстилалась прерия, небольшая веранда, откуда он любил наблюдать восход солнца над прерией, больше не увидят его никогда! Он знал это, но не в его характере было сожалеть о прошлых безумствах.

Мысль о будущем заставила его мягко улыбнуться. В самом деле он не походил на человека, удрученного своей судьбой. За последние дни, когда рушилось его благосостояние, он очень изменился. С потерей собственности исчезли и его напускное равнодушие ко всему, его беспечное отношение к последствиям и холодность. Конечно, он не проявил никакой внезапной активности, никакого пылкого энтузиазма, но, несомненно, в нем проснулся интерес ко многим вещам и лицам, которых он прежде не замечал. Какая-то скрытая работа происходила в нем, какое-то решение зрело в его душе, и это мог бы подметить каждый, кто хотел бы наблюдать за ним. Но поселок Фосс Ривер был тупо равнодушен ко всему и интересовался только теми, кто достигал богатства и успеха. Потерпевших неудачу, павших, было слишком много, и поэтому о них никто не думал и не заботился о том, что их ожидало. Тонкая перемена, которая произошла в Беннингфорде, не вызывала никаких комментарий. Может быть, ее замечали только Лаблаш да проницательная жена доктора, но ни тот, ни другая не были склонны к болтливости на этот счет.

Как бы то ни было, но для Беннингфорда жизнь получила смысл лишь после того, как он убедился в подлости Лаблаша и открыл его проделки. До этой минуты он так же равнодушно относился к нему, как и ко всему, что происходило в Фосс Ривере. Он никогда не обнаруживал своих ощущений и не задумывался над теми обвинениями, которые предъявлялись ростовщику. Джеки заставила его взглянуть на это другими глазами, понять, что он действительно был тем пауком, который оплел своей паутиной Фосс Ривер и высасывал соки из простодушных фермеров и метисов. И в душе Беннингфорда вспыхнула такая жажда деятельности, какой он никогда еще не испытывал. Денег у него не было, своих владений он лишился, но у него было то, чего он не имел раньше, -- у него была цель. Джеки дала ему право защищать ее. Он должен был отомстить Лаблашу за все и за всех, и наградой будет ее любовь. При мысли об этой мести он испытывал такое удовлетворение, какое никогда не оставляло ему его прежнее богатство и возможность сорить деньгами. Природа наделила его характером, способным на всякие дела, и, быть может, при других обстоятельствах он выдвинулся бы на первый план в жизненной борьбе. Но он рано начал вести жизнь искателя приключений, не неся никакой ответственности ни перед кем, тратил без оглядки все силы своего ума и сердца и, вступив на наклонную плоскость, покатился по ней почти без сопротивления. Знакомство с Джеки послужило поворотным пунктом в его жизни. Эта девушка неудержимо влекла его к себе именно теми качествами, которых у него не хватало, -- силой своего характера и твердостью воли. Но она разожгла в его душе жажду мести Лаблашу, который не только ограбил его самым бессовестным образом, но хотел завладеть девушкой, которую он любил. И глаза Беннингфорда, всегда бесстрастные и спокойные, загорались недобрым огнем. Лаблаш хотел заставить его уступить свое место, удалиться. Но этому не бывать! Этот подлый ростовщик должен ответить за все свои преступления!..

Такие мысли кружились в его голове, когда он навсегда простился со своим ранчо на холме и повернул лошадь на дорогу, которая вела в ложбину, где расположен был лагерь метисов, находившийся на некотором расстоянии от поселка Фосс Ривер.


## Глава XII. Первый удар


Лучи заката медленно угасали на западном небе, и ночь надвигалась. Невольное чувство жуткого одиночества всегда охватывало каждого, кому приходилось проводить ночь в открытой прерии, и это гнетущее чувство еще усиливалось непрерывным жужжанием ночных насекомых и кваканьем лягушек. Вся прерия была наполнена этими звуками, увеличивающими впечатление дикости окружающей природы. Это впечатление не уменьшалось даже огнем разведенного костра. Его свет только сгущал окружающий мрак, и после ужина огонь костра обыкновенно поддерживается лишь для того, чтобы отражать неистовую атаку москитов и вселять страх перед человеком в хищниках прерии койотах, жалобный вой которых будил ночное эхо и отгонял сон от глаз усталых путешественников.

Ковбои лишь в редких случаях разбивают свой лагерь среди холмов или по соседству с зарослями кустарников. Они не любят, чтобы поле зрения было у них ограничено. В особенности они избегают близости соснового леса, который служит убежищем свирепого громадного лесного волка, столь же страшного, как и знаменитый гризли, обитатель Скалистых гор.

На возвышенном месте прерии, у верхнего течения Дождливой реки, притока широкой и быстрой Фосс Ривер, в пятнадцати милях от поселения, возле догорающего костра лежали двое мужчин и разговаривали. Доносившееся к ним по временам мычание коровы указывало, что неподалеку находилось стадо. Мужчины курили, завернувшись в коричневые одеяла и подложив седла под головы вместо подушек. Они улеглись так, чтобы дым от костра проносился над ними и прогонял назойливых москитов, не дававших им покоя.

-- Я думаю, завтра, к обеду мы доставим их на место, -- сказал вполголоса один из мужчин. Его замечание как будто было сказано самому себе, а не относилось к товарищу, лежащему около него. Через минуту он громче и с раздражением проговорил: -- Эти проклятые москиты приводят меня в бешенство!..

-- Кури больше, товарищ, -- возразил другой, -- они не любят дыма. Может быть, кожа у тебя нежнее. Мне кажется, москиты предпочитают более молодых... Как ты думаешь?

-- Думаю, что так, -- отвечал первый. -- Впрочем, я ведь здесь недавно, в прерии, я еще не привык к таким вещам...

Он с силой затянулся из своей трубки так, что все его лицо заволокло дымом, и затем прибавил с легкой усмешкой:

-- Я слышал, что не следует умываться. Тогда москиты не так кусают. Вот тебе они не особенно надоедают.

Старший ковбой как-то беспокойно зашевелился, но ничего не ответил на это насмешливое замечание. Оба молчали.

Воцарившаяся тишина была нарушена голосом человека, доносившимся издалека. Кто-то пел старинную, хорошо известную мелодию, и звуки довольно музыкального голоса достигали костра.

Старший ковбой встрепенулся. Он приподнялся и подбросил в огонь сухие сучья так, что костер снова запылал ярким пламенем. Голос певца, сторожившего стадо, раздавался в тишине ночи и действовал успокоительным образом на животных, как бы убаюкивая их.

-- Джим Боулей так сладко поет, -- проговорил старик. -- Вон даже звери слушают его. Скажи, Нат, -- обратился он к товарищу, -- сколько времени теперь? Я думаю, около десяти.

Нат сел и достал из кармана большие серебряные часы.

-- Полчаса осталось, товарищ, -- ответил он и принялся снова набивать свою трубку, отрезая ножом куски черного табака от большой пачки. Вдруг он остановился и прислушался.

-- Эй, Джек, что это такое? -- воскликнул он.

-- Что? -- переспросил старый Джек, собираясь снова лечь.

-- А вот послушай!

Оба присели на корточках и повернулись в сторону ветра. Они обладали тонким слухом, изощренным жизнью в прерии. Ночь была очень темная, так как луна еще не показывалась. Они слушали очень внимательно. В прерии, как и в других диких местах, глаза и уши имеют одинаковое значение. Но все усилия Джека проникнуть взглядом сквозь мрак, окружающий его, были тщетны. Он не мог расслышать никаких других звуков, кроме голоса поющего Джима Боулея и равномерного стука копыт его лошади, на которой он объезжал кругом дремлющее стадо.

Небо было покрыто облаками, и лишь кое-где блестели звезды, точно брильянты в темной оправе. Они проливали слишком мало света, чтобы можно было разглядеть что-нибудь в окружающей тьме. Старик снова улегся на прежнее место и несколько пренебрежительно заметил своему товарищу:

-- Пустое, мой юный приятель. Животные спокойны, а Джим Боулей не зевает. Может быть, ты слышал вой койота. Эти звери всегда бродят, когда чуют стадо поблизости или такого неженку, как ты.

-- Ты сам койот, Джек Бонд, -- возразил Нат сердито. -- Видно, что ты становишься стар. И глаза и уши у тебя устарели, эх ты, умник, как я погляжу!

Нат вскочил на ноги и пошел к тому месту, где были привязаны лошади обоих. Они стояли, навострив уши и подняв головы кверху, в сторону гор. Вся их поза указывала, что они чем-то встревожены. Когда Нат подошел ближе, они повернули к нему головы и заржали, выражая удовольствие по поводу его присутствия, но затем снова уставились глазами в ночной мрак. Лошади обладают удивительным инстинктом, но еще более удивительны у этих степных лошадей зрение и слух.

Нат погладил свою лошадь и стал возле нее, прислушиваясь. Была ли это его фантазия, или действительно он услышал слабый звук скачущей галопом лошади. По крайней мере он был уверен, что слышал его.

Он вернулся к костру, но не лег, а сидел молча и курил, угрюмый и недовольный. Он был новичок в прерии, и его сердили постоянные намеки на его неопытность. Положим, ничего не было особенного в том, что какая-то лошадь скакала где-то в отдалении прерии, но важно было то, что именно его уши уловили этот звук, несмотря на его неопытность. Его товарищ упрямо отрицал это, потому что слух у него был не такой острый и он ничего не слышал.

Пока он сидел у костра и, задумавшись, смотрел на огонь, Джек громко захрапел. Но Нат предпочитал его храп его насмешливому голосу. Тихонько поднявшись, он взял свое седло и пошел к своей лошади. Оседлав и взнуздав ее, он вскочил в седло и поехал к стаду. Он знал, что должен сменить сторожа.

Джим Боулей радостно приветствовал его, довольный, что кончилось его дежурство и что он может теперь лечь и отдохнуть. Сторожить стадо ночью трудно, так как животные легко поддаются панике и разбегаются по прерии, а тогда приходится порою тратить целую неделю, чтобы собрать стадо.

Как раз в тот момент, когда Джим Боулей собрался ехать к лагерю, Нат задал ему вопрос, уже несколько времени вертевшийся у него на языке.

-- Слушай, товарищ, ты не слыхал только что топота лошади? -- спросил он.

-- Как не слыхал? -- быстро ответил тот. -- Ведь только глухой мул не услыхал бы этого! Кто-то проехал там, внизу, за этим кряжем, на юго-запад. Должно быть, очень торопился. Почему ты спрашиваешь, товарищ?

-- О, так себе! Только знаешь ли, Джим, что Джек Бонд именно такой глухой мул, о котором ты говорил. Он любит только насмехаться над молодыми, старый хрыч! Будто они ничего не смыслят. Я сказал ему, что слышал топот, а он ответил, что я неженка и мне все чудится разное в прерии.

-- Джек старый ворчун, больше ничего. Не обращай на него внимания, товарищ. Теперь вот что: присматривай главным образом за молодыми телками там, на дальней стороне рощи. Они неспокойны, ищут молодой травы. Когда взойдет луна, ты будешь лучше видеть. Прощай, товарищ.

Джим поехал по направлению к костру, а Нат начал объезжать огромное стадо. Оно было такое большое, что надо было по крайней мере трех человек, чтобы стеречь его, но Лаблаш, собственник этого стада, экономил на своих служащих и всегда взваливал на них как можно больше работы, находя, что один рабочий может делать работу за троих.

Стадо, которое должен был стеречь Нат, было то самое, которое Лаблаш приобрел на распродаже имущества Беннингфорда. Лаблаш приказал своим рабочим пригнать это стадо в его ранчо, чтобы там наложить на животных его собственное клеймо.

Когда молодой Нат вступил на дежурство, на горизонте уже показался золотой круг восходящей луны и облака на небе стали быстро светлеть. Скоро вся прерия была уже залита серебряным светом, придающим всему своеобразное очарование. Ковбой Нат, объезжая стадо, несколько залюбовался этой картиной. Стадо было спокойно, и это облегчало чувство ответственности ковбоя.

На некотором расстоянии от того места, вблизи которого он должен был проехать, находилась груда обломков скал, окруженная искривленными деревьями и густыми порослями мелкого кустарника. Животные расположились на отдых как раз у этого места. Лошадь Ната шла спокойным шагом, как будто во сне, и лишь изредка слегка ускоряла его. Но вдруг она остановилась без всякой видимой причины, прижав уши и с шумом втягивая ночной воздух ноздрями, словно под влиянием какой-то тревоги. Затем послышался какой-то тихий, продолжительный свист. Он раздался с другой стороны скал и, по мнению Ната, представлял какой-то сигнал.

Самым естественным поступком со стороны Ната было бы ждать, что будет дальше, если вообще что-нибудь должно было произойти. Но Нат был смелым и предприимчивым юношей, несмотря на свою неопытность! Отчасти его подстрекало то, что Джек Бонд постоянно подсмеивался над ним, как над новичком. Нат, конечно, знал, что так свистеть мог только человек, и тотчас у него явилось желание узнать, кто это был. Притом же, если он его откроет, то докажет этим тонкость своего слуха и тогда сам посмеется над Джеком, который ничего не слышал.

Более опытный ковбой прерии, разумеется, прежде всего осмотрел бы свой револьвер и вспомнил бы о грабителях скота, которые часто орудуют в этих местах, но Нат все же был новичок и поэтому он без малейшего колебания пришпорил свою лошадку и поскакал крутом скал на теневую сторону. Он убедился в своей ошибке слишком поздно. Едва он успел въехать в тень, как что-то просвистело в воздухе, опутало передние ноги лошади, и в следующий же момент он свалился с седла. Ошеломленный, он упал на землю, но вскоре увидел, что над ним склонились три человека, с темными лицами, и спустя мгновение в рот ему был всунут кляп и ему связали руки и ноги. Затем три человека, сделавшие это, так же бесшумно исчезли и все кругом стало спокойно, как прежде.

На возвышенном месте, где горел костер, двое старших ковбоев продолжали мирно похрапывать. Яркий красный свет не мешал им спать, и они не предчувствовали никакой беды. Мало-помалу костер начал потухать и превратился в груду белого тлеющего пепла. Ночной холод стал чувствительнее, и один из спящих беспокойно зашевелился и спрятал голову под одеяло.

В это время на откосе показались три человека. Они подвигались осторожными, крадущимися шагами, как люди, не желающие быть открытыми. Впереди шел высокий, очень смуглый человек, с длинными черными волосами, падающими на плечи прямыми грубыми космами. Это был, по-видимому, метис, и одежда его указывала на то, что он принадлежал к бедному классу. На нем был пояс с патронташем, с которого свешивалась кобура тяжелого шестизарядного револьвера и длинный нож в ножнах. Его спутники были одеты и снаряжены так же, как он, и все втроем они представляли собою группу настоящих разбойников прерии. Шаг за шагом они подвигались к спящим, каждую минуту останавливаясь и прислушиваясь. Вдруг Джим Боулей приподнялся и сел. Он еще не совсем проснулся, но его движение послужило сигналом. Послышались быстрые шаги, и в то же мгновение изумленный ковбой увидал наставленное на него дуло большого револьвера.

-- Руки вверх! -- крикнул предводитель метисов.

Один из его спутников поступил точно так же с проснувшимся Джеком Бондом. Оба ковбоя повиновались приказаниям без малейшего сопротивления. Грубо разбуженные, в первую минуту они от изумления потеряли способность говорить и не вполне сознавали, что случилось с ними. Только вид револьвера заставил их очнуться, и они инстинктивно подчинились закону необходимости. Кто были нападающие -- это уже не имело значения. Они отняли у ковбоев оружие, связали им руки, и предводитель приказал им встать. Голос у него был резкий, и он говорил с акцентом жителей американского запада.

Пленникам было приказано идти, и неизбежный револьвер, дуло которого они видели перед собой, вынуждал их к повиновению. Они были молча отведены туда, где лежал первый связанный пленник, и затем их всех троих крепко привязали к отдельным деревьям посредством их собственных лассо.

-- Слушайте, -- обратился к ним высокий метис, когда ноги у них были прикреплены к дереву и они не могли двинуться, -- вы можете не бояться, стрелять в вас не будем. Вы тут останетесь до рассвета, а может быть, и позднее. Кляп помешает вам кричать, что, я думаю, вы наверное сделали бы, так как тут как раз проходит дорога белых людей. Слушай же, приятель, заткни-ка лучше глотку, -- обратился он к Джиму Боулею, который хотел что-то сказать, -- не то мой револьвер вмешается в разговор.

Эта угроза подействовала, и бедняга Джим закрыл рот. Он молча, но с большим вниманием разглядывал лицо высокого метиса. Что-то очень знакомое было в чертах его лица, но Джим никак не мог вспомнить, где его видел и когда. Второй разбойник прикрепил кляп ко рту Джека Бонда, а третий пошел к лошадям, и, когда он подвел их, то при ярком лунном свете Джим Боулей увидал великолепного коня золотисто-каштановой масти. Ошибки не могло быть, и Джим тотчас же узнал эту лошадь. Он был не новичком в прерии, уже несколько лет жил в этой местности, и хотя никогда не имел сношений с владельцем этой чудной лошади, но видал ее не раз и знал о ее подвигах.

Метис подошел к нему с импровизированным кляпом, но Джим, даже ради спасения своей жизни, не мог бы противостоять искушению, которое овладело им, не мог удержаться, чтобы не вскрикнуть:

-- Что это? Ты человек или дух? Это Питер Ретиф... клянусь!..

Больше он ничего не мог выговорить, так как рот его был заткнут платком, наложенным рукой разбойника. Но глаза Джима оставались широко открытыми, и в них выражалось величайшее изумление. Он не спускал их с темного, сурового лица высокого метиса, который казался ему в эту минуту воплощением самого дьявола. Услышав свое имя, метис бросил на него взгляд, и по губам его пробежала презрительная усмешка, хотя Джиму казалось, что его лицо выражает кровожадную жадность.

Справившись с пленниками, все трое сели молча на лошадей и уехали. Тут злополучные ковбои увидали, к своему ужасу, что метисы с величайшей ловкостью овладели стадом и быстро погнали его перед собой. Стадо повиновалось искусной руке знаменитого разбойника, точно между ним и животными существовала какая-то странная симпатия. Великолепный золотисто-каштановый конь скакал то спереди, то сзади стада, точно хорошо выдрессированная овчарка, и стадо шло в желаемом направлении, как будто без всякого руководства. Это было искусство ковбоев, доведенное до высокой степени совершенства, и Джим Боулей, несмотря на стягивавшие его веревки, невольно восхищался изумительной ловкостью разбойников.

Через пять минут стадо уже исчезло из вида, и лишь отдаленный гул копыт достигал слуха пленников. Затем все смолкло, и серебристый свет освещал мирную равнину, ночная тишина которой нарушалась только жужжанием насекомых да изредка печальным криком койота. Костер потух. Связанные пленники по временам тихо стонали.


## Глава XIII. Переполох


-- Тысяча голов скота, Джон! Тысяча штук уведены перед самым нашим носом! Черт возьми, это невыносимо! -- вскричал Лаблаш. -- Около тридцати пяти тысяч долларов потеряны в одно мгновение. Зачем же мы платим столько денег полиции, если возможны подобные вещи. Это возмутительно! Ведь таким образом никто не в состоянии оставлять в прерии свои стада! Для страны это будет разорением. Кто говорил, что этот негодяй Ретиф умер, что он утонул в великом болоте? Это все выдумки, говорю вам! Этот человек так же жив, как мы с вами... Тридцать пять тысяч долларов! Это черт знает что!.. Это позор для страны!..

Лаблаш нагнулся вперед, сидя в кресле, и тяжело облокотился руками на письменный стол Джона Аллондэля. Они оба сидели в конторе Аллондэля, куда Лаблаш тотчас же поспешил, узнав о дерзком набеге, совершенном накануне ночью на его стадо. Голос Лаблаша стал хриплым от волнения, и он просто задыхался от бешенства. Старый Джон с недоумением смотрел на ростовщика, не вполне еще соображая, что случилось, так как утром голова у него была не совсем свежая после выпитого накануне виски. Притом же внезапное появление Лаблаша и его необыкновенный рассказ еще усилили хаос в его мыслях.

-- Ужасно!.. Ужасно!.. -- вот все, что он в состоянии был пробормотать в ответ. Затем, несколько потянувшись, он проговорил нерешительно: -- Что же мы можем сделать?

Лицо Джона Аллондэля нервно подергивалось. Глаза его, некогда блестящие и смелые, теперь стали мутными и красными. Вообще, он имел вид человека совершенно больного. Какая разница с тем, каким он был на балу поло в Калфорде, год тому назад! Причина такой быстрой перемены была ясна каждому. Все говорили о неумеренном употреблении виски.

Лаблаш вертелся около него, не делая, никаких попыток скрыть свое бешенство. Его природная свирепость обнаруживалась вполне. Он был совершенно пунцовый от ярости. Поклоняясь всю жизнь только деньгам, он получил теперь удар в самое чувствительное место.

-- Что делать?.. Что мы должны сделать? -- воскликнул Лаблаш. -- Что должны сделать все фермеры Альберты? Сражаться, человече, сражаться! Прогнать этого негодяя в его логовище! Выследить его! Гнать его из одного леса в другой, пока мы не захватим его и не разорвем в клочья!.. Неужели же мы будем смирно сидеть, пока он терроризирует всю страну? Допустить, чтобы он похищал у нас скот и угонял бы его неизвестно куда? О, нет! мы не должны успокоиться, пока он не закачается на виселице на конце собственного лассо!

-- Да... да... -- отвечал Джон, лицо которого слабо подергивалось. -- Вы совершенно правы, мы должны изловить этого негодяя. Но мы знаем, как было раньше... то есть, я хочу сказать, раньше, чем распространился слух о его смерти. Проследить этого человека было невозможно. От тотчас исчезал в воздухе... Что же вы предлагаете теперь?

-- Да, но это было два года тому назад, -- возразил Лаблаш. -- Теперь другое. Тысяча голов скота не может так легко исчезнуть. Какие-нибудь следы должны же оставаться. К тому же негодяй ненамного опередил нас, потому что я уже отправил сегодня утром посланного в форт Сторми Клоуд, и оттуда нам тотчас же пришлют сержанта и четверых солдат. Я ожидаю их сюда каждую минуту. Нам обоим, как мировым судьям, надлежит подать пример поселенцам, и нам будет оказана самая искренняя помощь. Вы понимаете, Джон, -- прибавил ростовщик тоном предостережения, -- хотя я тут являюсь главным пострадавшим от набега этого негодяя лицом, но, тем не менее, это столько же ваша обязанность, как и моя, взять дело преследования в свои руки.

Когда первый приступ бешенства прошел у Лаблаша, он снова принял облик делового человека, истинного янки, и стал спокойнее обсуждать обстоятельства этого удивительного происшествия. Но глаза его при этом злобно блестели, и выражение его одутловатого лица ясно указывало, что может ожидать несчастного грабителя, если он попадет в его власть.

Джон Аллондэль делал большие усилия, чтобы привести в порядок свои мысли и понять, что произошло. Он старался внимательно выслушать рассказ ростовщика, но на него произвело сильное впечатление главным образом то, что Ретиф, этот глава грабителей скота, наводивший страх на весь округ своими дерзкими набегами, появился вновь, хотя все были уверены, что он давно погиб! Наконец мысли его как будто просветлели, он встал и, облокотившись на стол, заговорил решительным тоном, несколько напоминавшим прежнего бодрого и энергичного фермера:

-- Я не верю этому, Лаблаш. Это какая-то дьявольская выдумка, имеющая целью скрыть настоящего виновника. Питер Ретиф глубоко погребен в этом отвратительном болоте и воскреснуть оттуда он не может. Никто не заставит меня поверить этому. Ретиф? Да я готов скорее поверить, что это сам сатана явился и увел стадо. Ба! Где этот ковбой, который рассказал вам эту сказку? Вас хотели одурачить.

Лаблаш с любопытством поглядел на старого фермера. На один момент слова Джона Аллондэля поколебали его уверенность, но когда он припомнил неприкрашенный рассказ ковбоя, то эта уверенность опять вернулась к нему.

-- Никто меня не одурачил, Джон. Вы сами услышите этот рассказ, как только сюда явится полиция. Тогда вы сами сможете судить, насколько он правдоподобен.

Как раз в эту минуту в открытое окно донесся топот копыт. Лаблаш выглянул на веранду.

-- Ага! -- воскликнул он. -- Он уже здесь. Я рад, что они прислали сержанта Хоррокса. Это как раз такой человек, какой нужен здесь. Прекрасно. Хорроке знаток прерии, -- прибавил Лаблаш, потирая свои толстые руки.

Джон Аллондэль встал и, пойдя навстречу полицейскому офицеру, проводил его в свою контору. Сержант был невысокого роста, тонкий, с какими-то кошачьими ухватками. Лицо у него было темно-бронзового цвета, с острыми чертами, орлиным носом и тонкими губами, скрывавшимися под густыми черными усами. Глаза у него были тоже черные, взгляд очень подвижной. Он производил впечатление человека весьма пригодного для такой работы, которая требовала хладнокровия и не столько ума, сколько быстрой сообразительности.

-- Доброе утро, Хоррокс, -- сказал Лаблаш. -- Тут есть для вас прекрасное дельце. Вы оставили своих людей в поселке?

-- Да. Я решил прямо ехать туда, чтобы услышать от вас все подробности дела, -- отвечал сержант. -- Судя по вашему письму, вы тут главный пострадавший.

-- Именно! -- воскликнул Лаблаш, снова воспылав гневом. -- Тысяча голов скота, ценностью в тридцать пять тысяч долларов!.. Но подождите минутку, мы пошлем за ковбоем, который принес это известие, -- прибавил он несколько более спокойным тоном.

Слуга был послан тотчас же, и через несколько минут явился Джим Боулей. Джеки, вернувшаяся из корралей, вошла одновременно с ним. Как только она увидала у дома полицейскую лошадь, то сейчас же догадалась, что случилось. Когда Лаблаш увидел ее, на лице его выразилось неудовольствие, а сержант взглянул на нее с удивлением. Он не привык, чтобы на его разбирательствах присутствовали женщины. Однако Джон Аллондэль сразу предупредил все возражения, которые могли быть сделаны его посетителями. Обратившись к сержанту, он сказал:

-- Сержант, это моя племянница Джеки. Все дела прерии касаются ее так же близко, как и меня. Послушаем сперва, что рассказывает этот человек.

Хоррокс поклонился девушке, притронувшись к краю своей шляпы. Он уже не мог протестовать против ее присутствия.

Джеки сияла красотой в это утро, несмотря на свой невзрачный рабочий костюм, в котором она ездила верхом. Свежий утренний воздух усилил румянец ее щек и блеск ее больших темно-серых глаз, окаймленных густыми ресницами. Хоррокс, несмотря на свой безмолвный протест против ее присутствия, все-таки не мог не залюбоваться этой прелестной дочерью прерии.

Джим Боулей начал свой простой, безыскусственный рассказ, который произвел впечатление на слушателей своей правдивостью. Он говорил только то, что знал, и не старался выгородить ни себя, ни своих товарищей. Сержант и старый фермер Джон Аллондэль слушали его с большим вниманием. Лаблаш старался отыскать какие-либо противоречия в его рассказе, но ничего не мог найти. Джеки, слушая со вниманием, не переставала следить за выражением лица Лаблаша. Однако серьезность положения сознавалась всеми, и необычайная смелость набега, видимо, поразила полицейского и Джона Аллондэля, вызвав у них изумленное восклицание. Когда ковбой кончил свой рассказ, то несколько минут господствовало молчание. Хоррокс первый нарушил его.

-- А как же вы освободились? -- спросил он ковбоев.

-- Семья меннонитов, путешествовавшая ночью, проезжала мимо этого места через час после рассвета, -- отвечал ковбой. -- Они остановились лагерем за четверть мили от рощи, где мы были привязаны. Эта роща была самая близкая и их стоянке, и они пришли в нее искать топливо для своего костра, тогда и увидели нас, всех троих. У Ната была переломлена ключица... Грабители не забрали лошадей, поэтому я мог прямо прискакать сюда...

-- Вы видели этих меннонитов? -- спросил полицейский Лаблаша.

-- Нет еще, -- угрюмо ответил Лаблаш. -- Но они сюда придут.

Значение этого вопроса не ускользнуло от ковбоя, и он обиженно воскликнул:

-- Слушайте, мистер, -- я ведь не какой-нибудь обманщик и пришел сюда не сказки рассказывать. То, что я сказал, святая истина. Нас захватил и связал Питер Ретиф, -- это так же верно, как то, что я живой человек! Духи не разгуливают в прерии и не похищают скота, как я полагаю! Во всяком случае, этот дух был очень сильный, и моя челюсть чувствовала это, когда он вложил мне кляп в рот. Вы можете быть уверены, что он опять вернется, чтобы наверстать потерянное время...

-- Хорошо, мы допускаем, что этот грабитель будет тот, о ком вы говорите, -- прервал Хоррокс, строго взглянув на злополучного ковбоя. -- Теперь скажите, вы искали следы стада?

-- Вы понимаете, что я поторопился приехать сюда и не оставался для этого, -- отвечал ковбой, -- но найти их будет легко.

-- Хорошо. И вы узнали этого человека только после того, как увидели его лошадь?

Полицейский офицер задавал свои вопросы суровым тоном, как судья, делающий перекрестный допрос свидетелей.

-- Я не могу этого сказать с точностью, -- ответил Джим нерешительно. Он в первый раз поколебался. -- Его вид показался мне знакомым, но я не узнал его тотчас же. Я вспомнил его имя, когда увидал Золотого Орла. Никакой хорошо опытный житель прерии не может ошибаться относительно животных. О, нет, сэр?..

-- Значит, вы признали этого человека только потому, что узнали его лошадь? Это утверждение довольно сомнительное.

-- У меня нет никаких сомнений на этот счет, сержант. Если же вы не верите...

Полицейский офицер повернулся к другим.

-- Если вы больше ничего не желаете спросить у этого человека, то я с ним покончу... пока. -- Он вынул свои часы и, взглянув на них, обращаясь к Лаблашу, прибавил: -- С вашего позволения, я возьму с собой этого человека через час, и он покажет мне место, где это произошло.

Лаблаш отдал соответствующие приказания ковбою, и тот удалился.

Когда он вышел, то глаза всех вопросительно взглянули на сержанта.

-- Ну, что? -- несколько нетерпеливо спросил Лаблаш.

Хоррокс пожал плечами.

-- Со своей точки зрения этот человек говорил правду, -- решительно ответил сержант. -- Притом же у нас никогда не было явных доказательств, что Ретиф погиб. Но, насколько я понял, ко времени его исчезновения ему было небезопасно оставаться здесь. Может быть, этот ковбой прав. Во всяком случае, я не удивляюсь тому, что мистер Ретиф на этот раз зашел слишком далеко в своей дерзости. Ведь тысячу голов скота скрыть не так легко, и вообще нелегко справиться с таким огромным стадом. И передвигаться быстро оно не может. Что же касается отыскания следов, то это будет детская игра, -- прибавил он, пожав плечами.

-- Надеюсь, что. так будет, как вы предполагаете, -- сказал с ударением Джон Аллондэль. -- Но то, что вы предполагаете, было уже испробовано нами раньше. Во всяком случае, я уверен, что дело находится в хороших руках.

Хоррокс как-то безразлично отнесся к любезным словам Джона Аллондэля и, видимо, о чем-то раздумывал. Лаблаш с трудом поднялся и, поддерживая свое грузное тело, опершись рукой на стол, проговорил:

-- Я хочу напомнить вам, сержант, что это дело не только касается меня, как частного лица, но и как официального представителя, как мирового судьи. К той награде, которую я могу обещать от имени правительства, я прибавлю еще тысячу долларов, если будет возвращен скот, и другую тысячу долларов, если будет пойман злодей. Я решил не жалеть никаких издержек для того, чтобы этот дьявол был наконец схвачен и понес заслуженное наказание. Вы можете получить от меня на все ваши экстренные расходы. Поймайте его во что бы то ни стало!

-- Я сделаю все, что могу, мистер Лаблаш, -- отвечал Хоррокс. -- А теперь позвольте мне удалиться. Я хочу отправиться в поселок и отдать некоторые приказания своим людям. Доброе утро, мисс Аллондэль, до свиданья, джентльмены! Вы услышите обо мне сегодня вечером.

Сержант удалился с гордым видом, как подобало официальному лицу. Впрочем, он имел право гордиться, так как приобрел известность своей ловкостью в поимке всяких нарушителей закона и быстрой расправой с ними. Он не церемонился с ними, но знал, что и они не дадут ему пощады, если овладеют им. Поэтому он действовал быстро и не раздумывая. Его обвиняли, что он часто стрелял, даже не разобрав дела. Но несомненно, что его оружие действовало проворнее, чем у всякого злоумышленника, и потому он был о себе высокого мнения. Начальство тоже высоко ценило его заслуги.

На этот раз, однако, он имел дело с очень ловким человеком. Он это сознавал и сам, но все же не предполагал, что изловить злодея будет так трудно.

Лаблаш тоже вскоре ушел, и в ранчо остались только Джон Аллондэль и его племянница.

Старика фермера, видимо, утомило умственное напряжение во время разговора с Лаблашем и допроса ковбоя, и Джеки, наблюдая за ним, с огорчением замечала, как он опустился за последнее время. Она была лишь безмолвным свидетелем происходившей сцены, и никто из участвовавших в ней не обращал на нее никакого внимания. Теперь же, когда все ушли, бедный старик бросил на нее беспомощный взгляд. Его доверие куму своей племянницы было так велико, что он считал непогрешимыми ее суждения, несмотря на ее молодость и пылкий нрав. Теперь он также с ожиданием смотрел на нее, и Джеки не замедлила ответить на его немой вопрос. Ее слова звучали глубокой уверенностью.

-- Пусть вор ловит вора, -- сказала она. -- Я не думаю, дядя Джон, что Хоррокс подходящий для этого дела человек, хотя глаза у него хитрые. Он не страшен для таких, как Ретиф, и единственный человек, которого Ретиф мог бы бояться, это Лаблаш. Лаблаш, этот некоронованный монарх Фосс Ривера, чрезвычайно хитер, а тут только и может помочь хитрость. А Хоррокс? Ну скажите, разве вы можете застрелить зверя из детского ружья? -- прибавила она с презрением.

-- Так-то так, -- сказал старый Джон с усталым видом. -- Но знаешь ли, дитя, я не могу не испытывать какого-то странного удовольствия, что именно Лаблаш был жертвой Ретифа. Но ведь никому неизвестно, кто пострадает в следующий раз!.. Я.думаю, нам все же нужно воспользоваться защитой полиции.

Джеки отошла к окну и смотрела в него. Она спокойно улыбалась, когда снова взглянула на дядю и сказала:

-- Я не думаю, чтобы Ретиф стал нас тревожить... во всяком случае, он этого не делал раньше. Притом же я не думаю, чтобы он был обыкновенным грабителем...

Она снова повернулась к окну и, заглянув в окно, воскликнула:

-- Алло!.. Это, кажется, Билль едет там, по аллее...

Действительно, через несколько минут Билль Беннингфорд со своим обычным беспечно равнодушным видом, не торопясь входил в комнату. Продажа его ранчо, по-видимому, не повлияла на его философский темперамент. Разве только это немного отразилось на его наружном виде, так как он не носил обычного фермерского кожаного костюма и мокасинных башмаков, и его коричневые кожаные сапоги были хорошо вычищены. Но на голове у него была такая же широкополая шляпа, какую все носят в прерии. Он курил папиросу, когда поднимался к дому, но тотчас же бросил ее перед тем, как войти в комнату.

-- Здравствуйте, Джон, -- сказал он. -- Как поживаете, Джеки? Мне нечего спрашивать вас, слышали ли вы новости. Я видел сержанта Хоррокса и этого старого Шейлока Лаблаша выходящими отсюда. Хорошее дельце, не так ли? Весь скот Лаблаша уведен. Каково?..

На его лице выражалось глубокое негодование, как будто Лаблаш был его лучшим приятелем. Джеки улыбалась, глядя на него, но у старика Джона был огорченный вид.

-- Вы правы, Билль, -- сказал он. -- Ловко сделано, очень ловко. Но я все же не могу не пожалеть этого беднягу, если он попадется в руки Лаблаша!.. Извините меня, голубчик, но я должен идти в конюшни. У нас там есть парочка пони, которых мы приучаем к упряжке.

Он вышел. Оставшиеся двое несколько времени смотрели на его удалявшуюся крупную фигуру. Но он шел медленно и согнувшись, точно дряхлый старик. Прежняя бодрость как будто совсем покинула его, и за последние два месяца он состарился точно на десять лет. Джеки глубоко вздохнула, закрывая дверь, и глаза ее печально посмотрели на Беннингфорда. Его лицо тоже стало серьезным.

-- Ну, как? -- спросила она, с тревогой глядя на него.

Она сделала несколько шагов по комнате и оперлась своими загорелыми руками на спинку кресла. Ее лицо было бледно, но глаза горели, точно под влиянием сильного возбуждения. Вместо ответа Беннингфорд подошел к французскому окну, выходившему на веранду, и запер его, убедившись сначала, что там не было никого. Сосновая аллея была пуста, и высокие деревья, окаймляющие дорогу к дому, тихо шевелили ветвями под дуновением легкого ветерка.

Небо было ослепительно голубое, и кругом царили спокойствие и мир летнего дня.

Беннингфорд подошел к девушке, и лицо его осветилось торжеством. Он протянул к ней руки, и она тотчас же дала ему свои бронзовые ручки. Он молча обнял ее, но вслед за тем немного отодвинулся от нее и, глядя на нее блестящими глазами, проговорил:

-- Стадо в полной безопасности. Это было грандиозное дело, дорогая моя. Никогда бы им не пройти по этой тропинке без вашей помощи! Милая девочка, ведь я совсем ребенок по сравнению с вами, с вашим уменьем обращаться со стадом!.. А теперь скажите, какие тут новости?

Джеки нежно улыбнулась ему. Она не могла не удивляться безумной смелости того самого человека, которого многие считали беспечным лентяем, равнодушным ко всему на свете. Но она знала, -- и, как ей казалось, всегда это знала, -- что он обладал сильным характером и твердой волей, скрывавшимися под его беспечной наружностью. Она ни на одну минуту не пожалела о том, что обстоятельства заставили его употребить свои способности для такого дела. В ее жилах текло слишком много индейской крови, и она не задумывалась о последствиях. Нечто похожее на то чувство, которое побуждало ее некогда помогать Ретифу, теперь внушало ей восхищение поступками Беннингфорда.

-- Хоррокс не пожалеет ни трудов, ни расходов, чтобы выследить... Ретифа!.. -- тихо засмеялась она. -- Лаблаш платит за все. Они отправились искать следы скота. Хоррокса опасаться нечего, но нам надо наблюдать за Лаблашем, Действовать будет он. Хоррокс будет только марионеткой в его руках, не больше.

Беннингфорд с минуту подумал и потом сказал:

-- Да, это хорошее известие... самое лучшее. Пусть Хоррокс ищет следы. Он на этот счет мастер. Лучшая ищейка. Но я уже принял все предосторожности. Искать следов напрасно. Бесполезная трата времени!

-- Я это знаю по прошлому опыту, Билль, -- заметила Джеки. -- Ну, а теперь, когда кампания уже началась, какой будет следующий ход?

Прелестное личико Джеки покрылось ярким румянцем, глаза у нее блестели, и вся она была порыв и страсть. Она была удивительно красива в эту минуту, и ее лицо напоминало картину старых мастеров Ван-Дейковской школы. Беннингфорд смотрел на нее жадными глазами, и мысль о Лаблаше, о том, что этот гнусный ростовщик осмелился поднять на нее глаза, намеренно разорял ее дядю, чтобы отнять у нее последнее убежище и тогда навязать ей свою волю, приводило его в бешенство и наполняло жгучей ненавистью его сердце до такой степени, что это лишало его обычной холодной рассудительности... Но он всё-таки овладел собой и отвечал таким же беспечным тоном, как всегда.

-- От результата следующего шага будет зависеть многое. Это должен быть решительный, сокрушающий удар, и поэтому он требует тщательной подготовки... Хорошо, что население лагеря метисов состоит из друзей Ретифа.

-- Да... и из моих друзей, -- заметила девушка, и затем медленно, точно под влиянием внезапной тревоги, прибавила:

-- Билль, будьте... будьте осторожны! Ведь у меня нет никого на свете, кроме... кроме вас и дяди... Знаете, я бы хотела, чтобы это кончилось скорее. Могут произойти осложнения. Кто попадется, -- я не знаю. Но вот уже чувствуется тревога. Какие-то тени носятся кругом... Смотрите, Билль, не возбуждайте подозрений Лаблаша. Я боюсь за вас... Я не могу лишиться вас, Билль!..

Голос ее дрожал от волнения. Высокая, стройная фигура ее молодого собеседника приблизилась к ней, и его сильные руки крепко обняли ее. Он нагнулся к ней и страстно поцеловал ее в губы.

-- Милая, дорогая моя девочка, не падай духом! -- прошептал он. -- Это война, война на жизнь и смерть, если это необходимо. Но, что бы ни случилось со мной, вы все же будете освобождены от цепких лап старого Шейлока. Да, да, Джеки, я буду осторожен. Мы играем в большую игру, но вы можете довериться мне!..


## Глава XIV. Среди метисов


Лаблаш не был человеком изменчивых настроений. Он. обладал слишком твердым характером и в жизни имел только одну цель -- богатство. Он стремился наживать и копить деньги и иметь в руках такое богатство, которое доставило бы ему власть. Он твердо верил, что только деньги дают эту власть. Во всех своих делах он всегда сохранял, -- по крайней мере наружно, -- полное спокойствие и хладнокровие и никогда не дозволял чувству гнева настолько овладеть собой, чтобы это могло помешать ему в достижении своих целей. Все его поступки были всегда строго обдуманы, и хотя в его чувствах происходили подчас резкие перемены, но он никогда им не поддавался и не делал ни одного ложного шага. Но последний случай перевернул его всего, и слепое, безграничное бешенство овладело им настолько, что он позабыл всякую осторожность и сдержанность. Тридцать пять тысяч долларов были самым бесцеремонным образом похищены у него, и это, конечно, было жестоким ударом, способным вывести его из равновесия.

Мысли усиленно работали в его массивной голове, когда он возвращался от Джона Аллондэля. Некоторое удовлетворение доставило ему то, что полицейская власть так быстро и охотно пошла ему навстречу. Это было приятное чувство человека, сознающего, что закон поддерживает его, и в своем чрезмерном самомнении считающего, что закон именно и существует для таких людей, как он, и для подавления тех, кто мешает жить богатому человеку. Он знал, что Хоррокс считался способным полицейским и что при существующих обстоятельствах он не мог бы найти со стороны власти лучшей поддержки. Разумеется, он хотел вернуть свою собственность во что бы то ни стало, но он не склонен был полагаться на других ни в чем и всегда сам работал для достижения цели. Так было и теперь. Он не стал сидеть сложа руки и ждать результата, а решил не успокаиваться до тех пор, пока его похищенная собственность не будет ему возвращена.

Он задумчиво шел по гладкой пыльной дороге и наконец пришел на рыночную площадь. В поселке царствовало спокойствие, и на рыночной площади только разгуливали или лежали, греясь на солнце, собаки да несколько верховых лошадей стояли понурив голову на привязи у столбов. У дома Лаблаша стояла запряженная телега. Изредка в сонном воздухе со стороны дремлющего поселка слышался стук кузнечного молота. Вообще, несмотря на дерзкий набег, который произошел в ту ночь, в Фосс Ривере не замечалось никакого волнения.

Войдя в свою контору, Лаблаш сразу повалился в свое огромное плетеное кресло, которое даже затрещало от его тяжести. Он не был в расположении заниматься делами и долго смотрел задумчиво в окно. Но какие бы мрачные мысли ни шевелились в мозгу Лаблаша, его лицо оставалось по-прежнему непроницаемым, точно каменная маска.

Так прошло полчаса, и вдруг какая-то высокая фигура, медленно идущая по дороге к поселку, привлекла его внимание. Он тотчас же встрепенулся, схватил бинокль и стал смотреть на одинокого путника. "Черт побери этого проклятого англичанина!" -- воскликнул с раздражением старый ростовщик, узнав Беннингфорда, который спокойно шел по направлению к поселку. Лаблаш надеялся, что после распродажи своего имущества Беннингфорд из Фосс Ривера исчезнет. Он ненавидел англичанина всеми силами своей души, хотя Беннингфорд ничем не обнаруживал своего враждебного к нему отношения, кроме того единственного случая, когда он выстрелом прогнал его из своего дома. Но Лаблаш смутно чувствовал, что Беннингфорд угадывает его замыслы, видит его проделки и стоит у него поперек дороги. Он как-то инстинктивно боялся Беннингфорда. С тех пор как Беннингфорда постигло несчастье, он как-то больше сблизился с Аллондэлями и часто удерживал старого Джона от посещения кабака Смита и игры в покер. Это нарушало все расчеты ростовщика, раздражало его и разжигало его ненависть к Беннингфорду.

Между тем Хоррокс, известный среди своих товарищей под именем "хорька", энергично принялся за отыскание следов пропавшего стада. Люди, находившиеся под его начальством, знали, что отдыхать им не придется! Как он и предполагал, найти следы похищенного скота было очень легко. Даже новичок мог бы заметить их без всякого труда, а Хоррокс и его подчиненные далеко не были новичками. Еще до наступления вечера они проследили отпечатки копыт до самого края великого болота, и Хоррокс уже предвидел быстрый успех дела. Конечно, он скоро отыщет пропавший скот. Но задача эта казалась гораздо легче, чем была на самом деле. На краю болота следы стали запутанными, и опытные искатели следов лишь с большим трудом, благодаря своему изощренному инстинкту, напали снова на настоящий след и проследили его на краю болота на расстоянии полутора мили. Затем стадо как будто погнали назад, по его собственным следам, и притом с большей быстротой. Следы снова спутались, но Хоррокс скоро выяснил, что стадо несколько раз прогоняли взад и вперед, по краю великого болота с целью избежать дальнейшего преследования. Это было проделано так много раз, что оказалось совершенно невозможно выследить стадо дальше, и солнце уже садилось, когда Хоррокс наконец сошел с лошади и остановился на краю болота.

Следы ясно виднелись перед ним на расстоянии полутора мили, но куда потом погнали животных, на это не было никаких указаний. Великое болото не выдавало тайны. Оно было по-прежнему зеленое и гладкое, на нем не было видно никаких следов, кроме тех, очень запутанных, которые тянулись по краю опасной трясины.

Хоррокс должен был признаться, что во всем этом деле была мастерская рука и, как опытный житель прерии, он отдал должное своему врагу. Но именно то, что тут перед ним был чрезвычайно искусный грабитель, еще более разожгло пыл Хоррокса и его желание во что бы то ни стало разрешить эту трудную проблему. Конечно, слава и почести и другие блага будут ему обеспечены.

Полицейские солдаты, сопровождавшие его, дожидались его инструкций, и так как он молча стоял на краю болота, погруженный в размышления, то они стали громко высказывать свои соображения.

-- Хорошо сделано, сержант! -- спокойно заметил один из них. -- Я не удивляюсь, что этот парень мог так долго и безнаказанно действовать в этом округе и ускользал от всех, кто был послан изловить его. Да, да, он очень умен, этот Питер Ретиф!

Хоррокс смотрел на великое болото, расстилавшееся перед ним. Благодаря случайности они как раз остановились у зарослей ивняка, где начиналась тайная тропинка через болото. Сержант как будто не слыхал замечания своего спутника и не ответил на него, а высказал только свою собственную мысль.

-- Это совершенно ясно, -- сказал он, кивнув головой по направлению отдаленных гор за болотом. -- Скот отправился туда. Но кто же решится последовать за ним. Слушайте, -- обратился он к своим спутникам, где-нибудь тут, вдоль берега, на расстоянии полутора мили, где видны следы, должна находиться тропинка или по крайней мере более твердый грунт, по которому можно пройти это Чертово болото. Наверное, это так и есть. Скот не может исчезнуть, как призрак. Разве только!.. Но не может же человек похитить скот, чтобы потопить его в болоте?

-- Животные перешли это опасное болото, ребята. Мы можем сцапать нашего приятеля Ретифа, но никогда не увидим этого стада!

-- Это все так же, как было раньше, сержант, -- сказал один из солдат. -- Мне пришлось тогда участвовать в розысках, и я должен сказать, что всякий раз, идя по следам Ретифа, мы останавливались на этом месте. Дальше мы никогда не могли идти. Это болото -- такой орешек, который раскусить трудно. Я думаю, что метис просто смеется над нами. Если тут действительно есть тропинка, которая известна только ему, а не нам, как вы сказали, то кто же последует за ним?..

Солдат подошел к краю трясины и ступил ногой на ее поверхность. Кора, покрывающая ее, быстро подалась под сапогом. Черная вязкая масса поднялась кверху и тотчас же всосала сапог, который быстро исчез в ней. Он с силой вытащил сапог, и трепет ужаса охватил его. Болото внушало всем какой-то суеверный страх.

-- Я думаю, что никто не пойдет вслед за животными, сержант. По крайней мере, я не пойду ни за что!..

Хоррокс наблюдал, как его подчиненный вытащил свою ногу из болота. Он понимал, что ни один человек, ни одно животное, не смогут перейти его, если не знают тайной тропинки. Что такая тропинка или даже несколько тропинок должны существовать, он был в этом уверен, так как слышал много раз рассказы о том, как преступники, в прежние времена, ускользали от преследования закона таким путем. Но сам он не знал таких путей и, конечно, не имел намерения бесполезно жертвовать своей жизнью, чтобы вырвать у болота его тайну.

Повернув свою лошадь, сержант вскочил в седло, сказав своим спутникам: "Бесполезно тут оставаться, ребята. На сегодня довольно, и вы можете вернуться в поселок. У меня же тут есть еще одно маленькое дельце. Если кто-нибудь из вас увидит Лаблаша, то скажите ему, что я у него буду часа через два".

Четверо солдат поехали по дороге в поселок, а Хоррокс повернул в другую сторону. Хотя его лошадь пробыла под седлом почти восемь часов, но усталости у нее не было заметно, и она бежала очень быстро. Сержант был превосходным наездником, как настоящий житель прерии. В прерии каждый смотрит на свою лошадь, как на товарища и даже больше заботится о ней, чем о себе. Зато, в случае необходимости, он требует напряжения всех сил от лошади, в награду за свой уход и заботливость, и обычно не бывает обманут. Лошадь -- такое животное, которое чувствует и понимает человека. На Западе существует старинная поговорка, что "хороший наездник достоин уважения". Среди жителей прерии распространено мнение, что человек, который любит свою лошадь, не может быть вполне дурным человеком.

Хоррокс не поехал в поселок, оставив его далеко к западу, а повернул свою лошадь в сторону лагеря метисов. Там жил один бывший правительственный разведчик, которого он знал раньше. Это был человек, готовый продать кому угодно сведения, которые ему удалось добыть, и сержант хотел теперь повидать его, чтобы купить у него то, что тот мог продать, конечно, если эти сведения стоили покупки. Этим желанием и объяснялась поездка сержанта в лагерь.

Вечерние тени уже протянулись в прерии, когда он увидал вдали убогие лачуги и полуразрушенные шалаши метисов. У Фосс Ривера собралась довольно большая колония этих кочевников Запада. Это место считалось гнездом преступлений и проклятием для страны, но столь суровый приговор не дает понятия о той нищете, которая господствует среди этих несчастных. Выехав на небольшой холм, Хоррокс увидал внизу то, что можно было принять с первого взгляда за небольшую деревню. Группа маленьких полуразвалившихся лачуг числом около пятидесяти была рассеяна по зеленой равнине, поражая взоры путешественника своей грязью и разбросанностью. Тут же находилось и соответствующее число изорванных палаток и неряшливо построенных шалашей. Неумытые и большею частью голые ребятишки возились около жилищ вместе с голодными собаками из породы овчарок, с взъерошенной шерстью. Над этой деревней стоял едкий запах дыма очагов, которые топили навозом, а в воздухе носились мириады москитов, осаждавших жирный скот, пасшийся около деревни.

Такая картина, представляющая контраст между красотой волнистой зеленой прерии и грязью и убогостью человеческих жилищ, должна поражать каждого, кто впервые видит это. Но Хоррокс привык к подобным зрелищам, так как ему часто, по обязанности, приходилось бывать в еще худших лагерях метисов, чем этот. Он с полнейшим равнодушием взирал на все, считая, что подобные вещи являются необходимым злом.

Он остановился и сошел с лошади у первой лачуги и тотчас же сделался предметом внимания стаи лающих собак и гурьбы полуголых и испуганных ребятишек, в возрасте от двух до двенадцати лет. Шум, произведенный собаками, нарушил покой обитателей, и вскоре Хоррокс заметил, что за ним внимательно наблюдают из темных отверстий дверей и окон.

Но такой прием нисколько не удивил Хоррокса. Он знал, что метисы боятся полиции и что визит полицейского в деревню обыкновенно ведет за собою арест кого-нибудь из жителей, причем они никогда не знали, кто будет жертвой карающего закона и какие будут последствия этого. Вообще, в каждой метисской семье можно было найти одного или нескольких нарушителей закона, и весьма часто они подлежали высшей каре -- смертной казни.

Однако Хоррокс не обратил внимания на холодный прием, сделанный ему, привязал лошадь к дереву и пошел к хижине, невзирая на злобный лай собак. Дети быстро разбежались при его приближении. Он остановился у двери и крикнул:

-- Алло! Там есть кто-нибудь?

Минута молчания, и до него донесся шепот из глубины хижины.

-- Эй! -- крикнул он еще раз. -- Выходите же, кто-нибудь!..

Большая взъерошенная собака подошла к нему и стала обнюхивать его ноги, но он отшвырнул ее от себя пинком. Сердитый тон его вторичного вызова оказал свое действие, и какая-то фигура осторожно подошла к двери.

-- Что надо? -- спросил густой, гортанный голос, и в отверстии дверей показался какой-то огромный человек.

Полицейский офицер бросил на него острый взгляд. Сумерки уже настолько сгустились, что трудно было разглядеть черты лица этого человека, однако Хоррокс все же установил его личность. Это был метис отталкивающей наружности. Вообще, он не внушал к себе доверия, и его бегающие глаза избегали смотреть в лицо полицейского.

-- Это ты, Густав? -- сказал Хоррокс довольно любезным тоном. Он явно хотел привлечь на свою сторону этого субъекта. -- Я искал Готье. У меня есть для него хорошее дельце. Ты не знаешь, где он?

-- Ух! -- проворчал Густав, однако с видимым облегчением. Он питал величайший страх перед сержантом, но, узнав, что он явился не для того, чтобы арестовать кого-нибудь, Густав тотчас же сделался более сообщительным.

-- Вижу, -- сказал он, -- вы пришли не для допроса, а? -- и, указав большим пальцем в пространство, прибавил: -- Он там, Готье... в своей лачуге. Он только что взял себе другую скво.

-- Другую скво? -- Сержант слегка свистнул. -- Ведь это, кажется, у него шестая скво, насколько мне известно? Он слишком часто женится, этот человек!.. Сколько он заплатил за новую, на этот раз?

-- Двух бычков и овцу, -- отвечал Густав, улыбаясь.

-- А! Но я удивляюсь, откуда он достал их?.. Хорошо, я пойду и посмотрю, как он живет. Готье ловкий парень, но он наверное угодит в тюрьму, если будет продолжать покупать себе жен за такую цену. Скажите мне, где его хижина?

-- Вон там, позади. Вы ее увидите. Он как раз вымазал ее известкой снаружи. Его новая скво любит белый цвет.

Метис, очевидно, желал поскорее отделаться от своего посетителя. Несмотря на уверение сержанта, что он не имел в виду никаких арестов, Густав все-таки никогда не чувствовал себя спокойно в его присутствии и обрадовался, когда Хоррокс отправился искать хижину Готье.

Найти ее было нетрудно. Даже среди окружающей темноты хижина бывшего шпиона выделялась своей белизной. Теперь собаки и дети как будто признали право полицейского офицера ходить по лагерю и не мешали ему. Он пробирался между хижинами и палатками, не теряя из виду белую хижину Готье, но сознавал в то же время, что в этот ночной час его собственная жизнь подвергается опасности. Однако надо отдать справедливость канадской полиции, что она не отличается трусостью, так же, как и полицейские патрули в трущобах Лондона. Впрочем, убийства полицейских в лагере метисов встречаются очень редко.

Хоррокс увидел Готье сидящим на пороге своей хижины и дожидающимся его. Сержант нисколько не удивился, что Готье уже знал о его прибытии в лагерь. Пока он разговаривал с Густавом, Готье уже уведомили о том, что его разыскивает полицейский.

-- Здравствуйте, сержант. Какие новости вы принесли? -- вежливо спросил его Готье, смуглый, довольно интеллигентного вида метис, лет сорока. Выражение лица у него было не такое грубое, как у других, но глаза были хитрые. Он был невысокого роста, но крепкого сложения.

-- Я именно пришел, чтобы вас расспросить, Готье, -- отвечал сержант. -- Я думаю, что вы можете сообщить мне сведения, которые мне нужны. Скажите, мы можем тут спокойно говорить? -- прибавил он, оглянувшись кругом.

Не видно было ни одной души поблизости, кроме одного играющего ребенка. Удивительно, как было тихо в лагере, но сержант не был обманут этим спокойствием. Он прекрасно знал, что сотни глаз следят за ним из разных темных закоулков.

-- Нельзя говорить здесь, -- сказал серьезно Готье, и в его словах подразумевалось многое. -- Ваш приход сегодня ночью не доставляет никому удовольствия.

Это горькое лекарство, которое надо проглотить. Впрочем, -- прибавил он, и в глазах его появилось хитрое выражение, -- я совсем не знаю, что мог бы я сообщить вам?

Хоррокс тихо засмеялся.

-- Ну, да, да, я знаю. Только бояться вам нечего! -- И, понизив голос, проговорил шепотом: -- У меня есть в кармане сверток банковых билетов...

-- А! Но только тут разговаривать нельзя, -- ответил также шепотом Готье. -- Они убьют меня, если у них явится подозрение. Есть многое, что можно рассказать. Но где могли бы мы поговорить без помехи? Они не будут выпускать меня из виду здесь, только я-то хитрее их!

Он явно старался быть искренним, но в его хитрых глазах сквозила жадность. Хоррокс тихо прошептал ему:

-- Правильно. Я через час буду в лавке Лаблаша, и мы должны с вами увидеться сегодня же вечером. -- Затем, возвысив голос, он сказал громко, чтобы все слышали: -- Будьте осторожны и думайте о том, что вы делаете. Эта постоянная покупка жен и уплата за них скотом, относительно которого вам трудно будет доказать, что он составляет вашу собственность, доведет вас до больших неприятностей. Помните, что я предостерегал вас, -- прибавил он строго.

Он сказал это, уходя, но Готье отлично понял его.

Хоррокс вернулся не той дорогой, по которой приехал, а отправился кругом через лагерь. Он никогда не упускал ни одного удобного случая, когда хотел узнать что-нибудь полезное. Он не надеялся ни на что определенное, объезжая лагерь, но хотел непременно получить какие-нибудь сведения о Ретифе, уверенный, что в лагере знают о нем все. Хоррокс полагался на случай, который поможет ему открыть что-нибудь.

Но самый искусный из сыщиков все-таки часто попадает впросак, стараясь открыть преступника. Так было и с Хорроксом. Те сведения, которые он искал, были навязаны ему, так как составляли часть искусно придуманного плана. Патриархи лагеря отрядили Готье доставить известные сведения Лаблашу, но когда Готье увидел Хоррокса, то решил со свойственной ему хитростью заставить его уплатить за то, что он обязан был сообщить. Но обстоятельства так сложились, что сержант получил эти сведения даром.

Он почти кругом объехал лагерь. Хотя он и привык к этому, но все же зловоние во многих местах вызывало у него тошноту. Поэтому он остановился возле одной из лачуг в конце деревни и, вынув свою трубку, начал набивать ее, чтобы посредством табачного дыма побороть преследующий его противный запах. Вдруг он услышал голоса разговаривающих и по привычке стал прислушиваться. Говорили в лачуге, притом довольно громко, с резким индейским акцентом и характерной краткостью в выражениях. Хоррокс тотчас же узнал жаргон французских метисов и на мгновение усомнился, стоит ли слушать их. Но его внимание было привлечено следующими словами:

-- Да, -- послышался чей-то грубый голос. -- Он славный парень, этот Ретиф. Когда у него много, то он тратит щедро. Он не грабит бедных метисов, а только белых богачей. Питер умен -- очень.

Другой голос, более глухой и глубокий, подхватил эту похвалу:

-- Питер знает, как тратить свои деньги. Он тратит их среди своих приятелей. Это хорошо. Подумай, сколько виски он купит!..

Чей-то голос вмещался в разговор, и Хоррокс напряг слух, чтобы уловить слова, так как это был голос женщины, и она говорила неясно:

-- Он сказал, что заплатит за все... за все, что мы сможем съесть и выпить. А "пуски" состоится вечером послезавтра. Он сам будет на этом празднике и будет танцевать "Джигу Красной реки". Питер великий танцор и превзойдет всех остальных.

Первый говоривший рассмеялся:

-- Ну, у него должен быть большой мешок, если он захочет платить за все. Впрочем, за бочонком виски не надо идти далеко, а что касается пищи, то он пригонит для нас несколько быков из стада, которое отнял у старого Лаблаша. О, Питер всегда держал свое слово! Он сказал, что будет платить за все, и он будет платить!.. Когда он придет, чтобы заняться приготовлением к празднику?..

-- Он не придет. Он оставил деньги Баптисту. Тот позаботится обо всем. Питер не хочет доставлять благоприятный случай "хорьку" изловить его.

-- Да. Но ведь танец тоже будет представлять опасность для него! Что, если "хорек" услышит?

-- Он не услышит, и к тому же Питер будет предупрежден, если проклятая полиция явится. Не бойтесь за Питера. Он смелый!..

Голоса умолкли. Хоррокс подождал несколько времени, но когда они снова заговорили, то предмет разговора переменился, и сержант решил, что ему ждать больше нечего. Вряд ли он мог бы услышать еще что-нибудь интересное для него. Он поспешно вскочил опять в седло и уехал, очень довольный успехом своего посещения лагеря.

Он узнал многое, и ему еще предстояло выслушать донесение Готье. Ему казалось, что он уже держит в руках знаменитого разбойника, и, пришпорив лошадь, он быстро поскакал к поселку. Может быть, ему следовало бы не слишком доверять подслушанному разговору. Его знание метисов должно было предостеречь его. Но он весь был охвачен страстным желанием скорейшей победы, так как в этом деле была поставлена на карту его блестящая репутация ловкого сыщика. Этим и объясняется, что на этот раз он забыл осторожность.


## Глава XV. Готье вызывает несогласие


-- Садитесь и расскажите мне все, даже... самое худшее!

Голос Лаблаша звучал строго, когда он произнес эти слова. Хоррокс только что вернулся после своей поездки в лагерь метисов и пришел в контору ростовщика. Утомленный и удрученный вид полицейского офицера был причиной того, что Лаблаш встретил его так сурово.

-- Найдется у вас что-нибудь поесть, -- быстро ответил Хоррокс, оставив без внимания повелительную фразу Лаблаша. -- Я умираю от голода. Ничего не имел во рту с самого раннего утра! Я не могу разговаривать на голодный желудок.

Лаблаш позвонил, и тотчас же вошел один из его клерков, занятых в это время в магазине. Клерки, служившие у ростовщика, всегда работали с раннего утра до поздней ночи. Вообще он умел заставлять работать своих служащих и был сторонником "потогонной системы".

-- Идите тотчас же в трактир, Меркгэм, и скажите, чтобы они прислали сюда ужин для одного человека. Что-нибудь питательное, -- сказал Лаблаш, и клерк поспешил исполнить приказание своего хозяина.

Лаблаш снова обратился к своему посетителю.

-- Они сейчас пришлют ужин, -- сказал он, -- а вон там осталось еще немного виски в бутылке, -- прибавил он, указывая на маленький шкафчик со стеклянной дверцей. -- Налейте себе. Это вас подкрепит.

Хоррокс живо повиновался, и действительно стаканчик живительной влаги приободрил его. Затем он уселся напротив ростовщика и сказал:

-- Мои новости вовсе на так уж плохи, как вы думаете, хотя, конечно, они могли бы быть лучше. Но все же я доволен результатом своей дневной работы.

-- Это значит, я полагаю, что вы нашли ключ к разрешению загадки? -- спросил Лаблаш, тяжелый взгляд которого загорелся.

-- Едва ли больше этого, -- ответил Хоррокс с некоторым раздумьем. -- Мои сведения больше касаются человека, нежели стада. Я думаю, что мы наложим руки на этого... Ретифа.

-- Прекрасно... прекрасно, -- пробормотал ростовщик, наклоняя свою массивную голову. -- Найдите этого человека, и мы вернем скот.

-- Ну, я не так уверен в этом, -- возразил сержант. -- Однако увидим...

На лице Лаблаша выразилось легкое разочарование. Ему казалось, что поимка Ретифа должна быть связана с возвращением стада, но он не сделал никакого замечания и ждал, чтобы Хоррокс продолжал свой рассказ. Вообще, Лаблаш не спешил выводить свои заключения, но никогда ничье мнение не могло повлиять на него, если вывод его уже был сделан.

Разговор, впрочем, был прерван приходом человека, который принес ужин. Когда он ушел, сержант принялся за еду и одновременно продолжал свой рассказ. Лаблаш смотрел на него и слушал с большим вниманием, не упуская из его рассказа ни одного, хотя бы самого ничтожного факта. Он воздерживался от каких-либо замечаний и не прерывал рассказчика, лишь изредка стараясь выяснить значение некоторых пунктов, которые показались ему не совсем понятными. Но в общем рассказ произвел на него сильное впечатление. Однако его поразила не столько ловкость полицейского офицера, сколько то обстоятельство, что дальнейшие следы стада терялись на краю болота. Он был уверен, что на слова Хоррокса можно вполне положиться, но, несмотря на всю его ловкость, как сыщика, Лаблаш не считал его способным к особенно тонким выводам. Поэтому Лаблаш и сосредоточил свое внимание на окрестностях великого болота.

-- Это все же странно, -- сказал он, когда Хоррокс перестал говорить, -- что раньше после всех грабительских набегов Ретифа мы всегда могли находить следы уведенного скота именно у этого пункта. Конечно, как вы сказали, не может быть никакого сомнения, что животные были переправлены через болото. Все, следовательно, связано с открытием тайной тропы через него. Это главная задача, которая стоит перед нами. Но как мы откроем эту тайну?

-- Это невозможно, -- ответил Хоррокс просто, но решительно.

-- Вздор! -- проговорил Лаблаш, тяжело переводя дух. -- Ретиф знает эту тропу, а вместе с ним знают ее и другие. Один человек не мог переправить такое большое стадо. Я совершенно уверен, что среди метисов это не составляет никакой тайны.

-- Значит, вы полагаете, что мы должны прежде всего иметь в виду это предположение?

-- Разумеется.

-- А разве вы не считаете, что возможная поимка Ретифа имела бы сама по себе важное значение в нашем деле?

-- Без сомнения, это будет иметь значение, но в данный момент это не так важно. Если мы откроем способ, посредством которого он может укрывать стадо, и узнаем его тайное убежище, то мы можем прекратить грабежи и всю свою энергию направить на то, чтобы захватить его. Вы понимаете, что я хочу сказать. Я прежде думал так же, как и вы, что главное -- поймать его. Но теперь мне кажется, что надо прежде всего найти эту тропинку.

Лаблаш говорил решительным тоном, стремясь внушить полицейскому сержанту веру в безошибочность своего суждения. Но сержант не поддавался.

-- Хорошо, -- сказал он после минутного размышления. -- Однако я все же не могу с вами согласиться. Составляет ли это тайну, или нет, но я убежден, что мы скорее можем открыть самую глубокую из государственных тайн, нежели сделать какой-нибудь правильный вывод из тех сведений, которые получим от метисов, предположив даже, что они знают что-нибудь. Впрочем, сейчас должен прийти сюда Готье. Послушаем, что он нам скажет.

-- Я думаю, что мы от него что-нибудь узнаем.

Лаблаш произнес это таким тоном, в котором явно выразилось его неудовольствие. Он вообще терпеть не мог, если его мнения оспаривались. Затем вдруг он точно вспомнил что-то, и выражение его лица стало сосредоточенным. Хоррокс с некоторым удивлением взглянул на него, но не сказал ничего. Через минуту Лаблаш заговорил медленно, как бы после некоторого раздумья:

-- Два года тому назад, когда Ретиф делал, что хотел, в этой области, тут ходили разные рассказы по поводу его отношений к одной леди в этом поселении.

-- Мисс Аллондэль? Да, я что-то слышал об этом.

-- Именно... Ну, некоторые говорили, что она... гм!.. была очень пристрастна к нему... Некоторые утверждали или думали, что они были сродни, хотя и отдаленно. Впрочем, все были того мнения, что она знает об этом человеке гораздо больше, чем считает нужным говорить. Все это были простые сплетни... конечно. В таких маленьких местечках всегда распространяются всякие сплетни. Но я все же должен сознаться, что, по моему мнению, сплетни часто -- если не всегда -- основываются на некоторых фактах...

Он на мгновение замолчал. Однако его не смущало то, что он бросал своими словами тень на ту девушку, которую даже хотел бы сделать своей женой. Если дело касалось его денежного мешка, то все отходило на задний план, и ничто не было для него священным.

-- Но, быть может, вам неизвестно, -- снова заговорил он, набивая свою трубку, -- что... э... что эта девушка... дочь метиски?

-- Я не имел понятия об этом?! -- воскликнул полицейский офицер, глаза которого загорелись любопытством.

-- В ее жилах течет метисская кровь, -- продолжал Лаблаш, -- и, кроме того, то уважение, которым она пользуется у этих... лукавых жителей лагеря, внушает мне мысль, что... при надлежащем уменье... э... соответствующем обращении...

-- То есть вы подразумеваете, что мы можем через нее добыть те сведения, которые нам нужны? -- прервал его Хоррокс.

Лаблаш слегка улыбнулся, но взгляд его по-прежнему был холоден.

-- Вы предупреждаете меня, -- сказал он. -- Это дело очень деликатного свойства. Выяснить то, что-делала мисс Аллондэль в прошлом, будет нелегко, даже если предположить, что в этих сплетнях была правда... Но, пожалуй, будет лучше, если вы предоставите мне этот информационный источник, -- прибавил он, пораздумав.

Лаблаш преследовал определенную цель своими коварными словами. Он хотел внушить полицейскому офицеру подозрение, что один из членов семьи Аллондэля оказывал покровительство грабителю. Если в дальнейшем это понадобится для успехов плана Лаблаша, то он может воспользоваться этим подозрением и укрепить его. А теперь он знал, что может руководить действиями сержанта, как ему вздумается.

Холодное спокойствие и превосходство ростовщика оказало желаемое действие на сержанта, и он попался в расставленные ему сети.

-- Прошу извинения, мистер Лаблаш, -- сказал он, -- но вы мне указали один источник для информации, и я, как полицейский офицер, обязан его исследовать. Как вы сами это допускаете, старые рассказы о тайных любовных отношениях могут иметь в основе действительные факты. Если признать это, то разве не могут тут открыться большие возможности? Будь мне поручено дело Ретифа во время его прежних набегов, я, наверное, воспользовался бы этим важным источником.

-- Тише, тише, человече! -- резко остановил его Лаблаш. -- Я знаю, что вы очень ретивый исполнитель долга, но один ложный шаг в этом направлении, и вы подольете только масла в огонь. Девушка эта очень ловка и умна. Стоит ей только догадаться о вашей цели, и... все кончено. Западня захлопнется. Метисы будут предупреждены, и мы будем еще дальше от успеха, чем когда-либо раньше. Нет, нет, вы уже предоставьте мне иметь дело с Джеки Аллондэль. Ах!..

Это внезапное восклицание было вызвано внезапным появлением в окне какого-то темного лица. Лаблаш быстро вскочил и, прежде чем Хоррокс сообразил, в чем дело, ростовщик схватился за револьвер. Однако в то же мгновение он опустил его и сказал полицейскому:

-- Это, должно быть, ваш метис. В первую минуту я подумал, что это кто-то другой. Всегда лучше в таких случаях прежде стрелять, а потом спрашивать. Порою у меня бывают странные посетители.

Полицейский засмеялся, подходя к двери. Он забыл свое раздражение, вызванное обращением с ним ростовщика, когда увидел, как быстро вскочил с места этот огромный жирный человек. Такое проворство чрезвычайно удивило его. Если б он сам не видел этого, то ни за что бы не поверил, что такая масса жира может так быстро двигаться в случае крайности.

В окно действительно заглянул Готье, и когда Хоррокс открыл дверь, он тотчас же, крадучись, вошел в комнату.

-- Я ускользнул от них, хозяин, -- сказал он, оглядываясь с некоторой тревогой: -- За мной следили... Добрый вечер, сэр, -- повернулся он к Лаблашу с подобострастной вежливостью, -- это дело опасное, которое мы затеваем.

Лаблаш не удостоил ответом метиса и не желал принимать никакого участия в разговоре с ним. Он хотел только слушать и наблюдать.

Хоррокс тотчас же принял тон начальника и строго сказал метису:

-- Не болтай лишнего, а перейди к делу. Можешь ли ты сообщить что-нибудь о Ретифе? Выкладывай скорее!

-- Это зависит, хозяин, -- ответил метис. -- Скорее, говорите вы? Но дело-то стоит денег. Сколько вы положите?

Он сразу переменил тон, и никакой заискивающей вежливости в его тоне больше не было, когда он заговорил с полицейским офицером. Он хотел только продать ему сведения, -- если только таковые у него были, -- как можно дороже... Хоррокс знал, что это самый плохой тип метиса, какой только можно встретить среди этого народа, но по этой причине власти и употребляли его для своих целей, руководствуясь поговоркой сыщиков: "чем хуже метис, тем лучший шпион". Поэтому Готье считался превосходным шпионом, совершенно беззастенчивым и жадным. Он продавал свои сведения и всегда находил щедрых покупателей среди властей. Но, обладая таким же деловым инстинктом, как Лаблаш, он привык сначала торговаться и, лишь сговорившись о цене, выкладывать свои сведения.

-- Слушай, -- сказал Хоррокс, -- я не играю втемную. Я должен знать, какие новости ты принес. Можешь ты наложить руки на Ретифа или сказать нам, где находится стадо?

-- Вот чего вы захотели! -- возразил с дерзким видом метис. -- Если б я мог дать вам эти сведения, то вам пришлось бы глубоко запустить руку в свой карман. Но я могу указать хороший след, и за это хочу получить пятьдесят долларов. Это небольшая плата за беспокойство и опасность, которой я подвергаюсь. Согласны? А? Пятьдесят и ни одного цента меньше!

-- Мистер Лаблаш может заплатить вам, если найдет это нужным, -- ответил Хоррокс. -- Но пока я не буду знать, чего стоят ваши сведения, до тех пор я вам не дам и пятидесяти центов. У нас бывали сделки с вами, Готье, но не всегда мы были довольны вами. Вы можете поверить, что я хорошо заплачу за такие сведения, которые будут этого стоить. Но знайте, что я ничего не дам вам вперед, а если вы не скажете нам все, что вам известно, то вы отправитесь в Калфорд и посидите некоторое время в заключении, на хлебе и воде.

Лицо метиса вытянулось. Он знал, что Хоррокс шутить не любит и что он сдержит свое слово. Следовательно, упрямство ни к чему не поведет и надо покориться. Лаблаш молчал, но он видел метиса насквозь.

-- Слушайте, сержант, -- угрюмо ответил Готье, -- вы всегда были суровы к метисам, и вам это хорошо известно. И за это наверное поплатитесь когда-нибудь. Но я буду играть в открытую. Не я стал бы обманывать человека вашего сорта, но только мне хотелось знать, что вы меня не обидите... Ну, хорошо, я расскажу вам все, и вы убедитесь сами, что это стоит пятидесяти долларов.

Хоррокс присел на край письменного стола и приготовился слушать. Лаблаш не спускал своего мутного взгляда с метиса, но на его собственном лице не шевельнулся ни один мускул во время рассказа Готье. На этот раз хитрый метис наткнулся на человека еще более хитрого, чем он, который сразу раскусил его. Готье рассказал лишь то, что Хоррокс уже слышал в бытность свою в лагере, только несколько разукрасил рассказ своей фантазией. Казалось, что метис произносит лишь хорошо заученный урок. Однако Хоррокс судил иначе, увидев в рассказе метиса подтверждение того, что он слышал собственными ушами. Поэтому, когда метис кончил свой рассказ, сержант стал расспрашивать его:

-- "Пуски"? Это пляска метиса, сопровождающаяся пьяной оргией?

-- Вероятно, -- был короткий ответ.

-- А приходят ли на этот праздник метисы из других лагерей?

-- Не могу сказать. Но думаю, что это возможно.

-- Но какая цель у Ретифа? Почему он будет платить за все издержки на этот праздник, когда ему известно, что белые разыскивают его?

-- Может быть, это просто насмешка, издевательство Питера. Он ведь смелый человек. Он любит щелкать полицию... -- И Готье подкрепил свои слова наглядным образом. Он чувствовал, что Хорроксу это было неприятно.

-- Если это так, то, значит, Питер просто дурак, -- заметил сержант.

-- Я думаю, вы неправы. Питер самый умный и хитрый злодей.

-- Увидим. Ну, а как относительно болота? Стадо ведь перешло через него? Через тайную тропинку?

-- Да.

-- Кто же знает ее?

-- Питер.

-- Только он один?

Метис немного смутился. Он украдкой взглянул на своих слушателей и, заметив, что оба вопросительно смотрят на него, почувствовал себя неловко.

-- Я думаю, что есть другие, -- сказал он нерешительно. -- Это старая тайна среди метисов... Я слыхал, что некоторые из белых знают ее.

Лаблаш и Хоррокс обменялись быстрым взглядом.

-- Кто же это? -- спросил Хоррокс.

-- Не могу сказать.

-- Но на кого думаете?

-- Нет, хозяин, я не могу никого назвать. Если бы я знал, то мог бы получить хорошие деньги за эти сведения. Я старался узнать...

-- Теперь вот что. Существует мнение, что Ретиф утонул в болоте. Где же он был все это время?

Метис усмехнулся, но затем его лицо стало серьезным. Этот перекрестный допрос стал уже тревожить его, и он призвал на помощь свое воображение.

-- Питер утонул так же, как я, -- сказал он. -- Он надул вас... нас и всех, уверив в этом... Хи! Хи!.. Но он хитер. Он отправился в Монтану. Когда в штатах стало уже слишком душно для него, он прямо пришел сюда. Он явился в лагерь недели две тому назад... или больше.

Хоррокс молчал. Затем он повернулся к Лаблашу и сказал:

-- Хотите его спросить что-нибудь?

Лаблаш отрицательно покачал головой. Тогда Хоррокс обратился к метису.

-- Я думаю, это все. Вот ваши пятьдесят долларов. -- Хоррокс вынул из кармана сверток банковых билетов и дал ему. -- Смотрите, только не напивайтесь до потери рассудка и не начните стрелять, -- предостерег он его. -- А теперь ступайте. Если узнаете что-нибудь, я заплачу вам.

Метис взял деньги и торопливо засунул их в карман, словно боясь, что ему прикажут вернуть их. Однако в дверях он остановился и проговорил с видом тревоги:

-- Скажите, сержант, вы не будете пытаться арестовать его во время "Пуски"?

-- Это мое дело. А что такое?

Метис пожал плечами.

-- Вы тогда покормите собой койотов. Это наверное! -- ответил он. -- Они сдерут с вас шкуру...

-- Убирайтесь! -- повелительно сказал Хоррокс.

Метис поспешил удалиться без каких-либо новых зловещих предсказаний. Он слишком хорошо знал Хоррокса.

Когда дверь за Готье закрылась и сержант убедился в его окончательном уходе, он снова обратился к Лаблашу.

-- Ну, что? -- спросил он.

-- Ничего, -- ответил Лаблаш.

-- Как вы относитесь к этому известию?

-- Бесполезная трата пятидесяти долларов, -- заметил равнодушно Лаблаш.

-- Он ведь рассказал вам лишь то, что вы уже знали, а остальное прибавил из собственного воображения, -- сказал Лаблаш. -- Я готов поклясться, что Ретиф не появлялся в лагере метисов за последние две недели... Этот метис рассказывал вам тщательно придуманную сказку... Я думаю, что вам надо еще кой-чему поучиться в вашем деле, Хоррокс! Вы недостаточно проницательны.

Хоррокс вспыхнул, и его смелые глаза гневно сверкнули. Лаблаш больно задел его самолюбие, и сержанту стоило немало труда сохранить свое спокойствие.

-- К сожалению, мое официальное положение не позволяет затевать с вами ссору, -- проговорил он, еле сдерживаясь, -- иначе я тотчас же призвал бы вас к ответу за ваши оскорбительные замечания на мой счет. В данный момент я оставляю их без внимания, и только позволю себе заявить вам, что я, на основании своего опыта, доверяю рассказу этого человека. Готье, в прошлом, продавал мне не раз ценные сведения, и я убежден, что хотя он и большой негодяй, но все же не решится направить нас на ложный след...

-- Даже и в том случае не решится, если его будут поддерживать Ретиф и весь лагерь метисов? Вы удивляете меня.

Хоррокс стиснул зубы. Насмешливый тон Лаблаша раздражал его до последней степени.

-- Даже и. тогда он не решится на это, -- резко ответил он. -- Я посещу "Пуски" и произведу арест. Я лучше знаю этих людей, чем вы это думаете. Полагаю, что ваша осторожность не позволит вам присутствовать при аресте?

На этот раз Хоррокс говорил насмешливо, но Лаблаш не шевельнулся. Только по лицу его скользнула тень улыбки.

-- Моя осторожность не позволит мне идти на "Пуски". Но я боюсь, что никакого ареста там не будет.

-- Так позвольте мне пожелать вам спокойной ночи. Больше нет надобности отнимать у вас драгоценное время...

Лаблаш даже не счел нужным выказать какое-нибудь внимание полицейскому офицеру. Он решил, что Хоррокс дурак, а если у него слагалось подобное мнение о человеке, то он не считал даже нужным скрывать его, в особенности если этот человек занимал подчиненное положение.

Когда полицейский офицер ушёл, Лаблаш тяжело поднялся и подошел к столу. Часы пробили три четверти девятого. Лаблаш остановился и в глубоком раздумье смотрел на них. Он был убежден, что только что слышанный им рассказ Готье был сплошной выдумкой для того, чтобы скрыть какую-то цель. Но какую -- этого он никак не мог разгадать. Он нисколько не тревожился за жизнь Хоррокса. Сержант носил правительственный мундир, и как бы ни были метисы непокорны законам, тем не менее они не посмеют сопротивляться полиции. Разве только Ретиф будет среди них. Но, решив в своем уме, что Ретиф там не может быть, Лаблаш никак не мог представить себе дальнейшего развития событий. Несмотря на свое внешнее спокойствие, он чувствовал какую-то внутреннюю тревогу и потому испуганно вздрогнул, когда услышал стук в дверь. Он даже схватил оружие, прежде чем открыть дверь. Но испуг его был напрасен. Этим поздним посетителем был Джон Аллондэль...


## Глава XVI. В ночь перед "пуски"


Два дня, оставшиеся до празднества в метисском лагере, прошли очень быстро для всех, кто был заинтересован в нем. Для других же они тянулись очень медленно. Но во всяком случае, когда этот день наступил, в душе многих жителей Фосс Ривера и окрестностей проснулись надежды и страх.

Самым равнодушным к этому из всех жителей Фосс Ривера был, без сомнения, Беннингфорд, который продолжал расхаживать по деревне с прежним веселым и беспечным видом, как будто с ним не случилось никакой неприятности. Лишившись своего дома и имущества, он поселился в одной из пустых хижин в окрестности рыночной площади. По-видимому, он не хотел еще покидать Фосс Ривер, стараясь растянуть еще на некоторое время те доллары, которые у него оставались. Лаблаш, несмотря на все старания отнять у него все, вынужден был все-таки отдать ему остаток от продажи, после покрытия его долга. Этого было едва достаточно, чтобы просуществовать кое-как месяцев шесть, но Беннингфорд, по-видимому, не тужил об этом, и никто при взгляде на него не мог бы подозревать, что это человек, совершенно разорившийся, будущее которого было очень сомнительно.

Однако Лаблаш, составивший уже себе определенное мнение насчет празднества и глупости Хоррокса, мало интересовался им. Но те, кто знал, что замышляет Хоррокс, были очень взволнованы предстоящими событиями. Все надеялись на успех, но все, в то же время боялись и сомневались, основываясь на прежнем опыте в отношении Ретифа. Ведь все прекрасно помнили, какие ловушки и западни устраивались в прежние дни, чтобы изловить этого отчаянного разбойника. Однако все хитрости и уловки оказались напрасными. Хоррокса все считали очень ловким человеком, но даже самые лучшие и искусные канадские полицейские, посланные с целью изловить Ретифа, все-таки терпели неудачу. Ретиф был неуловим.

В числе людей, разделявших такие пессимистические взгляды, была и миссис Аббот, она даже больше всех сомневалась в успехе этого предприятия. Она знала все подробности предполагаемого ареста Ретифа, как знала вообще все, что делается в Фосс Ривере. Она обладала большой наблюдательностью, и ей довольно было задать несколько вопросов, чтобы знать все, что ей хотелось знать. Вообще, от нее ничто не ускользало, и она так же интересовалась подробностями политического кризиса в какой-нибудь отдаленной части американского континента, как и тем, сколько было выпито в кабаке Смита, когда там собирались игроки в покер. Однако ее мозг, как и руки, всегда оставался деятельным, и однообразная жизнь в Фосс Ривере не действовала на нее усыпляющим образом. Пожалуй, можно было сказать, что, когда весь поселок погружался в дремотное состояние, она одна оставалась бодрствующей, и каждый нуждающийся в добром совете и участии мог найти у нее и то и другое.

Тщательно взвесив все обстоятельства дела, она отнеслась недоверчиво к планам Хоррокса, но тем не менее испытывала сильное волнение, когда наступил решительный день. Кто же мог знать, как он кончится?

Однако в доме Аллондэлей не было заметно никакого возбуждения. Джеки так же спокойно и деловито, как всегда, занималась своими домашними обязанностями. Она не высказывала никаких признаков волнения и никакого особенного интереса к предстоящим событиям. Свои мысли она глубоко скрывала, и в этом сказывалась ее метисская натура, не позволявшая ей обнаруживать свои ощущения и душевные переживания. Впрочем, ее дядя Джон поглощал теперь все ее внимание. Она видела, что он опускается все больше и больше, и не в силах была остановить его падение. Виски и карты делали свое разрушительное дело. Старый Джон уже ни о чем другом не мог думать, хотя в светлые промежутки он испытывал душевные страдания, но остановиться не мог и опять-таки прибегал к усиленным возлияниям, чтобы заглушить свою душевную муку.

Хоррокс, после своей ссоры с Лаблишем, поселился в ранчо Аллондэля и там устроил свою главную квартиру, избегая, насколько возможно, совещаний с Лаблашем. Старый Джон и его племянница Джеки оказали радушное гостеприимство сержанту. Особенно Джеки была приветлива с ним. Она заботилась об его удобствах, и Хоррокс оценил это. Он говорил при ней о своих планах, не подозревая того, какие мысли шевелились у нее в голове при этом.

Когда летний день стал уже склоняться к вечеру, в доме Аллондэля появилась миссис Аббот. Она пришла очень разгоряченная и возбужденная, явно решившись не уходить, пока не услышит того, что ей нужно было знать. Затем туда же пришел и Билль Беннингфорд, но он был мало разговорчив, как всегда, несмотря на то, что был даже весел. Впрочем, он вообще считал, что болтливость не ведет ни к чему хорошему, и не любил длинных разговоров.

Тотчас же вслед за Беннингфордом пришли доктор и Пат Набоб с одним владельцем отдаленного ранчо. Может быть, всех этих лиц привлекло ожидание чего-то особенного в этот день. Общество в уютной гостиной Аллондэлей увеличивалось по мере приближения вечера, и так как наступало время ужина, то Джеки, со свойственным ей радушием, пригласила всех занять места за ее обильным столом. Вообще, никто из приходивших в ранчо Аллондэлей не отпускался домой без угощения. Обычай гостеприимства был так распространен в прерии, что это считалось величайшим оскорблением для хозяина, если кто-нибудь уходил из его ранчо, не разделив с ним трапезы.

В восемь часов вечера Джеки вошла и объявила всем собравшимся, что ужин подан:

-- Пожалуйте к столу, -- сказала она любезно. -- Подкрепитесь пищей. Кто знает, что принесет эта ночь! Во всяком случае, я думаю, что мы должны выпить за здоровье нашего друга сержанта Хоррокса и за его успех. Каков бы ни был результат его работы сегодня ночью, мы должны все же позаботиться о том, чтобы поддержать его бодрость. Вон там, на столе, стоят напитки, друзья. Наполните свои стаканы до краев и провозгласите тост за сержанта Хоррокса!

В словах девушки сквозила неуверенность в успехе рискованного предприятия сержанта, и многие из присутствовавших разделяли ее взгляд, и все с большим воодушевлением провозгласили тост за здоровье и успех Хоррокса. Первыми подняли свои стаканы Джеки и Билль Беннингфорд.

После тоста и выпитого вина у всех развязались языки, и ужин прошел очень весело. Хоррокс должен был выступить в десять часов, и времени для веселой беседы оставалось достаточно. Напитки, конечно, способствовали всеобщему оживлению, но самой оживленной из всех была Джеки. Она радовалась, что ее дядя находился в одном из редких моментов своего просветления и весело разговаривал с присутствовавшими. Против обыкновения, он на этот раз ел очень умеренно. Билль Беннингфорд сидел за столом между Джеки и миссис Аббот, и тетя Маргарет находила, что еще никогда у нее не бывало такого милого и остроумного собеседника. А Джеки была душой общества. Она руководила разговором, и в то же время, как заботливая и любезная хозяйка, следила за тем, чтобы каждый получил то, что нужно, и к каждому обращалась с приветливым словом. Ее веселая оживленная болтовня поддерживала общее повышенное настроение, и даже у самых закоренелых скептиков, не верящих в удачу полицейского офицера, все-таки начинала шевелиться в душе какая-то надежда. Даже Хоррокс поддавался влиянию заразительного воодушевления молодой девушки.

-- Ну, сержант Хоррокс, желаю вам успеха! -- воскликнула она, весело улыбаясь и накладывая ему на тарелку большую порцию вкусно приготовленного жареного рябчика. -- Возьмите в плен этого темнокожего разбойника, и мы вам поднесем права почетного гражданина нашего поселка в раскрашенном адресе, заключенном в золотом футляре. Кажется, таков обычай в цивилизованных странах, а мне кажется, что мы все же цивилизованы до некоторой степени и можем позволить себе это. Слушайте, Билль, вы единственный из присутствующих здесь, не так давно приехавший из Англии, скажите нам, в чем заключаются там привилегии почетного гражданина?

Билль Беннингфорд был несколько смущен ее обращением к нему. Все смотрели на него в ожидании ответа.

-- Привилегии? -- повторил он. -- Гм?.. Ну, что же, это значит: банкеты... вы знаете... суп из черепахи, устрицы... всякие изысканные кушанья... расстройство пищеварения... лучшее шампанское из погреба мэра города. Полиция не смеет вас арестовать, если вы напьетесь... словом, всякая свобода и преимущества в этом роде...

-- Ха! ха! Вот так почет, -- засмеялся доктор.

-- Хотел бы я, чтоб мне кто-нибудь подарил такую привилегию, -- жалобно произнес Пат Набоб.

-- Это хорошая вещь, но нам она не очень подходит, по крайней мере в Канаде, -- заметил Хоррокс в качестве представителя закона. -- Во всяком случае, единственным развлечением полиции является возня с пьяными.

-- Да, а для некоторых таким развлечением служит процесс уменьшения количества пива путем его поглощения, -- заметил спокойно доктор.

Все рассмеялись.

Когда хохот улегся, тетя Маргарет, сидевшая возле Джеки, неодобрительно покачала головой. Ей не нравилось это всеобщее легкомысленное веселье. Она находила дело Ретифа очень серьезным, особенно для сержанта Хоррокса. Ей хотелось узнать все подробности его плана. Она уже знала о его приготовлениях, но ей хотелось получить сведения из первого источника. Поэтому она и обратилась к Хорроксу. Однако она не спросила его прямо о том, что ей хотелось знать, а как бы вскользь заметила:

-- Я не совсем понимаю. Выходит, как будто вы отправляетесь один в лагерь метисов, где надеетесь найти этого Ретифа, сержант Хоррокс?..

Лицо Хоррокса стало серьезным и, когда он взглянул на миссис Аббот, в его черных, блестящих глазах не было заметно ни малейшей улыбки. Вообще, он не отличался веселым нравом, и его деятельность не располагала его к сентиментальности.

-- Я вовсе не склонен к безумным поступкам, сударыня, -- ответил он. -- Я все же до некоторой степени ценю свою жизнь.

Но тетю Маргарет не смутил резкий тон его ответа, и она продолжала. настойчиво добиваться определенного ответа.

-- Значит, вы берете своих людей с собой? У вас их четверо, и они все имеют вид расторопных парней. Я люблю видеть таких, как они, и верю в ваш успех. Ведь они, то есть метисы, народ опасный!

-- Не столь опасный, как это принято думать, -- презрительно возразил Хоррокс. -- Я не предвижу никаких особенно больших затруднений.

-- Надеюсь, что все так будет, как вы предполагаете, -- сказала миссис Аббот, но в голосе ее слышалось сомнение.

Хоррокс только пожал плечами.

Несколько мгновений господствовало молчание. Его прервал голос Джона Аллондэля.

-- Итак, Хоррокс, мы точно будем следовать вашим инструкциям, -- сказал он. -- В три часа утра, если вы не вернетесь или мы не получим от вас никаких известий, я забираю своих людей из ранчо и отправляюсь вас разыскивать. И горе этим черным дьяволам, если с вами случится что-нибудь дурное!.. Кстати, где же ваши люди?

-- Они соберутся здесь к десяти часам. Мы оставили своих лошадей в конюшнях Лаблаша. Мы пойдем пешком к поселку, -- отвечал полицейский офицер.

-- Это благоразумно, -- сказал доктор.

-- Полагаю, что лошади были бы только затруднением в подобном случае, -- заметила Джеки.

-- Да, они могли бы служить прекрасной мишенью для метисских ружей, -- прибавил Беннингфорд самым спокойным и любезным тоном. Его смелые проницательные глаза были прямо устремлены на полицейского офицера. Джеки украдкой наблюдала за ним, и в глазах ее чуть-чуть мелькала усмешка.

-- Как мне хотелось бы быть там! -- сказала она просто, когда Беннингфорд замолчал. -- Ужасное несчастье, что я родилась девочкой! Скажите, сержант, могу я явиться помехой, если пойду туда?

Хоррокс серьезно посмотрел на нее, но в его взгляде все же промелькнуло некоторое восхищение ее смелостью. То, что было ему известно про нее, могло служить препятствием ее появлению на празднестве метисов. Но, разумеется, он не мог ей сказать этого. Все-таки ее отвага нравилась ему.

-- Там может быть для вас большая опасность, мисс Джеки, -- сказал он. -- Я же буду так занят, что не буду в состоянии охранять вас, и притом...

Он вдруг запнулся, вспомнив старые рассказы, которые ходили про эту девушку. Может быть, он проговорился? Что, если эти рассказы справедливы?.. Холод пробежал по его спине при этой мысли. В таком случае, этим людям известны его планы!.. Он с большим вниманием взглянул прямо в лицо прекрасной девушки и внезапно успокоился. Нет, это не может быть правдой! Она не может иметь ничего общего с этими негодяями-метисами!..

Но Джеки подхватила его слова.

-- Вы сказали: притом... В чем же дело? -- спросила она, улыбаясь ему.

Хоррокс пожал плечами.

-- Притом, когда метисы напьются, они не отвечают за себя, -- сказал он.

-- Это решает дело, -- заявил Джон Аллондэль с насильственной улыбкой. -- Ему не нравился тон Джеки. Зная ее хорошо, он боялся, что она все-таки захочет непременно быть там и видеть арест Ретифа.

Однако улыбка дяди только подстрекнула девушку. Слегка закинув голову, она сказала:

-- Я не знаю...

Но дальнейший разговор на эту тему был невозможен, потому что как раз в этот момент явились полицейские солдаты. Хоррокс посмотрел на часы и увидал, что было уже почти десять часов. Время было отправляться в путь, и все, точно по взаимному уговору, сразу поднялись со своих мест. Во время суеты, происходившей при всеобщем прощании и отъезде, Джеки незаметно исчезла. Когда она вернулась, в комнате оставались только доктор и его жена, вместе с Беннингфордом, который уже приготовился уходить. Джон Аллондэль на веранде провожал Хоррокса.

Когда Джеки спустилась сверху из своей комнаты, миссис Аббот бросились в глаза патронташ и большая кобура револьвера у нее на поясе. Кроме того, она была одета как для верховой езды. По ее лицу можно было прочесть ее решение.

-- Джеки, дорогая! -- воскликнула в испуге миссис Аббот. -- Что ты хочешь делать? Куда ты отправляешься?..

-- Я хочу посмотреть на эту забаву... Думаю, что там можно будет повеселиться, -- ответила она спокойно.

-- Но!..

-- Никаких "но" тут быть не может, тетя Маргарет! -- решительно ответила Джеки. -- Я думаю, вы меня знаете...

Миссис Аббот замолчала, но в глазах ее светилась тревога, когда она смотрела вслед удаляющейся девушке.


## Глава XVII. "Пуски"


"Пуски" -- это пляска метисов, таково буквально значение этого слова. Эта пляска обыкновенно превращается в настоящую оргию, во время которой разнуздываются страсти под влиянием опьянения и выступает наружу дикая природа этих полуиндейцев. Убийства и всякие преступления нередко являлись результатом этих оргий, но позднее, когда метисы несколько цивилизовались, такие явления сделались редкостью. Сохранились и прежние танцы индейцев: танец "Солнца", "Джига Красной реки", и хороший музыкант считался самым важным человеком на празднестве, так как музыка этой индейской пляски составляла тайну, известную лишь немногим.

Когда Хоррокс со своими солдатами отправился на празднество, то они все сняли свои мундиры и переоделись в убогую одежду метисов. Они даже выкрасили свои лица в медно-красный цвет, чтобы больше походить на индейцев. Смелые наездники прерии представляли собой группу каких-то оборванцев, когда пустились в путь с намерением захватить дерзкого разбойника. Все это были отважные люди, много раз бывавшие на волосок от смерти. Страх был им незнаком. Они знали, что их предводитель также отличался смелостью, часто даже превышавшей благоразумие, но до сих пор счастье всегда покровительствовало ему, и они охотнее следовали за ним и работали под его начальством, нежели под руководством его более осторожных товарищей по службе.

В лагере метисов была большая суета. Метисы вообще не отличаются подвижностью и скорее склонны к лени, но на этот раз женщины и мужчины были одинаково возбуждены и заняты приготовлениями к празднеству. Разумеется, самою важною принадлежностью праздника являлся бочонок виски. Казначей лагеря Баптист должен был позаботиться о том, чтобы в этом напитке не чувствовалось недостатка. Но так как метисы не были прихотливы насчет качества напитка, то виски, которое поставлял им белый кабатчик из поселка, было самого плохого сорта и было настоящей отравой, вызывавшей быстрое опьянение.

Празднество было устроено в огромном ветхом сарае. Сквозь щели крыши видны были яркие звезды, сверкавшие на темно-синем летнем небе. Устроители праздника, озабоченные недостатком места, удалили несколько лошадиных стойл, которые были в сарае, и остались только ясли да запах конского навоза. Ясли были выкрашены красной краской, а грубые загородки, отделявшие стойла, и доски, покрывавшие их, были превращены в сиденья. Затем надо было украсить столбы и балки здания, и для этого были употреблены лоскутки бумажных тканей яркого цвета. Такие ткани имелись в большом выборе в магазине Лаблаша. Веселые молодые метисские женщины покупали их у него для своей праздничной одежды, и, разумеется, Лаблаш выручал на этом хороший барыш. Фестоны из разноцветной бумажной материи, розетки и флаги -- все это употреблено было для украшения зала, и это пестрое убранство придавало ему издали вид лавки, торгующей старым тряпьем.

Ряды коптящих масляных фонариков висели на заржавевших проволоках, прикрепленных к полусгнившим балкам в центре, а в маленьких оконных отверстиях, где отсутствовали стекла, стояли черные пустые бутылки со вставленными в них сальными свечами.

Один угол в этом здании был специально отведен для музыканта. Там было устроено нечто вроде эстрады с балдахином из пестрой ткани, что указывало, какое важное значение придавалось музыканту на этом празднике.

В десять часов сарай был освещен, и появились первые танцоры. Тут собрались различные типы туземцев, в самых разнообразных и пестрых одеждах. Были тут и молоденькие девушки, и беззубые старухи. Были такие лица, которые, в своей дикой прелести, могли бы соперничать с белыми красавицами восточных штатов. Но были и уродливые лица, испорченные болезнью. Среди мужчин также попадались великолепные образцы физической красоты, и, как бы в противовес им, такие, которые представляли собою ходячие развалины. Но все были одинаково веселы и возбуждены, даже те мужчины и женщины, которые от старости, ревматизма и пьянства едва передвигали члены.

Помещение быстро наполнялось, и в воздухе стоял гул от множества голосов. Говорили на разных языках, но преобладали все-таки французские метисы, говорившие на своем испорченном наречии с живостью и болтливостью, свойственною их расе.

Баптист, отлично понимая свою публику, разносил всем жестяные кружки с виски, и, когда все получили свою долю, необходимую для возбуждения бодрости, он дал знак скрипачу-музыканту. Раздались жалобные звуки скрипки. Музыкант заиграл какой-то вальс, и все тотчас же стали парами. Танцы начались.

Пары закружились посредине, а те, кто физически не в состоянии был танцевать, заняли места вдоль стен. Скоро воздух наполнился пылью, которую поднимали танцующие, и, вместе с копотью от фонарей и свечей, а также от испарений множества тел, он сделался настолько тяжелым, что непривычным людям становилось дурно и они выбегали наружу, чтобы вдохнуть в себя чистый воздух прерии.

Но визгливые звуки скрипки опять влекли их внутрь здания. Музыка очаровывала этот полудикий народ, и все, кто хотели танцевать, продолжали танцевать до изнеможения. После первого танца следовало опять угощение виски, а затем праздничный индейский танец. Все были довольны, все широко улыбались, и ноги в мокасинах громко случали по земляному полу. Всюду раздавался хохот, выкрики, но танец не прекращался. Несчастный музыкант изнемогал, но он знал, что не должен прекращать игры ни на минуту, иначе раздадутся гневные протесты и ему придется плохо. И он продолжал извлекать визгливые звуки из своего инструмента, пока у него еще двигались пальцы и смотрели старые глаза.

Питер Ретиф не появлялся. Хоррокс был на своем посту и наблюдал из разбитого окна всю сцену. Люди его были тут же, скрытые в кустах, растущих вокруг сарая. Хоррокс, со свойственной ему энергией и презрением к опасности, взял на себя задачу высматривания окрестностей. Он был полон надежды и уверенности в успехе.

Та сцена, которую он видел, не представляла для него ничего нового. По обязанностям службы ему часто приходилось бывать в пределах поселений метисов, и он думал, что прекрасно изучил этот народ.

Время шло. Режущие звуки скрипки затихали, пока танцоры получали новое угощение и новую порцию виски. Но затем дикая пляска возобновлялась с новой энергией. Танцевали все с большим увлечением. Приближалась полночь, но о Ретифе не было ни слуху ни духу. Хоррокс начинал испытывать беспокойство.

Вдруг скрипка умолкла, и полицейский офицер увидел, что все взоры обратились ко входу в сарай. Сердце его забилось сильнее. Конечно, это внезапное прекращение музыки и танцев могло означать только прибытие Ретифа.

Сержант нагнулся вперед, чтобы лучше видеть, но в первый момент он не мог рассмотреть, кто вошел, потому что люди столпились у входа и заслонили ему вид. Он услышал только тонкие восклицания и хлопанье в ладоши. Ретиф!..

Толпа наконец расступилась, и Хоррокс увидел тонкую, стройную фигуру девушки, которая прошла в центр сарая. Она была в кожаной куртке и короткой юбке. При виде ее у сержанта вырвалось проклятие: это была Джеки Аллондэль...

Он внимательно наблюдал за нею. Ее прекрасное личико, грациозная фигура и блестящие глаза были каким-то светлым явлением в этом дымном сарае, наполненном запахом скверного виски, человеческих испарений и копоти. Но Джеки словно не замечала этого, и Хоррокс удивлялся, с каким спокойствием и фамильярностью она обращалась со всем этим народом. Видно было, что она пользовалась у этих людей каким-то особенным уважением, и, вспомнив рассказы, связывавшие ее имя с именем Ретифа, Хоррокс почувствовал против нее сильнейшее раздражение. Он старался объяснить себе ее появление, но никак не мог.

Метисы снова вернулись к танцам, и празднество продолжалось, как и раньше, без всякой помехи. Хоррокс следил за всеми движениями Джеки. Он видел, как она остановилась возле какой-то беззубой старухи и заговорила с ней. Хоррокс решил, что она думает только о Ретифе и спрашивает о нем. Но Хоррокс был бы очень удивлен, конечно, если бы знал, что вопросы девушки касались не Ретифа, а его самого, что она хотела знать, где он находится. Наконец она села на скамейку, и ее внимание, по-видимому, было поглощено танцами.

Начинался главный вечерний танец "Джига Красной реки", и мужчины, и женщины приготовились к нему, напрягая все свои силы, каждый старался превзойти своего соседа разнообразием своих танцевальных фигур и своей выносливостью. Это было настоящим испытанием, которое все приготовились выдержать или умереть. "Джига Красной реки" носила характер национального состязания. Кто выдерживал дольше всех, считался главою всех танцоров округа, и это звание было очень почетно у метисов.

Звуки скрипки, сначала медленные, затем становились все быстрее и быстрее. Не принимавшие участия в танцах, сидевшие у стен, стучали в такт ногами и хлопали руками. Темп все ускорялся, но ни один из танцоров не останавливался ни на минуту. Это был безумный вихрь бешеной пляски, от которого у посторонних наблюдателей кружилась голова.

Хоррокс, несмотря на свою озабоченность, был. увлечен этим зрелищем помимо воли. Минуты летели за минутами, и танец быстро приближался к концу. Но постепенно ряды танцующих начали редеть, одна пара за другой удалялась, едва переводя дух, но другие оставались, решаясь выдержать до конца. Одна из женщин упала от изнеможения. Ее оттащили из круга танцующих и оставили лежать. Никто не обратил на это внимания. В конце концов остались только три пары танцующих, продолжавшие состязание, и полицейский офицер, сам не сознавая этого, заинтересовался тем, кто из них выйдет победителем.

"Наверное, эта девушка с коричневым лицом и в ярко-красном платье выйдет победительницей, -- думал Хоррокс. -- Она или ее партнер, молодой метис... Но вот и еще одна пара выбыла из строя! Держись, девушка, держись! -- воскликнул он громко, невольно поддаваясь увлечению. -- Другие долго не продержатся. Еще немного"...

В этот момент кто-то схватил его за руку, и он в испуге обернулся. Он почувствовал на своей щеке чье-то тяжелое дыхание и быстро выхватил свой револьвер.

-- Тише, сержант, тише!.. Только не стреляйте! -- услышал он голос одного из своих солдат. -- . Слушайте, Ретиф там, в поселке. Только что сюда явился посланный и сообщил, что Ретиф забрал всех наших лошадей из конюшни Лаблаша и что с Лаблашем случилась беда. Пойдите кругом, вон к тем кустам, там находится посланный Лаблаша. Это один из его клерков.

Полицейский офицер, ошеломленный этим известием, позволил себя увести без единого слова. Он не мог прийти в себя от неожиданности. Двое других из его отряда не знали, что случилось, и по-прежнему сидели в кустах. Когда он пришел к этому месту, то увидал клерка, который рассказывал одному из солдат о том, что случилось. На вопрос Хоррокса он ответил:

-- Ну, да, это правда! Я уже спал, но меня разбудили страшный шум и возня, происходившие в конторе. Я как раз лежал в комнате над нею. Конечно, я тотчас же вскочил, оделся и сбежал вниз, думая, что, может быть, с хозяином сделался припадок или что-нибудь в этом роде. Когда я спустился, в конторе уже было темно и тихо. Я засветил огонь и осторожно вошел в контору. Я думал, что найду хозяина распростертым на полу, но вместо того увидал, что мебель вся сдвинута и комната пуста. Не прошло и двух минут, как я заметил этот листок бумаги. Он лежал на письменном столе. Почерк хозяина не оставляет сомнений. Вы можете сами видеть. Вот эта записка...

Он протянул Хорроксу листок бумаги, и тот при свете зажженной спички прочел, очевидно, написанные впопыхах, следующие строки, смысл которых был, однако, вполне ясен для Хоррокса:

"Ретиф здесь. Я в плену. Не теряйте ни минуты времени! Лаблаш".

Прочтя это, Хоррокс обратился к клерку, который продолжал свой рассказ:

-- Я немедленно бросился к конюшням, -- сказал он, -- рассчитывая поскакать к Джону Аллондэлю. Но конюшни оказались открыты и совершенно пустыми. Ни одной лошади там не осталось, исчезла также телега хозяина. Увидев это, я бросился бегом, во всю прыть, в ранчо Фосс Ривера. Старый Джон еще не спал, но он был пьян. Однако от него я все-таки узнал, где вы находитесь, и бросился сюда. Плохое дело, сержант, очень плохое! Я боюсь, что они повесят Лаблаша. Ведь его не любит здешний народ, вы знаете!..

Бедняга клерк был бледен и весь дрожал от волнения. В искренности его рассказа Хоррокс не сомневался, но нельзя сказать, чтобы он был слишком огорчен участью Лаблаша. Он был только сильно раздосадован. Ретиф провел его, провел, как самого неопытного новичка. Его, полицейского офицера с большим опытом и блестящей репутацией. Это было трудно перенести. Он вспомнил предостережение Лаблаша, и это было ему всего неприятнее. Ростовщик оказался гораздо проницательнее, поняв, что расставляется ловушка, а Хоррокс очертя голову попал в нее. Эта мысль глубоко уязвляла его самолюбие и мешала ему спокойно обсудить положение. Он понимал теперь, что Готье провел его, и мысленно упрекал себя в том, что поверил его выдумке и даже заплатил за нее. Очевидно, все, что он слышал в лагере и что рассказал ему Готье, было заранее придумано Ретифом, а Хоррокс, точно глупая рыбешка, схватил брошенную ему приманку. Хитрый Лаблаш раскусил интригу, а он попался! Эта мысль просто сводила с ума полицейского офицера.

Однако он все же сознавал, что надо сделать что-нибудь для спасения Лаблаша, хотя его участь и не внушала ему особой жалости. Но тут он вдруг вспомнил о присутствии Джеки Аллондэль на празднестве, и чувство, напоминающее мстительность, вдруг овладело им. Теперь он был уверен, что между этой девушкой и тем, что случилось, существовала какая-то связь и что ей известны действия Ретифа.

Приказав своим людям, чтобы они не двигались с места, он вернулся на прежнюю позицию у окна и стал искать глазами знакомую фигуру молодой девушки. Танцы прекратились, но Джеки нигде не было видно, и Хоррокс с чувством большого разочарования вернулся к своим спутникам. Ничего больше не оставалось, как поскорее вернуться в поселок и достать там свежих лошадей.

Не успел он отойти от окна, как в ночном воздухе раздались несколько выстрелов. Он понял, что на его солдат произведено было нападение, и бросился в том направлении, откуда слышались выстрелы, вытаскивая на ходу револьвер. Не успел он пробежать и трех шагов, как выстрелы прекратились. Наступила тишина. Но вдруг его тонкий слух уловил как будто свист лассо в воздухе. Он поднял руки, чтобы схватить петлю, и почувствовал, что на руки ему что-то опустилось. Он попытался сбросить это, и в следующую минуту веревка крепко опутала ему шею. Он упал навзничь, задыхаясь...


## Глава XVIII. Ночной посетитель


Лаблаш сидел один в конторе. На этот раз он чувствовал себя гораздо более одиноким, чем когда-либо в жизни, во всяком случае Он особенно ощущал это.

Несмотря на все свое большое богатство, он не имел ни одного друга в Фосс Ривере и даже Калфорде, и он знал, что никто не заступится за него. Он имел огромный круг деловых знакомств, множество людей занимали у него деньги и платили ему огромные проценты, но разве он мог рассчитывать на их помощь? Они даже будут рады, если с ним случится беда. Разумеется, он винил в своем одиночестве и отсутствии друзей не самого себя, а других людей. Он даже возмущался неблагодарностью тех, кого он выручал, давая деньги в долг, забывая о процентах, получаемых с них, о закладных и о том, что все их имущество мало-помалу переходило к нему в руки... Чтобы отвлечь себя от неприятных мыслей, он стал считать свои доходы. Мысль о богатстве, которое было у него в руках, всегда доставляла ему удовольствие. Ему было пятьдесят лет. У него была только одна цель в жизни: наживать деньги. Богатство доставляло власть, и он действительно мечтал о том, чтобы овладеть Фосс Ривером. Он стал стремиться к этому, как только поселился в Фосс Ривере. Это место казалось ему наиболее удобным для осуществления его честолюбивых планов. В восточных штатах, в больших многолюдных городах его богатство оказалось бы слишком незначительным, и он бы не мог занять того влиятельного положения, которое он занимал в поселке, где все окрестные владельцы находились от него в зависимости и заискивали с ним. Только один Беннингфорд держал себя независимо. Лаблаш чувствовал как-то инстинктивно, что Беннингфорд презирает его, несмотря на его богатство и власть. И он решил во что бы то ни стало сломить гордыню Беннингфорда, разорить его в пух и прах, заставить его убраться из Фосс Ривера... Разорить ему удалось, но Беннингфорд, точно насмехаясь над богачом, остается в Фосс Ривере.

Мало-помалу его мысли приняли другой оборот. Он вспомнил, что в эту ночь происходило празднество в лагере метисов. Это была ночь "Пуски". Лаблаш насмешливо улыбнулся, вспомнив сержанта Хоррокса и его наивное доверие к рассказу шпиона Готье. Разве можно доверять метису? Лаблаш гордился тем, что еще ни одному метису не удавалось обмануть его. О, он их хорошо знает, этих негодяев!.. И действительно, он умел выжимать из них соки, покупать их труд за половинную плату и обсчитывать их при расчете.

Он снова вспомнил о Хорроксе и с удовольствием подумал о том, как он посмеется над ним, когда увидит его. Он был уверен в том, что Ретиф, конечно, не будет на Пуски, и Хоррокс окажется в дураках.

В стеклянную дверь, отделявшую контору от магазина, послышался легкий стук. Это был один из его клерков.

-- Уже больше десяти часов. Могу я закрыть магазин? -- спросил он.

-- Да, закрывайте. Кто сегодня дежурный? -- ответил Лаблаш.

-- Роджерс, сэр. Он еще не вернулся, но придет до полночи.

-- А! Наверное, он в кабаке? Ну, что ж делать, -- сухо заметил Лаблаш. -- Закройте дверь на засов. Я не лягу, пока он не придет. А что вы оба будете делать?

-- Мы ляжем спать, сэр.

-- Хорошо. Доброй ночи.

-- Доброй ночи, сэр.

Дверь за клерком закрылась, потом Лаблаш услышал стук тяжелого засова и шаги обоих клерков, поднимавшихся по лестнице наверх, в свою комнату. Это были уже старые служащие. Работать им приходилось очень много и получали они мало, но все-таки они дорожили своим местом у Лаблаша, потому что она было постоянное. В прерии же никогда нельзя было рассчитывать на работу в течение круглого года. Лаблаш умел извлекать выгоду из такого положения вещей и держал в тисках своих служащих, не смевших и заикнуться о повышении заработной платы.

По уходе клерков Лаблаш уселся в свое широкое кресло и закурил трубку. Кругом была тишина. Он достал из письменного стола свою записную книжку и стал писать какие-то цифры. Затем он захлопнул ее, и на лице его выразилось удовольствие. Ясно, что подведенный им итог вполне удовлетворил его. Он потерял стадо, которое приобрел при продаже ранчо Беннигфорда, но ведь в сущности он не заплатил за него ни копейки и получил его даром в счет карточного долга. Лаблаш даже улыбнулся при этой мысли. Конечно, это было досадно, но его богатство не потерпело большого ущерба. Потерю эту он наверстает другим путем.

Вскоре он услышал какой-то шум и стук открываемой двери.

"Это, вероятно, Роджерс вернулся", -- подумал он и опять погрузился в свои расчеты и размышления, однако бессознательно прислушиваясь к шагам клерка. Вдруг стеклянная дверь открылась. Комната был наполнена табачным дымом, и он не сразу увидел, кто вошел. Думая, что это Роджерс, и недовольный, что он входит без зова, он сердито спросил:

-- Что вам надо, Роджерс? -- и вдруг, повернувшись, увидел наставленное на него дуло револьвера. Он невольно сделал движение, но чей-то строгий голос приказал ему:

-- Не шевелись, приятель! Иначе заговорит мой револьвер. Я ведь не постесняюсь покрыть пол твоими внутренностями...

Лаблаш не двинулся с места. Он увидел перед собой высокую, тонкую фигуру метиса. Его черные прямые волосы свободно спускались на плечи, лицо было темное, с тонким орлиным носом и блестящими глазами.

Он говорил с сильным западным акцентом, но тон у него был повелительный, как у человека, привыкшего командовать. Он не высказывал, однако, ни малейшей торопливости.

-- Мы не встречались с тобой раньше, хозяин!.. Не были знакомы, -- сказал он. -- Но это все равно. Меня зовут Ретиф, Питер Ретиф. А ты, вероятно, Лаблаш? Я пришел познакомиться с тобою, хотя, может быть, тебе не очень это нравится, а?..

Лаблаш не был трусом. Кроме того, он решил, что Ретиф явился, чтобы заключить с ним какой-то торг. Кровь бросилась ему в голову от бешенства, и он с трудом совладал с собою.

-- Ты взял надо мной верх, -- с усилием проговорил он, -- но помни, что ты ответишь за все и пожалеешь об этом, когда веревка обовьется вокруг твоей шеи. Ну, говори скорее, что тебе надо? Что ты намерен делать, негодяй?..

Метис засмеялся.

-- Я бы мог ответить тебе, как ты того заслуживаешь, -- отвечал он. -- Лучше придержи свой язык. Негодяем быть лучше, чем койотом, а койот все же не такой презренный, как хорек. К тебе же подходит это название... Однако оставим это. То, что мне надо, я возьму сам. Сиди смирно, пока я позову своих товарищей. Там есть твое прекрасное ранчо, в южной стороне, не так ли? Ты туда отправишься вместе с нами. У нас есть там маленькое дело, слышишь?

Он не спускал дула револьвера, и Лаблаш не смел пошевельнуться, несмотря на ярость, наполнявшую его душу. Ведь его одурачил тот самый человек, за поимку которого он готов был дорого заплатить. Это было всего обиднее. Лаблаш не думал, чтобы его жизни могла угрожать опасность. Убить его вряд ли Ретиф решится. Много денег он также не держал у себя дома...

Такие мысли проносились в голове Лаблаша в то время, как Ретиф, не опуская револьвера и не спуская глаз с Лаблаша, осторожно попятился к входной двери и другой рукой нащупал замок. Он открыл его, и тотчас же в комнату вошли еще два метиса, с такими же темными лицами и так же одетые, как он, в живописный костюм разбойников прерии. Ростовщик, несмотря на свою вынужденную неподвижность, все же не упускал из виду ни одной подробности и старался запомнить наружность пришельцев, полагая, что это может ему пригодиться в будущем. Что будет дальше -- он не знал, но полагал, что его может спасти только безусловное повиновение. Малейшее движение с его стороны -- и он погиб. Он украдкой поглядывал на свой револьвер, который, однако, лежал слишком далеко он него.

Когда вошедшие два человека заперли за собой дверь, Ретиф обратился к ним:

-- Ну, ребята, давайте сюда веревку. Свяжите ему ноги.

Один из них вынул старое лассо, и в одну минуту ноги Лаблаша были связаны.

-- Связать руки? -- спросил другой метис.

-- Нет. Он должен написать кое-что, -- отвечал Ретиф.

Лаблаш, конечно, тотчас же подумал, что его заставят подписать чек. Но Ретиф, по-видимому, не имел этого в виду, очевидно, считая чек бесполезной бумажкой. Он подошел к письменному столу. Его взгляд тотчас же заметил револьвер Лаблаша, лежавший на столе, и хотя Лаблаш не мог достать его, тем не менее, на всякий случай, Ретиф взял его и положил к себе в карман. Затем он вынул из ящика листок бумаги небольшого формата и, обратившись к своим товарищам, сказал спокойно:

-- Ну, ребята, помогите этому старому денежному мешку подняться.

Замечательно, что он все время действовал с величайшим хладнокровием, не спеша, как будто вполне уверенный, что ему самому не угрожает никакой опасности быть открытым и что он совершает справедливое дело.

Когда Лаблаша поставили на ноги и подвели к столу, Ретиф взял перо и, протянув ему, коротко приказал:

-- Пиши!

Лаблаш с минуту колебался, но Ретиф угрожающим жестом поднял свой револьвер. Скрежеща зубами, ростовщик взял перо и написал под диктовку:

"Ретиф здесь. Я в плену. Не теряйте ни минуты времени"!

-- Теперь подпиши, -- приказал Ретиф, когда Лаблаш написал записку.

Лаблаш повиновался и затем отшвырнул перо.

-- Что же дальше? -- спросил он хриплым голосом.

-- Что дальше? -- Ретиф пожал плечами. -- Может быть, эти полицейские простофили уже улеглись, а может быть, один из них и побежит сюда. Когда они увидят, что тебя нет, они станут искать. Я хочу, чтобы они отправились за нами. Они будут очень удивлены! А теперь, ребята, -- обратился он к своим товарищам, -- свяжите ему руки и развяжите ноги. Затем положите его в телегу. Я думаю, лошадь не свезет верхом такую тяжелую тушу. Поспешите, ребята! Мы и так довольно долго оставались здесь...

Метисы тотчас же бросились исполнять его приказание, но Лаблаш, несмотря на связанные ноги, с изумительным проворством, на какое он был способен в минуты крайнего напряжения и бешенства, схватил свой тяжелый стул и бросил его прямо в одного из метисов... Однако Ретиф не выстрелил в него, и это придало Лаблашу уверенность. Он повернулся, чтобы нанести удар Ретифу, но в ту же минуту почувствовал на себе его тяжелую руку. Связанные ноги мешали ему, и он, потеряв равновесие, тяжело повалился на пол. В тот же момент метисы бросились на него. Его собственный носовой платок послужил вместо кляпа, его руки были связаны, и метисы подняли его с пола и понесли, сгибаясь под тяжестью его тела. Телега Лаблаша уже дожидалась у дверей, и его бросили в нее. Ретиф влез на козлы, а другой метис держал лежавшего в ней Лаблаша. Еще несколько темных фигур вскочили на дожидавшихся тут же лошадей, и все ускакали с головоломной быстротой.

Сверкающие на небе звезды давали достаточно света, и Ретиф мог не опасаться сбиться с дороги в темноте. Хорошо откормленные, крепкие лошади ростовщика бежали быстро. Ретиф гнал их изо всех сил. В одно мгновение они проехали поселок. Сонные обитатели Фосс Ривера слышали неистовый топот лошадей, но не обратили на это внимания.

Лаблаш знал, куда они отправляются. Они скакали к югу, и целью их была его богатая ферма.


## Глава XIX. Ночь ужасов


Эта ночная скачка был настоящим кошмаром для злополучного пленника. Он лежал на дне телеги, и тело его колотилось о доски и перекладины при всех толчках. К физическим страданиям присоединялось еще сознание своего унижения и бессилия. Он торжествовал свою победу над глупым Хорроксом, а сам?..

Телега повернула в открытую прерию, но лошади не уменьшали скорости. Рядом с Лаблашем сидел, скорчившись, дюжий метис, не спускавший с него глаз, и Лаблаш не смел пошевелиться. Телега быстро проезжала милю за милей. Его ранчо было уже близко. Разные тревожные мысли вертелись в голове Лаблаша. Он уже мысленно видел себя висящим и раскачивающимся в воздухе. Ведь если они хотели только забрать его скот в ранчо, то могли бы это сделать и без него. Зачем тащить его с собой? Что они замышляли? Ужасное предчувствие прокрадывалось ему в душу...

Ранчо Лаблаша стояло уединенно, и к нему прилегали обширные пространства лугов, которые он приобрел за бесценок у правительства. Телега остановилась. Лаблаша подняли из нее и поставили на ноги. У него вынули изо рта платок, и первое, что его поразило, это необычайное спокойствие и тишина, царившие вокруг. Он не знал, как объяснить себе это. Неужели его рабочие и надсмотрщик спали?.. Что будут делать метисы?..

Скоро его сомнения рассеялись. Ретиф отдал какие-то приказания своим людям, и Лаблаш в первый раз заметил, что число метисов увеличилось. Очевидно, они были уже здесь, когда подъехала телега, и должны были помогать Ретифу выполнить свой план.

Получив приказания от своего предводителя, метисы разошлись по разным направлениям, и Лаблаш остался один. Когда они настолько удалились, что уже не могли слышать ни одного слова, Ретиф подошел к своему пленнику и заговорил добродушным тоном:

-- Теперь, Лаблаш, тебе будет доставлено некоторое развлечение. Я вовсе не жестокий человек и обращаюсь с людьми хорошо... Я сейчас подкачу сюда эту бочку, и ты можешь сесть на нее. И я даже развяжу тебе руки...

Лаблаш не удостоил его ответом, но тот как ни в чем не бывало продолжал:

-- Ага, ты сердишься, я вижу!.. Но я держу свое слово...

Подкатив бочку и поставив ее, он сказал:

-- Садись.

Лаблаш не двинулся с места.

-- Садись! -- приказал метис повелительным тоном, и Лаблаш сел на бочку.

-- Ты понимаешь, я не могу обращать внимание на твои капризы, -- сказал Ретиф. -- Теперь давай я сниму с тебя браслеты.

Он сел рядом со своим пленником и развязал веревки, связывавшие его руки. Затем он спокойно достал револьвер и положил его себе на колени. Лаблаш почувствовал себя свободным, но он не знал, что будет дальше.

Несколько минут оба молчали и смотрели на коррали и другие постройки перед ними. Дальше, на возвышенном месте, стояло большое прекрасное здание, построенное целиком из красной сосны. Для прерии это был настоящий дворец. Лаблаш выстроил его с целью поселиться в нем потом, когда цель его будет достигнута, и он будет благодаря своему богатству и влиянию полновластным хозяином округа. У подножия холма находились огромные сараи и житницы. Между ними стояли другие здания, меньшей величины, где были помещения для рабочих фермы. Дальше виднелось низкое здание, конюшни и стойла для породистых лошадей. У Лаблаша было шесть таких чистокровных лошадок, вывезенных из Англии и стоивших целый капитал.

Загородки для скота, коррали, были построены из прекрасных сосновых бревен, привезенных из горных лесов. В этих корралях могли свободно поместиться пять тысяч голов скота. Вообще, все это место, со всеми постройками и имуществом, заключало в себе огромное богатство.

Лаблаш заметил, что коррали были совершенно пусты. Он хотел спросить Ретифа, что это значит, но удержался, не желая доставить ему удовольствие сообщить что-нибудь неприятное.

Однако Ретиф вовсе не имел намерения оставить ростовщика в покое. Заметив, куда он смотрит, Ретиф сказал:

-- Прекрасное местечко, не так ли? Стоит кучу долларов, я думаю.

Лаблаш молчал.

-- Я слышал, несколько дней тому назад, что ребята говорили о двадцати тысяч голов скота здесь. Может быть, они позаимствовали их здесь, -- прибавил он равнодушно.

-- Ах, негодяй!.. -- прошипел Лаблаш с бешенством. Если бы можно было убить взглядом, то, наверное, Ретиф свалился бы мертвым к его ногам.

-- А? Что? Вы, должно быть, почувствовали себя дурно? -- спросил метис насмешливым тоном.

Ростовщик подавил свою ярость и постарался говорить хладнокровно.

-- Мой скот находится на месте, -- проговорил он. -- Вы не могли бы угнать отсюда двадцать тысяч голов скота. Я бы услышал об этом. Нельзя сделать этого в одну ночь.

-- Разумеется, -- ответил Ретиф, насмешливо улыбаясь. -- Рабочие и надсмотрщик заперты в своих хижинах. Они спокойно отнеслись к необходимости пробыть взаперти день или два. Как раз столько, сколько нужно было моим ребятам, чтобы справиться с этим делом. Мы работали целых три дня.

Лаблаш понял все и на этот раз не мог сдержаться.

-- Человек ты или дьявол? -- прохрипел он в бессильной ярости. -- Как ты можешь похищать такое огромное стадо? Вы их переправляете через болото, я знаю, но как... как?.. Двадцать тысяч!.. Боже мой!.. Вы же будете висеть за это! Весь этот округ будет преследовать вас. Я не такой человек, чтобы сидеть спокойно и переносить это. Если я захочу, то за вами будут охотиться с собаками и переловят вас. Вы не посмеете показаться здесь.

-- Тише, хозяин, тише, -- невозмутимо остановил его метис. -- Лучше для вас говорить спокойнее... Сидите смирно, и вы увидите интересное зрелище. Это у вас хорошенькая хижина, -- прибавил он, указывая на дом ростовщика. -- Что, если я пущу туда, в одно из окон, порцию свинца?

У Лаблаша мелькнула мысль, что он имеет дело с Сумасшедшим, однако он промолчал. Метис поднял свой револьвер и выстрелил. За громким выстрелом последовала мгновенная тишина. Тогда он повернулся к Лаблашу и сказал:

-- Я не слыхал звона разбитого стекла. Может быть, я не попал. -- Он улыбнулся. -- Ай, что это? -- вдруг вскричал он, указывая на дом. -- Может быть, какой-нибудь путник зажег фейерверк?.. Ого, это может быть опасно, Лаблаш. Твой дом может загореться.

Лаблаш не отвечал. Он смотрел расширенными от ужаса глазами. Точно в ответ на выстрел показался огонь у стены дома. Это горела огромная куча сена. Пламя вырывалось со страшной быстротой, и огненные языки лизали стены дома. Лаблаш понимал, что это значило. Дом должен был быть разрушен, и Ретиф подал сигнал. Ростовщик соскользнул со своего места, забывая о своих связанных ногах, и бросился на Ретифа. Но в тот же момент Ретиф схватил его за плечо и, несмотря на его грузное тело, с силой усадил его опять на бочку, поднеся в то же время револьвер к его лицу.

-- Сиди, негодяй! -- крикнул Ретиф. -- Если ты пошевелишься, то взлетишь на воздух. -- Потом вдруг, переменив тон, он сказал с злобной насмешкой: -- А как хорошо горят красные сосны, Лаблаш! Наверное, огонь будет виден в поселке. Разве это не красота, Лаблаш?.. Что это, ты как будто недоволен?.. Посмотри, они теперь подожгли с другой стороны!.. Гори, гори, красота!.. Взгляните, какой чудный фейерверк устроен в вашу честь! Ведь он стоит десятки тысяч долларов, а? Разве вы не можете этим гордиться?

Лаблаш не мог выговорить ни слова от ужаса. Метис следил за ним, как тигр, наблюдающий за своей добычей. Он понимал страдания своей жертвы, однако не чувствовал к нему никакой жалости.

Крыша горевшего здания с грохотом обрушилась, и яркое, ослепительное пламя вырвалось кверху, затем оно постепенно стало уменьшаться. Ретиф как будто устал глядеть на угасающее пламя и снова обернулся к своему пленнику.

-- Пожалуй, достаточно на сегодня, -- сказал он. -- Не можем же мы оставаться тут всю ночь. Надо и отдохнуть. Это зрелище должно согреть твое сердце. -- И он снова злобно усмехнулся. -- Ребята вывели всех твоих чистокровных лошадей. Я думаю, однако, что тут в сараях еще много всякого материала и орудий. Но это на другой раз...

Он повернулся к своему безмолвному пленнику и быстро разрядил свой револьвер. В ответ на это появились пять новых фейерверков, загорелись коррали и сараи затем, и скоро все это место представляло собою один гигантский костер. Ранчо пылало все целиком, за исключением одной маленькой хижины. Это было такое зрелище, которое невозможно было забыть. Лаблаш громко застонал. Никакие физические муки не могли быть для него более невыносимыми, и Ретиф выказал тут удивительное понимание натуры ростовщика. Знал ли он, что Лаблаш вследствие своей скаредности, все откладывал и не страховал своего имущества? Теперь он жестоко поплатился за это и очень много потерял от пожара ранчо и увода своего скота. Он боялся даже подвести мысленно итог всем своим потерям.

Потом Ретиф снова обратился к Лаблашу:

-- Я слышал, что ты очень гордился своим богатством. Скажи, сколько времени ты потратил на то, чтобы выстроить все эти здания? Я думаю, гораздо больше, чем сколько понадобилось, чтобы их уничтожить... Когда же ты думаешь снова отстроиться?.. Почему же они не подожгли вон ту хижину? -- заметил он, указав на одну постройку, оставшуюся нетронутой. -- Ах да, я и забыл: там находятся твои люди! Это хорошо, со стороны ребят, что они подумали о них. Я думаю, что это хорошие ребята, и они не хотят убивать рабочих прерии. Но, конечно, они не с таким вниманием относятся к грудам бесполезного мяса... -- прибавил он, бросая искоса взгляд на своего соседа.

Лаблаш тяжело дышал. Он видел, что Ретиф, в довершение всего, еще издевается над ним, но говорить он не мог и чувствовал, что всякие слова будут напрасны. Теперь он только ждал конца, и душу его наполнял безумный ужас. Он боялся сидящего возле него человека так, как никого еще не боялся в жизни, и знал, что ему пощады не будет...

Ретиф поднялся. Время шло, а у него было еще другое дело, которое надо было кончить до наступления рассвета. Он приложил руку к губам и издал звук, напоминающий крик койота. Тотчас же, со всех сторон, послышались в ответ такие же крики, и скоро все метисы собрались около своего предводителя.

-- Приведите лошадей, ребята! -- сказал он им и, указывая на Лаблаша, прибавил: -- Я думаю, с него довольно этого представления. Пора нам отправляться. -- Затем, повернувшись к Лаблашу и снова заряжая свой револьвер, он сказал очень серьезным, суровым голосом:

-- Лаблаш, знай, что это ночное дело -- только начало. Пока ты будешь жить в Фосс Ривере, я не оставлю тебя в покое и буду уводить твой скот. Ты мне грозил, что будешь преследовать меня, но я думаю, что это придется испытать тебе самому. Ты опять услышишь обо мне. Я вовсе не посягаю на твою жизнь. Это было бы слишком легко, но я не дам тебе наживаться и копить деньги. Слышишь? Ты тут многих ограбил, многих погубил. Теперь пришел твой черед. Ты должен заплатить за все. Конечно, у тебя еще осталось много денег в банке и много закладных на здешние фермы. Я буду ждать. Как только ты закупишь на них скот, он будет уведен. Помни это. Мы постараемся сделать так, чтобы ты больше не мог вредить здесь никому. А теперь за дело. Тут еще осталось несколько быков, которых надо увести. Я пойду присмотреть за этим. Один из моих ребят наденет тебе на руки браслеты, посадит тебя здесь и привяжет, чтобы ты мог спокойно ждать, пока не придет кто-нибудь и не освободит тебя. Итак, прощай, приятель, и помни, что Фосс Ривер может быть для тебя самым горячим местом, кроме ада.

Несколько метисов привели лошадей, и, когда Ретиф кончил говорить, он вскочил на прекрасную золотисто-каштановую лошадь. Это был знаменитый "Золотой Орел". Бросив последний взгляд на связанного пленника, он ускакал, а вслед за ним и остальные метисы. Лаблаш остался один смотреть на догорающие головни.

В прерии восстановилась тишина...


## Глава XX. Хоррокс узнает тайну Чертова болота


Лассо, свалившее на землю Хоррокса, чуть не удушило его. Он барахтался, стараясь освободиться, и от этого петля затягивалась все сильнее и сильнее. В висках у него стучало, глаза налились кровью, и сознание уже готово было покинуть его, но в ту же минуту он почувствовал, что кто-то его освобождает от петли. Когда сознание окончательно вернулось к нему, то он заметил, что лежит на земле, обезоруженный, глаза и рот у него завязаны большим шарфом, а руки связаны за спиной. Затем чей-то грубый голос приказал ему встать, и он тотчас же безмолвно повиновался. Прежняя гордость как будто оставила его вместе с падением на землю. Теперь он чувствовал только глубочайшее огорчение и стоял, вертя головой из стороны в сторону и стараясь что-нибудь увидеть сквозь повязку на глазах. Он знал, где находился, но готов был отдать все свое полугодовое жалованье, чтобы увидеть, кто были напавшие на него.

Тот же самый грубый голос, что приказал ему встать, теперь велел ему идти. Чья-то тяжелая рука крепко схватила его руки и повела вперед. Конечно, идти, ничего не видя, было очень неприятно, и это вызывало у Хоррокса странное ощущение, как будто он падает. Спустя несколько шагов его остановили, и он почувствовал, что его поднимают сзади и куда-то сажают. Он скоро увидал, что его посадили в телегу.

Затем два человека вскочили туда же, и он почувствовал, что сидит между ними.

Надо отдать справедливость Хорроксу, что он испытывал не столько страх, сколько досаду на себя, что он мог попасть в такую ловушку и метисы перехитрили его. Он не мог примириться с мыслью, что Лаблаш оказался проницательнее его и не поверил рассказу Готье. А он, Хоррокс, считал себя умнее ростовщика! Теперь он старался мысленно оправдать свое легковерие тем, что в прежнее время Готье доказывал ему не раз весьма ценные услуги... Он не мог постигнуть цели этого путешествия. Куда его везут, зачем? Конечно, Ретиф был изобретателем этого дьявольского плана, все подробности которого были, как видно, тщательно обдуманы и выполнены повинующимися ему людьми. Полицейский был уверен, что у этого ловкого разбойника была ввиду какая-то особенная цель, но как он ни ломал себе голову, сидя в телеге с завязанными глазами, он ничего не мог понять. Все это было слишком сложно для простого убийства...

Через несколько времени Хоррокс догадался, что телега ехала возле каких-то деревьев, так как он слышал шелест листьев, которые шевелил легкий ночной ветерок. Вдруг телега остановилась. Его бесцеремонно подняли и поставили на землю и так же бесцеремонно потащили вперед, пока он не почувствовал под ногами неровную почву, пни и кочки. Наконец его заставили остановиться и повернули лицом вперед. После этого он был развязан, и четыре сильных руки схватили его за руки и потащили задом, пока он не наткнулся на какое-то дерево, тогда ему снова связали руки и привязали сзади к стволу дерева.

Разбойники находились позади его, и он их не видел. Затем чья-то рука сзади быстро сорвала с его глаз повязку. Но прежде, чем он успел повернуть голову, он услышал треск в кустах и через минуту после этого скрип быстро уезжающей телеги...

Хоррокс остался один. Когда прошла первая минута ошеломления и он мог оглянуться, он увидел, к своему величайшему изумлению, что перед ним расстилается большое пространство болота и что он находится как раз на том самом месте на краю болота, до которого он дошел, выслеживая похищенное стадо, и где следы скота окончательно терялись.

Эта неожиданность так поразила его, что он даже позабыл обо всем остальном и только смотрел на обманчивое зеленое пространство и изумлялся. Зачем они это сделали? Какая странная фантазия пришла в голову разбойнику привязать своего пленника именно в этом месте? Но эту тайну он не мог разгадать никак и никогда еще в жизни не испытывал такой сумятицы в голове. Он не мог привести в порядок своих мыслей.

Он попробовал было ослабить веревки, привязывавшие его руки к дереву, но это оказалось невозможным, и все его усилия приводили лишь к тому, что веревки сильнее врезывались в его тело и он чувствовал боль. Метисы хорошо знали свое дело. Ему больше ничего не оставалось, как терпеливо ждать, что будет дальше. Он был уверен, что разбойник привязал его здесь с какой-нибудь определенной целью.

Мало-помалу он покорился неизбежному. Но сколько времени продолжалось такое состояние, -- он не знал. Время потеряло для него всякое значение. Он был доволен, что разбойники сняли с его глаз повязку и он мог видеть, что происходит вокруг. Оставаться с завязанными глазами было слишком ужасно.

Он оглядывался кругом, но все было тихо в прерии, и постепенно его внимание остановилось на страшном, безмолвном болоте, и он вспомнил, что где-то тут, поблизости, находится тайная тропинка, которая пересекает его. Но он не видел решительно никаких признаков, указывающих, что тут есть какой-нибудь переход. Как он ни напрягал свое зрение, он только видел слегка колыхавшуюся высокую траву, и зеленая поверхность болота казалась ровной и непрерывной на многие мили. Лишь изредка, когда пролетал ветер, на ней показывалась рябь. Пряный аромат травы наполнял воздух, а вверху расстилалось темно-синее небо, усыпанное сверкающими звездами. Хоррокс мог различить призрачные очертания отдельных горных вершин, слышал крики ночных птиц и койотов. Но все это было слишком хорошо известно ему, как обитателю прерии, и не могло интересовать его. Тропинка, тайная тропинка через болото, вот что поглощало его мысли! Где она? Как ее найти?.. Если б он открыл ее, то загладил бы все ошибки, сделанные им. И, думая об этом, он даже забывал о своем беспомощном положении, и только боль в руках от веревок заставляла его вспоминать об этом, и он начинал беспокойно двигаться. Мало-помалу мысли его начинали путаться. По временам шум листьев, раздававшийся над его головой, заставлял его прислушиваться, и знакомые звуки, на которые он сначала не обращал внимания, вдруг стали казаться ему особенно резкими. Он невольно вслушивался в однообразный прерывистый вой хищников прерии, и ему казалось, что он все усиливается и становится все более и более жалобным и ужасным. Вся прерия, казалось, была наполнена звуками, которые росли и умножались.

Несмотря на свое неудобное положение, на душившую тревогу, он мало-помалу все же начал дремать. Природа брала свое. Голова пленника опустилась вперед, и глаза его сомкнулись помимо воли.

Но вдруг он встрепенулся, и сонливость исчезла у него в один миг. Он совершенно ясно различил какой-то отдаленный мерный шум, точно грохот, который постепенно усиливался, словно приближаясь. Прошла минута, другая -- звуки стали отчетливее. Хоррокс прислушивался с величайшим напряжением. Наконец на лице его выразилась радость.

-- Это стадо, -- прошептал он, -- стадо, которое приближается сюда с большой быстротой...

Он сразу оживился, не откроется ли ему теперь давно желанная тайна? Стадо быстро двигается сюда, ночью, по соседству с болотом. Что это означает? Конечно, тут может быть только одно объяснение. Это стадо уведено, и похититель его не кто иной, как метис Ретиф.

Затем мысль, что он намеренно приведен сюда, на край болота и привязан, подействовала на него словно душ холодной воды. Разумеется, ему не могут дозволить видеть, как проходит стадо через болото, чтобы потом отпустить его на свободу. Какова бы ни была безумная дерзость Ретифа, он все же на это не решится, думал Хоррокс. Тут что-то кроется. Какой-нибудь особенно коварный замысел. И в душу полицейского офицера невольно прокрадывался ужас.

Звуки приближались, становились яснее, и Хоррокс, словно зачарованный, смотрел в ту сторону, откуда они неслись. Ему даже казалось в неопределенном сумеречном свете, что он различает силуэты животных на горизонте. Он был привязан на опушке рощи, и перед ним лежало открытое пространство прерии вдоль края болота к северу и югу.

Однако ему только показалось, что он видит отдаленные силуэты животных, потому что стадо было гораздо ближе, чем он предполагал. Шум скоро превратился в непрерывный гул, и он увидел огромную движущуюся массу на слабо освещенной поверхности прерии. Очевидно, стадо было очень большое, но как он ни напрягал своего зрения, но все-таки не мог определить количества животных. Оно было очень велико. Он мог видеть также нескольких пастухов, но узнать никого не мог.

Но его ожидал еще другой сюрприз. Он так был поглощен созерцанием приближающегося стада, что ни разу не повернул головы в другую сторону. Но вдруг он услышал продолжительное мычание с противоположной стороны и тотчас же повернулся туда. К своему великому изумлению, он увидал, всего на расстоянии каких-нибудь пятидесяти ярдов, одинокого всадника, который вел за собой на веревке пару быков, привязанных за рога. Появление этого всадника казалось просто загадочным. Лошадь его спокойно щипала траву, а он сам сидел, опершись локтями на луку седла и, видимо, отдыхая. Но он тоже устремил взор в том направлении, откуда двигался скот. Хоррокс старался разглядеть его, но в таком сумеречном свете нельзя было ясно видеть. Он заметил только, что лошадь была очень темной масти, и всадник был маленького роста, с длинными волосами, которые рассыпались по плечам из-под широкополой войлочной шляпы. Всего больше поражало несоответствие между величиной лошади и маленьким ростом всадника, который, сидя, выпрямившись в седле, казался мальчиком лет пятнадцати-шестнадцати.

Наблюдения Хоррокса за этим странным всадником были прерваны чрезвычайно быстрым приближением стада. Одинокий всадник тотчас же подобрал поводья и отъехал подальше от края болота. Скот бежал по направлению этого места, мимо рощи, где был привязан полицейский офицер, увидавший тогда четырех всадников, сопровождавших стадо. Один из них сидел верхом на великолепной лошади каштановой масти, которая тотчас же привлекла внимание пленника. Он слыхал о "Золотом Орле" и теперь был уверен, что всадник был знаменитый Ретиф на своем не менее знаменитом коне. Стадо пронеслось мимо Хоррокса, и он был поражен его величиной.

Спустя некоторое время он услышал голоса. Скот погнали назад по прежним следам, но уже не с такой быстротой, как раньше, это повторялось несколько раз, и каждый раз быстрота бега уменьшалась, так что, когда стадо прогнали в шестой раз мимо Хоррокса, то животные уже подвигались медленным шагом и порой останавливались, чтобы пощипать траву. Хоррокс с величайшим интересом наблюдал за тем, с каким необыкновенным искусством люди управляли таким многочисленным стадом, и, заинтересованный этим зрелищем, забывал и свое положение, и свою тревогу.

После того как стадо в шестой раз прошло по одной и той же дороге, наступил самый странный момент этого странного зрелища. На сцену выступил загадочный всадник, который вел двух быков. Хоррокс почти забыл о нем, увлекшись своими наблюдениями за стадом. Никаких инструкций и приказаний не отдавалось. Все совершалось в полной тишине. По-видимому, долгая практика довела до совершенства их искусство управления стадом. Всадник подъехал к самому краю болота, как раз напротив места, где был привязан Хоррокс, который смотрел затаив дыхание и испытывая сильное волнение. Погонщики погнали утомленное стадо к быкам, которых вел на привязи за собой юный всадник. Хоррокс увидел, что он бесстрашно направил свою лошадь прямо на обманчивую поверхность болота. Послушное стадо спокойно последовало за быками. Никакой торопливости, никакой ненужной суматохи не было заметно, быки являлись вожаками стада, которое шло за ними. Куда шли эти пленные вожаки, туда следовали за ними утомленные животные, по двое и по трое в ряд. Четыре всадника оставались до конца, и когда последний бычок вступил на поверхность страшного болота, они тотчас же присоединились к безмолвной процессии, которая мерно двигалась по направлению к отдаленному берегу.

Хоррокс напряг все свое внимание и инстинкт и знание прерии, чтобы не упустить ни одной подробности. Он старался запомнить, насколько был в состоянии, направление тропинки через болото, твердо решив в душе, если представится к этому возможность, воспользоваться своим открытием и самому пройти по этой дороге. Он подумал, что Ретиф, в своей чрезмерной самоуверенности, пренебрегал предосторожностями и, открыв таким образом свою тайну, сам вымостил дорогу к своему поражению.

Когда скот и погонщики уже исчезли из вида, Хоррокс еще некоторое время продолжал смотреть им вслед на уединенную тропинку, и ему казалось, что он уже запомнил ее. Тогда он вернулся к своему собственному положению и к мыслям о том, что ожидает его в будущем.

Долгая, мучительная и полная неожиданностей для него ночь прошла, и время близилось к рассвету. Но ночные сюрпризы еще не миновали. Когда восток чуть-чуть заалел, Хоррокс увидал двух всадников, которые возвращались через болото. Он скоро узнал в одном из них предводителя, а в другом юного наездника, который вел скот через болото. Они ехали быстро, но когда достигли берега, то полицейский офицер увидел, к своему неудовольствию, что юный наездник отделился и поскакал в другую сторону, а предводитель разбойников прямо направился туда, где были скалы и деревья. Хоррокс полагал, что мальчик, так хорошо знакомый с этой таинственной тропинкой, мог бы сказать много существенного.

Предводитель остановил свою лошадь в нескольких шагах от пленника, и Хоррокс имел полную возможность рассмотреть его. Помимо своей воли, он почувствовал какое-то странное восхищение смелостью и горделивым видом метиса.

По-видимому, метис не торопился говорить. По его лицу мелькала какая-то тень улыбки, когда он взглянул на связанного пленника. Затем он посмотрел на восток и, снова повернувшись к Хорроксу, сказал:

-- Здравствуйте!..

Такое приветствие с его стороны, конечно, звучало несколько странно, Хоррокс ничего не ответил, и метис насмешливо засмеялся и, перегнувшись вперед через луку своего седла, сказал:

-- Я думаю, вы удовлетворили свое любопытство до некоторой степени... Скажите, ребята не слишком сурово обошлись с вами? Я приказал им быть помягче.

Хоррокс увидел себя вынужденным отвечать ему.

-- Не так сурово, как будут обращаться с тобою, когда ты попадешь в руки закона, -- сказал он строго.

-- Ну, с вашей стороны это, пожалуй, нелюбезно, -- заметил, смеясь, метис. -- Однако закон еще не поймал меня... Лучше поговорим об этой тропинке через болото. Не правда ли, какая прекрасная дорожка?

Метис весело засмеялся, видимо, довольный своей шуткой.

В душе Хоррокса закипело раздражение. Метис как будто издевался над ним. Надо было кончить этот разговор!

-- Как долго вы намерены держать меня здесь? -- воскликнул он с досадой. -- Я думаю, что вы имеете в виду убить меня. Так уж лучше перестаньте издеваться й кончайте разом. Люди вашего сорта обыкновенно не церемонятся так долго подобными вещами.

Но Ретиф, по-видимому, нисколько не был задет его словами.

-- Убийство? -- ответил он. -- Но как вы думаете, человече, зачем бы я привел вас сюда, если бы имел в виду убийство? С вами можно было бы давно расправиться. Нет, я хотел показать вам то, что вы так сильно желали узнать. А теперь я отпущу вас, чтобы вы и эта жирная свинья Лаблаш могли бы потрепать языком насчет событий этой ночи. Вот почему я и пришел сюда теперь...

С этими словами метис объехал позади дерева, к которому был привязан полицейский офицер, и, перегнувшись с седла, быстро перерезал верёвки, связывавшие пленнику руки. Почувствовав себя на свободе, Хоррокс быстро вышел на открытое место и взглянул в сторону своего освободителя. Он увидел как раз перед собой дуло револьвера, но не двинулся с места.

-- Теперь, приятель, я вот что должен сказать вам, -- спокойно проговорил Ретиф. -- Я чрезвычайно уважаю вас. Вы не такой теленок, как многие из вашей братии. В вас есть кое-что. Вы достаточно смелы. Смелость очень хорошая вещь... при случае. Но теперь вам не это нужно. Слушайте, я дам вам хороший совет. Отправляйтесь прямо в ранчо Лаблаша. Вы там его найдете... в очень неудобном положении, это правда. Вы его освободите, а также и работников его в ранчо.

А когда вы это сделаете, то отправляйтесь немедленно назад к себе, в Сторми Клоуд, где находится ваше местожительство. Если же вам когда-нибудь повстречается на дороге Ретиф, то переезжайте сейчас же на другую сторону. Это вам повелевает здравый смысл. Если вы будете руководствоваться этим правилом, то никогда никакой беды с вами не приключится. Но я клянусь вам, если когда-нибудь мы с вами столкнемся, то или вы, или я останемся на месте. Лучше вам избегать этого. Прощайте, приятель! Скоро будет день, и я не хочу ждать здесь, пока взойдет солнце. Не забывайте же моего совета. Я ничего от вас не требую взамен, но повторяю, что это хороший совет, в самом деле очень хороший. Прощайте!

Он повернул лошадь кругом, и прежде, чем Хоррокс опомнился, и лошадь и всадник исчезли из вида.

Ошеломленный всем, что ему пришлось видеть и испытать, Хоррокс машинально вышел на дорогу и медленно пошел по направлению к поселку Фосс Ривер, размышляя о загадочности поведения разбойника.


## Глава XXI. На другой день


Настало утро, и солнце осветило Фосс Ривер. Против обыкновения там была большая сумятица. Обитатели поселка, не заинтересованные непосредственно в аресте Ретифа и скептически относившиеся к успеху такого смелого предприятия, все же с нетерпением ждали, какие новости принесет утро. Даже не дождавшись утреннего кофе, они уже на рассвете отправились за новостями.

К числу таких нетерпеливых жителей принадлежал доктор Аббот. Хотя его жена и не была столь любопытна и охотно пролежала бы дольше в постели, но она не считала нужным удерживать его. "Пусть он отправляется, -- подумала она, приготовляя ему кофе. -- Он все узнает и сообщит мне..."

Доктор встал рано и вышел за дверь, дрожа в своем легком летнем одеянии под холодным утренним ветерком. Рыночная площадь против его дома, была еще почти пуста. Он посмотрел вокруг, не увидит ли кого-нибудь из знакомых, и заметил, что дверь хижины, которую занимал Билль Беннингфорд, была открыта. Но хижина находилась все же настолько далеко от дома Аббота, что доктор не мог разглядеть, встал ли уже ее ленивый хозяин.

Местный торговец мясом уже принялся за уборку небольшого навеса, который служил ему лавкой, но никаких других признаков жизни на рыночной площади еще не было видно. Пораздумав, доктор решил пойти через площадь к мяснику, чтобы поболтать с ним и подождать, не подойдет ли кто-нибудь другой. Подходя к мяснику, он увидал какого-то человека, который приближался через площадь С южной стороны. Остановившись, чтобы посмотреть, кто это был, он узнал Томпсона, одного из клерков, служивших в магазине Лаблаша, и решил идти к нему навстречу, полагая, что он сможет сообщить ему что-нибудь интересное.

-- Доброе утро, Томпсон, -- сказал доктор, с удивлением взглянув на бледное, растерянное лицо клерка. -- Что с вами случилось? Вы выглядите совсем больным. Слыхали вы, как прошел арест сегодня ночью?

Доктор всегда шел прямо к цели, и теперь он задал свой вопрос клерку без всяких оговорок. Но клерк устало провел рукой по лбу и проговорил каким-то сонным голосом:

-- Арест, доктор? Да, это был хорошенький арест!.. Я всю ночь пробыл в прерии... Разве вы ничего не слыхали о хозяине?.. Господи! Я не знаю, что будет со всеми нами! Разве вы думаете, что мы здесь находимся в безопасности?..

-- В безопасности? Что вы хотите этим сказать? -- воскликнул доктор, заметив, что клерк боязливо оглядывается. -- Что с вами случилось? Что случилось с Лаблашем?..

В это время на площади появились и другие люди, и доктор увидал Беннингфорда, который прямо направлялся к нему. Беннингфорд имел бодрый вид человека, хорошо отдохнувшего за ночь, и по обыкновению был безупречно одет в серый щегольской костюм.

-- Что случилось с Лаблашем? -- повторил клерк жалобным голосом. -- Хорошенькую вещь устроили Хоррокс со своей компанией себе и нам...

Беннингфорд присоединился к группе, окружавшей клерка, и все с величайшим интересом слушали его рассказ. И какой это был рассказ! Яркий, залитый кровью, и, конечно, он наполнил ужасом сердца слушателей.

Клерк описал с большим увлечением похищение Лаблаша из его дома и увод полицейских лошадей. Он подробно остановился на ужасах, которые были совершены в метисском лагере, рассказал, как на его глазах убивали полицию и как Ретиф захватил Хоррокса. Клерк слышал собственными ушами, что Ретиф заявил о своем намерении повесить полицейского офицера. Все слушатели, собравшиеся около клерка, были потрясены его ужасным рассказом, и только один Беннингфорд оставался невозмутимым. Если бы кто-нибудь внимательно наблюдал за ним в эту минуту, то мог бы, пожалуй, заметить тень улыбки на его лице. Эта улыбка даже прямо расплылась по его лицу, когда хитрый доктор, выслушав рассказ клерка, прямо спросил его:

-- Ну, а вы-то, как могли вы все это видеть и слышать?

Однако Томпсон не растерялся и рассказал, как Джон Аллондэль послал его отыскать Хоррокса и сообщить ему о том, что произошло с Лаблашем, и он вовремя пришел в лагерь, чтобы видеть все эти ужасы, как он сам спас свою жизнь бегством, под прикрытием темноты, и как, преследуемый кровожадным метисом, он скрывался в прерии и только, когда рассвело, кружным путем вернулся в поселок.

-- Я скажу вам, доктор, что это такое, -- объявил он с важным видом. -- Метисы открыто взбунтовались и под начальством этого дьявола Ретифа хотят всех нас, белых, изгнать из этой страны. Это повторение восстания Риля. Если мы не получим в самом скором времени помощи от правительства, то с нами будет покончено. Я в этом уверен, -- прибавил он внушительно, окидывая торжествующим взглядом толпу, которая к этому времени собралась около него.

-- Ерунда, друг мой! -- сказал решительно доктор. -- Вы не можете судить здраво в эту минуту, потому что вы напуганы, а у страха глаза велики.

Пойдем-ка лучше в кабачок Смита, и там вы подкрепитесь. Вам это нужно. Пойдем с нами, Билль, -- обратился он к Беннингфорду, -- мне тоже нужно немного подкрепиться.

Все трое прошли через толпу, продолжавшую стоять на площади и объятую ужасом от рассказа Томпсона. Толки о происшедшем ночью не прекращались, и скоро все жители поселка знали об этом. Рассказ Томпсона передавался из уст в уста, причем, конечно, краски сгущались, и страх, в ожидании дальнейших событий, все разрастался.

Джон Аллондэль уже сидел в кабаке, когда туда пришел доктор со своими спутниками. Старый Смит чистил буфет, тщетно стараясь проветрить комнату и освежить воздух, пропитанный тошнотворным запахом застоявшегося табачного дыма и виски. Джон Аллондэль, облокотившись на стойку, выпивал уже четвертый стаканчик. По утрам обыкновенно он испытывал усиленную жажду и неудержимую потребность опохмелиться после своего ночного пьянства. Это была настоящая болезнь, и старик быстро катился вниз. Беннингфорд и доктор сразу заметили его состояние. Дружески поздоровавшись с ним, доктор спросил его:

-- Ну, слыхали вы, Джон, что делается в Фосс Ривере? Ретиф, по-видимому, наделал дел!

-- Я знаю достаточно, -- проворчал старик. -- Не спал всю ночь... Я вижу там Томпсона. Ну, что же сделал Хоррокс, когда вы рассказали ему про Лаблаша? -- обратился он к клерку.

Беннингфорд и доктор обменялись взглядом. Томпсон, обрадовавшись новому слушателю, повторил свою историю. Джон Аллондэль внимательно выслушал его, а когда он кончил, то старик презрительно фыркнул и, взглянув на своих приятелей, громко засмеялся.

Клерк обиделся.

-- Извините меня, мистер Аллондэль, -- проговорил он, -- но если вы не верите моим словам...

-- Не верю вашим словам? -- прервал его Джон Аллондэль. -- Я нисколько в них не сомневаюсь, но... я ведь сам провел большую часть ночи в лагере метисов.

-- И вы были там, когда Хоррокс был захвачен?

-- Нет, -- отвечал Джон. -- После того как вы были у меня и отправились в лагерь, я был очень встревожен, и потому, собрав своих рабочих, приготовился идти за вами вслед. Но как раз тогда я встретил Джеки. Я был уверен, что она хотела видеть "Пуски"! Ведь вы знаете, -- обратился он к доктору и Беннингфорду, -- что она питает большое расположение к метисам. Ну вот, она сказала мне, что пока она была там, все было спокойно. Она не видала там ни Ретифа, ни Хоррокса и вообще никого из их людей. Когда я сообщил ей, что случилось в магазине Лаблаша, то она сказала мне, что я был прав, отправившись сюда. Мы обыскали с нею весь лагерь и, думаю, пробыли там около трех часов. Но там все было спокойно. Метисы продолжали танцевать и пить, однако ни малейших признаков Хоррокса не было заметно нигде.

-- Я думаю, что он исчез раньше, чем вы явились туда, сэр, -- заметил клерк.

-- А нашли вы трупы убитых полицейских? -- спросил его доктор с невинным видом.

-- Ни малейших признаков чего-нибудь подобного! -- засмеялся Джон Аллондэль. -- Там не было ни одного мертвого полицейского и, главное, не было никаких следов стрельбы.

Все трое обратились к клерку, который счел нужным подтвердить:

-- Была стрельба, сэр, говорю вам! Вы услышите об этом сегодня, наверное.

Беннингфорд с неудовольствием отвернулся к окну. Этот клерк положительно надоел ему.

-- Нет, дружок, нет! -- возражал Джон Аллондэль. -- Я думаю, вы ошибаетесь. Я бы, конечно, нашел там какие-нибудь следы, если бы там стреляли. Но ничего подобного не было. Я вовсе не говорю, что вы лжете, но думаю, что вам это показалось под влиянием сильного волнения, в котором вы находились в то время.

Старый Джон рассмеялся. В этот момент Беннигфорд позвал всех посмотреть в окно, выходившее на площадь, как раз напротив магазина Лаблаша. Хозяин кабака тоже присоединился к ним.

-- Смотрите! -- сказал Билль, улыбаясь.

Как раз в этот момент к складу Лаблаша подъехала телега, и два человека слезли с нее. Тотчас же толпа окружила приехавших. Ошибиться, кто эти люди, было невозможно, и доктор тотчас же с изумлением воскликнул:

-- Лаблаш!..

-- И Хоррокс, -- спокойно прибавил Беннингфорд.

-- Видите, его не повесили, -- сказал Джон Аллондэль, обращаясь к Томпсону, но клерка уже и след простыл. Для него это был слишком большой удар, и он чувствовал, что будет самое лучшее, если он поскорее скроется у себя в складе, среди тюков с товарами и огромных конторских книг.

-- У этого юноши весьма пылкое воображение, -- заметил Беннингфорд и направился к двери.

-- Куда же вы идете? -- спросил Джон Аллондэль.

-- Хочу сварить себе что-нибудь к завтраку, -- ответил Беннингфорд.

-- Нет, нет! -- воскликнул Джон. -- Вы должны идти в ранчо со мной. Но раньше зайдем в магазин к Лаблашу и послушаем, что он говорит. А потом пойдем поедим...

-- Потом?.. -- ответил Беннингфорд, пожимая плечами. -- С Лаблашем у меня не очень хорошие отношения...

Однако, несмотря на это, ему все же хотелось пойти в ранчо и увидеть Джеки. Джон Аллондэль, словно угадывая его желание, взял его под руку и потащил с собой. Доктор тоже пошел за ними, заинтересованный этим происшествием.

Беннингфорд знал, что Лаблаш должен будет принять его в компании с доктором и Джоном Ал-лондэлем, поэтому он и пошел с ними. Конечно, он хотел услышать рассказ Лаблаша. Но тут его постигло большое разочарование. Лаблаш, очевидно, уже выработал план действий.

У двери склада тоже была толпа любопытных, собравшихся туда, когда вернулись главные действующие лица ночной драмы. Доктор со своими спутниками обошли кругом, позади дома, где находился отдельный вход в контору. Лаблаш был там, вместе с Хорроксом, и они услышали хриплый голос ростовщика, ответивший: "войдите" на их стук в дверь.

Лаблаш был удивлен, когда увидал, кто были его посетители. Он мог ожидать прихода доктора и Джона Аллондэля, но, разумеется, не ждал к себе Беннингфорда. В первый момент он даже хотел резко ответить ему, но затем, очевидно, раздумал. В сущности присутствие Беннингфорда не могло помешать ему, а если он резко поступит с ним, то это поведет к ссоре с Джоном Аллондэлем, отнюдь для него нежелательной. Поэтому он решил отнестись снисходительно к вторжению Беннингфорда.

Лаблаш сидел в своем большом кресле, а Хоррокс стоял у стола. Никто из них не пошевелился, когда вошли посетители. Тяжелые переживания прошлой ночи были ясно видны у них на лице. Взгляд обоих был какой-то растерянный, волосы растрепаны и платье сильно помято. Лаблаш в особенности выглядел неумытым и грязным. Хоррокс был несколько бодрее. Он как будто принял какое-то решение.

Джон Аллондэль под влиянием виски не счел нужным церемониться. Он прямо приступил к расспросам.

-- Ну, что же случилось с вами ночью, Лаблаш? Вид у вас очень неважный, -- сказал он. -- Я тотчас же подумал, что это Ретиф подшутил над вами, когда услышал об этом.

-- А? Кто же вам рассказал про... про меня?

-- Ваш клерк.

-- Роджерс?

-- Нет, Томпсон.

-- А вы видели Роджерса?

-- Нет. А кто-нибудь из вас видел его? -- спросил он других.

Никто не видал его. Джон Аллондэль снова обратился к Лаблашу:

-- Ну, что же случилось с Роджерсом?

-- О, ничего! Я только не видел его с тех пор, как вернулся, вот и все!

-- Хорошо. Расскажите же нам теперь, что было прошлой ночью? -- настаивал Джон Аллондэль. -- Это надо выяснить. Я уже подумывал о комитете надзора. Ничего другого мы сделать не можем.

Лаблаш покачал головой, и в этом движении выразилась какая-то безнадежность, как это показалось доктору и Беннингфорду.

-- Мне нечего рассказывать, и Хорроксу -- также. То, что случилось ночью, касается только нас одних, -- возразил Лаблаш. -- Вы, может быть, услышите об этом позднее, но теперь говорить об этом не следует. Ни к чему хорошему это не приведет, а скорее даже причинит вред. Что же касается вашего комитета, то вы можете назначить его, если хотите, только я не думаю, чтобы он принес какую-нибудь пользу.

Эти слова рассердили Джона Аллондэля, и так как он был в возбужденном состоянии вследствие выпитого изрядного количества виски, то уже готов был затеять ссору с ростовщиком, но в это время в дверь постучали. Это был Томпсон. Он пришел сказать, что солдаты вернулись и хотят видеть сержанта и с ними также пришел Роджерс. Хоррокс тотчас же вышел к ним, и, прежде чем Джон Аллондэль успел выговорить слово, Лаблаш повернулся к нему и сказал:

-- Слушайте, Джон, в настоящее время мои уста запечатаны. Это желание Хоррокса. У него есть один план, который он хочет спокойно выполнить. Результат и успех плана зависят от молчания. У Ретифа, по-видимому, всюду находятся источники, откуда он может черпать свои сведения. Ведь у степи есть уши, человече! А теперь я попросил бы вас оставить меня. Мне... мне надо вымыться и почиститься.

Досада Джона Аллондэля испарилась. Действительно, Лаблаш имел вид больной и растерянный, и доброе сердце старого фермера уже наполнилось жалостью к своему партнеру и собутыльнику. Надо было оставить его в покое, и Джон встал уже, чтобы уйти, но Лаблаш снова заговорил с ним:

-- Я увижусь с вами позднее, Джон, и, быть может, тогда смогу вам рассказать больше. Но, вероятно, вам интересно будет узнать, что Хоррокс открыл тропинку через болото и... он намерен перейти ее. А теперь прощайте. Прощайте и вы, доктор.

-- Хорошо, я никуда не уйду из ранчо. Пойдем, Билль. Джеки, я думаю, ожидает нас к завтраку.

Когда они вышли за дверь, доктор Аббот проговорил:

-- Он хочет перейти болото, ого! Конечно, если он действительно открыл тропинку, то это самое лучшее, что он может сделать. Он хитрый человек, этот Хоррокс!..

-- Он безумец!

Беннингфорд произнес эти слова так энергично, что оба его спутника с удивлением взглянули на него и еще более удивились серьезному выражению его лица. Доктор Аббот подумал, что он еще никогда не видел на лице "беспечного" Беннингфорда подобного выражения.

-- Почему вы это говорите? -- спросил он.

-- А потому что ни один человек, говорю вам, за исключением... за исключением Ретифа, не знает этой тропинки, -- решительно сказал Беннингфорд. -- Предположим даже, что Хоррокс открыл, где находится эта тропинка, но если он вздумает пройти по ней, то исход его безумной попытки может быть только один. Его надо остановить во что бы то ни стало. Это простое самоубийство, ничего больше!..

Что-то в словах Беннингфорда заставило вздрогнуть его слушателей. Доктор молча повернул к себе домой, а Беннингфорд с Джоном направились в ранчо через прерию. Но разговор больше не возобновлялся.

Джеки ждала дядю на веранде и обрадовалась, увидав, кого он привел с собой.

-- Как хорошо, что вы пришли, Билль! -- сказала она, протягивая ему руку.

-- И какой у вас хороший, бодрый вид!..

Они улыбнулись друг другу, но никто, даже такой внимательный наблюдатель, как тетя Маргарет, ничего не прочли бы во взгляде, которым они обменялись при этом. Джеки сияла. Ее прелестное смуглое личико слегка раскраснелось, глаза блестели, и никаких следов усталости на ее лице не было заметно, как будто она хорошо отдохнула за ночь. Ее посещение лагеря метисов и другие ночные приключения не оставили в ее внешнем облике никакого следа.

-- Я привел этого молодца сюда, чтобы покормить его, -- сказал старый Джон племяннице. Я думаю, мы сейчас же примемся за еду. Я тоже чувствую изрядный голод.

Завтрак прошел очень оживленно. Разговор, конечно, главным образом, касался событий ночи, однако Джеки и Беннингфорд, по-видимому, не разделяли того интереса, который проявлял к этому делу старый Джон. Он распространялся преимущественно о том, какие меры надо предпринять, чтобы изловить этого негодяя Ретифа, и излагал свой взгляд на это.

Молодые люди молча слушали его разглагольствования, и это отсутствие интереса с их стороны, конечно, могло бы обратить на себя внимание Джона, будь он совершенно трезв. Но он был так поглощен своими довольно нелепыми планами, что ничего не замечал. После завтрака он опять пошел в поселок, сказав, что непременно должен повидать Лаблаша, так как вряд ли он сам придет к нему.

Джеки и Билль Беннингфорд вышли на веранду и смотрели вслед старику, который шел колеблющимися шагами к поселку.

-- Билль, -- сказала молодая девушка, когда ее дядя отошел довольно далеко. -- Что нового?

-- Две интересные новости: одна очень хорошая, а другая очень плохая, -- отвечал Беннингфорд.

-- Какие же?

-- Первая, что на нас не падает ни малейшего подозрения. Вторая касается Хоррокса. Этот сумасшедший человек собирается идти через болото.

Джеки с минуту не отвечала, но ее большие серые глаза расширились от ужаса, и она посмотрела в сторону болота.

-- Билль, неужели нельзя ничего сделать, чтобы остановить его? -- воскликнула она, бросая на Беннингфорда умоляющий взгляд. -- Ведь он честный человек, только сумасшедший.

-- В том-то и дело, дорогая. Он очень упрям и высокого мнения о своем знании и опытности. Если бы только я мог подозревать, что ему придет в голову подобная безумная мысль, я бы не показал ему тропинку нынче ночью... У меня сердце сжимается, как только я подумаю об этом!..

-- Билль, не говорите так громко!.. Не может Ли кто-нибудь разубедить его?.. Лаблаш или... или дядя?..

Беннингфорд покачал головой.

-- Хоррокс не такой человек, которого можно было бы уговорить отказаться от его намерения, -- сказал он. -- А Лаблаш даже и не стал бы его отговаривать, слишком уж ему хочется изловить Ретифа. Будет ли погублена чья-нибудь жизнь ради этого -- ему это безразлично! Ну, а ваш дядя, Джеки... не думаю, чтобы он годился для этого. Ему не справиться с подобной задачей... Мы ничего не можем сделать, Джеки, -- прибавил он с грустью. -- Раз уж мы зашли так далеко, то должны идти до конца. Ослабевать нельзя... Подумайте об этом, Джеки. В его гибели мы неповинны. Удержать его мы не можем...

Они оба молчали несколько мгновений. Беннингфорд закурил папироску и стоял, облокотившись на перила веранды.

-- Джеки, -- сказал он наконец, -- мне кажется, что дело близится к концу, но каков будет конец, -- кто может предсказать? Одно несомненно: рано или поздно нам придется бежать от людей, а когда это случится... Ну что ж, это означает стрельбу, и тогда...

Он с раздражением бросил недокуренную папиросу.

-- Да, Билль, я знаю, что вы хотите сказать, -- заметила Джеки, когда он оборвал свою фразу. -- Стрелять значит убивать, а убийство значит виселица. Вы правы. Но прежде, чем мы украсим собой какое-нибудь дерево, я убью эту гадину Лаблаша из собственного револьвера. Мы начали игру и должны ее кончить...

-- И мы кончим ее, дорогая. Вы знаете, сколько уведено скота? Двадцать тысяч голов. Это все скот Лаблаша. Стадо находится в ущелье разбойника. На нашу долю по разделе приходится десять тысяч. Это как раз покрывает то, что Лаблаш незаконным образом отнял у меня. Я только возвращаю свое имущество и больше ничего не хочу...

Он замолчал, но через минуту заговорил опять о Хорроксе.

-- Ах, если б можно было его остановить! Жаль человека, но, помимо того, его неудача ускорит события. Если он утонет, -- а это случится наверное, -- то вся эта область придет в сильнейшее волнение. Поднимется общий крик. Все здешние жители примут участие в поимке разбойника. Но я не хочу быть повешенным!.. Я никогда не дамся им живьем.

Он быстрыми шагами заходил по веранде. Всегда спокойный и сохранявший беспечно равнодушный вид, он на мгновение потерял свое самообладание. Джеки почувствовала, как у нее болезненно сжалось сердце. Ведь это она увлекла его на этот опасный путь, она, в своей слепой ненависти к Лаблашу...

-- Если дело дойдет до этого, Билль, -- сказала она, стараясь говорить спокойно, -- то вы не будете один. Я не оставлю вас...

-- Нет, нет, милая девочка! -- воскликнул он с жаром. -- Никто не заподозрит вашего участия. Это только мое дело. У вас есть дядя...

-- Да, я люблю своего дядю, -- возразила она, -- я очень люблю его и жалею, и я всегда работала для него. Но теперь я научилась еще другому, я научилась любить вас... Дядя Джон отошел на второй план, я чувствую это. Да, Билль! И это все, что я хотела сказать. Если вы погибнете, то и я погибну вместе с вами...

Беннингфорд с удивлением и восторгом смотрел на нее. Глаза ее сверкали, но лицо было серьезно и выражало смелость. Да, эта девушка не отступит ни перед чем! Душа ее не знает слабости. Но он не успел сказать ей ни слова, потому что Джеки быстро повернулась и исчезла в дверях. Она не хотела, чтобы он видел ее волнение.

-- Милая, милая девушка! -- прошептал он. -- Мы не погибнем... не должны погибнуть. Во всяком случае я не допущу этого...

Он постоял с минуту. Джеки не возвращалась. Тогда он спустился с веранды и пошел назад в поселок.


## Глава XXII. Хитрость Лаблаша


Лаблаш остался один. Хоррокс ушел от него с целью выполнить свой смелый план отправиться через болото, чтобы открыть убежище Ретифа. Лаблаш ждал с величайшим нетерпением возвращения полицейского офицера или каких-либо известий от него. Но вечер наступил, а Хоррокс не появлялся. Весь день его мучил страх, который, по мере приближения вечера, превратился почти в панический ужас. Настроение у него было очень подавленное, и нервы сильно расстроены. Он боялся, но сам не мог определить, чего он боялся.

Нравственные муки, которым подверг его Ретиф в эту ночь, сделали свое дело и подорвали мужество Лаблаша. Он понял, что Ретиф преследовал только его одного. Он похитил у него двадцать тысяч голов скота, сжег его прекрасное ранчо, по-видимому, просто ради забавы, как это показалось Лаблашу. Но что еще метисы могут отнять у него? Его склады? Ну да. Это единственная собственность, которая у него осталась в Фосс Ривере. А затем? Ничего другого нет у него за исключением... может быть... его жизни...

Лаблаш беспокойно заерзал в кресле при этой мысли, и в его бесцветных рыбьих глазах выразился безграничный ужас. Конечно, такова должна быть конечная цель Ретифа... В конце концов, он не мог дольше выдержать и поднялся с кресла. Еще не было пяти часов, но он уже приказал своим удивленным клеркам закрыть магазин. Затем он тщательно исследовал и запер другую дверь, которая вела в его контору. Но усидеть на месте он не мог и то и дело вскакивал, подходил к дверям или осматривал разные вещи в своей комнате. По-видимому, все его мысли сосредоточились только на одном: на появлении Ретифа.

Подойдя к окну, он поднял ставни и посмотрел на дорогу в ранчо Аллондэля и вдруг увидел всадника, который быстро ехал по направлению к поселку. Его появление приковало внимание Лаблаша, и он не мог оторвать от него глаз. Всадник подъехал к рыночной площади и затем повернул к складам Лаблаша. Лаблаш узнал одного из солдат Хоррокса и сразу воспрял духом. Но когда тот подъехал и Лаблаш увидел выражение его лица, надежда сразу исчезла и он стал бояться услышать самые худшие вести.

Стук лошадиных копыт прекратился у дверей, и Лаблаш, тяжело ступая, открыл их. Он остановился на пороге и должен был услышать ужасную весть.

-- Он потонул, сэр, -- произнес солдат дрожащим голосом, -- потонул на наших глазах. Мы пробовали, но не могли спасти его. Он непременно хотел идти, сэр. Мы старались отговорить его. Ничто не помогло. Он хотел идти... Но он отошел не более пятьдесят ярдов от берега и сразу пошел ко дну... В две минуты он уже исчез из вида... И он не произнес ни единого слова, не издал ни единого звука. Я отправляюсь прямо отсюда в Сторми Клоуд, чтобы доложить начальству и получить инструкции. Могу я что-нибудь сделать для вас, сэр?..

Итак, худшее осуществилось. На мгновение Лаблаш лишился способности говорить. Его последняя надежда, последняя ограда между ним и его худшим врагом Ретифом пошатнулась. Он совсем не думал в эту минуту об ужасной гибели полицейского офицера, а думал только о себе, о том, как должна отразиться смерть Хоррокса на его личных интересах. В конце концов, так как солдат ждал его ответа, он пробормотал несколько слов, сам не зная, что он говорил:

-- Сделать тут ничего нельзя... Да... нет... да... лучше ступайте к Аллондэлю, -- прибавил он нерешительно. -- Они пошлют спасательный отряд.

Солдат уехал, а Лаблаш тщательно запер за ним дверь, опустил ставни и, хотя в комнате еще было совершенно светло, он зажег лампу.

Усевшись снова в свое широкое соломенное кресло, он глубоко задумался. Эта последняя катастрофа сразила его. Что будет теперь с поселком? Что будет с ним самим? Хоррокса нет, солдаты уехали или остались, во всяком случае, без руководителя. Разве Ретиф не может теперь свободно действовать, пока поселок будет ждать прибытия нового полицейского отряда?

Лаблаш разразился бессильными проклятиями. Он нисколько не заботился о других. Ретиф объявил войну ему и добивается завладеть его богатством:, -- богатством, которое он копил и наживал путем ростовщичества и других неблаговидных способов. Деньги были его кумиром, ради них он жил и только им поклонялся. Вспомнив, что он потерял в этот короткий промежуток времени, он заскрежетал зубами в бессильной ярости.

Однако постепенно к нему стало возвращаться некоторое душевное равновесие. Да, он потерял очень много, но он все еще был очень богат. Сотни тысяч долларов лежали у него в ценных и вполне верных бумагах, различных европейских центрах. Подумав об этом, он стал несколько спокойнее.

Приподнявшись, он потянулся к шкафчику и достал оттуда бутылку виски. Он чувствовал потребность в этом возбуждающем напитке и, налив стаканчик, залпом выпил его. Его кресло заскрипело, и он вздрогнул. Испуг выразился на его мертвенно-бледном лице. Он со страхом оглянулся, но вдруг понял, в чем дело, и успокоился. Виски оказывало свое действие. Мысли вихрем кружились у него в голове, вращаясь только около одного пункта: его собственной безопасности. Он должен был во что бы то ни стало оградить свою жизнь и свою собственность, но, пока Ретиф на свободе, для него нет безопасности в Фосс Ривере. Он должен покинуть этот поселок, реализовать свой капитал, заключающийся в закладных на имущество фермеров. Если они разорятся от этого -- то что же делать? С какой стати он будет страдать из-за них и жить здесь в вечном страхе! Он поедет в Калфорд и оттуда сделает распоряжение о реализации капитала по закладным и процентам. Пусть продается имущество фермеров...

Эта мысль придала ему бодрость. Он вдруг встал и решил идти к Джону Аллондэлю. С ним тоже надо покончить. И его имущество придется продать, чтобы взыскать по закладным и просроченные проценты. Это составит кругленькую сумму. А векселя? И по ним он должен будет заплатить...

-- Да, да, не надо медлить! -- сказал он себе, беря шляпу и заглянув в темнеющее окно. -- Пожалуй, когда я буду возвращаться, станет уже совсем темно. Надо вооружиться. -- И вместо одного он засунул два револьвера в карманы...

Лаблаш, выходя из дома в этот вечер, был уже совсем не тот человек, который в течение стольких лет держал в руках судьбы Фосс Ривера благодаря своему богатству и влиянию. Он точно сразу состарился на несколько лет. Ночь ужаса сделала свое дело...

Джон Аллондэль сидел в одиночестве, когда пришел Лаблаш. Он по обыкновению прибегал к виски, чтобы рассеять печальные мысли, навеянные на него трагической смертью Хоррокса. Он очень обрадовался приходу Лаблаша, с которым у него всегда связывалось представление об игре в покер. Покер и виски, виски и покер -- это было все, что наполняло жизнь Джона Аллондэля. Лаблаш заметил, что он был пьян, и это доставило ему некоторое удовольствие. Но и Лаблаш тоже был не совсем трезв, и выпитое виски возбуждало все его темные инстинкты. Джон Аллондэль с трудом поднялся, чтобы приветствовать гостя.

-- Бедный Хоррокс, -- сказал старый Джон, снова усаживаясь в кресло. -- Он погиб жертвой своего долга, мало найдется людей, которые обладают такой твердостью духа.

Лаблаш зло усмехнулся. Он хотел сказать: "это не твердость духа, а глупость", но удержался. У него созрел в голове один план, и он не хотел сердить старого Джона противоречием. Поэтому он постарался выразить сожаление по поводу гибели Хоррокса.

-- Я жалею теперь, что совершенно разошелся с ним, когда он явился к нам, -- сказал Лаблаш. -- Его смерть -- это катастрофа для нас. -- Джон.

Старый пьяненький Джон готов был заплакать, но Лаблаш постарался перевести разговор на другую тему. В конце концов, он пришел ведь не затем, чтобы выслушивать его сетования о гибели полицейского офицера...

-- Кого пришлют сюда на место несчастного Хоррокса, как вы думаете? -- спросил Лаблаш.

-- Не знаю. Думаю, что пришлют способного человека. Я просил, чтобы прислали сюда побольше людей.

-- Прекрасно, прекрасно, Джон, -- одобрил Лаблаш. -- А что говорит на это Джеки?

Старик зевнул и налил виски себе и своему гостю.

-- А ведь я не видал ее с самого завтрака... По-видимому, она очень огорчена.

-- Да, Джон, мне ничего другого не остается, как покинуть эту страну, -- сказал Лаблаш. -- Я не смею здесь оставаться. Я боюсь, что Ретиф скоро покусится на мою жизнь.

Он вздохнул и посмотрел на старого Джона, явно ожидая от него сочувствия. Но у старика мозг был слишком затуманен винными парами, и он плохо соображал. Он не сказал ни слова и только смотрел во все глаза на Лаблаша.

-- Да, -- повторил Лаблаш, снова вздыхая, -- я потому и пришел к вам, Джон, что вы мой старый друг и ни с кем в Фосс Ривере я не жил в таком полном согласии, как с вами. Вам первому я должен был сообщить о своем решении. Притом же вы в этом заинтересованы больше всего.

-- Я? -- с недоумением спросил Джон.

-- Ну да. Конечно, вы наиболее заинтересованы. Я хочу сказать: с денежной стороны. Ведь если я ликвидирую все свои дела, то вам придется платить по всем долговым закладным и просроченные проценты.

-- Но... но... -- пролепетал Джон, совершенно растерявшийся.

-- Видите ли, Джон, ликвидируя свои дела, я не могу поступать, как совершенно свободный человек. Мои дела связаны с делами Калфордского ссудного банка. Срок одной из ваших закладных, самой крупной, давно истек. Он не был возобновлен, и проценты просрочены. Эта закладная была сделана мною совместно с Калфордским банком, и если я удалюсь от дел, она должна быть выкуплена. Я, как ваш друг, не хотел беспокоить вас требованием уплаты, но банк церемониться не будет, затем еще есть долг чести. Вы должны будете все это урегулировать.

-- Я не могу! -- воскликнул старый Джон с отчаянием в голосе. Он как будто даже отрезвился в эту минуту.

Лаблаш пожал плечами.

-- Очень жалею. Но что же делать? -- сказал он.

-- Но, Лаблаш, ведь вы же не станете теснить меня... Я... я не знаю... Ведь это будет полное разорение, -- проговорил хриплым голосом Джон Аллондэль.

-- Да, полное разорение для вас, и нищета для вашей племянницы, -- подтвердил Лаблаш. -- Но я хочу помочь вам. Ваше имущество все равно находится в моих руках. Оно перейдет ко мне, как только Калфордский банк начнет взыскание по векселям и закладным. Я... я могу задержать это, если вы согласитесь на мое предложение. Скажите вашей племяннице, что она должна выйти замуж за меня.

-- Джеки! -- воскликнул он с негодованием. -- Вы с ума сошли, Лаблаш! Ведь вы годитесь ей в отцы.

-- Что же из этого? Вместо молодости у меня есть богатство.

-- Спросите сами ее согласия, -- сказал Джон.

-- Она не даст его добровольно. Но она выйдет за меня замуж, если вы ей свяжете.

-- Но я не могу сказать ей этого.

-- В таком случае нам не о чем говорить, -- возразил холодно Лаблаш. -- Калфордский банк приступит к делу.

Лаблаш и сам не мог бы объяснить, почему именно теперь у него явилось такое упорное желание получить вместе с имуществом Джона Аллондэля и его племянницу Джеки. Страсть к Джеки давно была его единственной слабостью, которую он тщательно скрывал от других. Он знал, что добровольно он ее не получит. Тут ему могли прийти на помощь только пьянство старика Аллондэля и его несчастная страсть к карточной игре. Между тем, надо, было торопиться и кончить эту сделку как можно скорее, чтобы уехать из Фосс Ривера и спастись от Ретифа. Последняя мысль в особенности не давала ни минуты покоя старому ростовщику.

Сидя с Джоном и склоняя его в пользу своей идеи, Лаблаш старательно подливал ему виски в стакан. Старик все больше и больше пьянел, но продолжал упорствовать. Он не хотел оказывать никакого давления на племянницу. Пусть Лаблаш сам поговорит с Джеки!.. Но Лаблаш отлично понимал, что Джон слабый, бесхарактерный человек, и что в конце концов его упорство будет побеждено. Однако времени оставалось мало, и потому на помощь виски надо было призвать другую страсть Джона Аллондэля.

-- Мы, я вижу, не можем договориться с вами, Джон, -- сказал Лаблаш. -- Пусть карты решат наш спор. Если я проиграю, -- то верну вам долговые обязательства и отказываюсь от Джеки. Если же я выиграю, то ваш долг останется, и вы скажете вашей племяннице, что она должна выйти за меня замуж. Иначе и вы и она пойдете по миру.

Джон молчал. В душе его происходила сильная борьба. Голова его была затуманена виски. Прежняя страсть к игре пробуждалась в нем, и Лаблаш, внимательно следивший за ним, тотчас же заметил это.

-- Я могу выиграть! Я должен выиграть! -- говорил себе старик, стараясь подавить в себе последние протесты разума. -- Тогда все решится, вернется мое имущество, и Джеки... Джеки...

-- Я согласен, -- пролепетал он слабым голосом. -- Я буду играть с вами.

На лбу у Джона Аллондэля выступили крупные капли пота. О, он непременно выиграет! Ему хотелось даже сейчас же, не откладывая, сыграть эту решительную партию.

Но он все-таки понимал, что должен быть трезвым для этой последней игры. Впрочем, в одном отношении желания обоих совпадали: оба не хотели и боялись отсрочки. Надо было скорее решить дело.

-- Время и место, Лаблаш? Говорите скорее! -- с усилием произнес он.

-- Это я люблю, Джон, -- ответил Лаблаш, перебирая своими жирными пальцами золотую цепочку своих часов. -- Дела надо решать быстро.

Он на минуту задумался, потом сказал:

-- Надо выбрать такое место для игры, где бы никто не мог помешать нам... Я думаю, что лучше всего годится для этой цели временная постройка на вашем лугу... Там ведь есть жилая комната. Раньше там у вас жил человек, теперь же она стоит без употребления... Да, да, это превосходная мысль. Мы может пойти туда... А время...

-- Завтра, это должно быть завтра, Лаблаш! Я не могу ждать больше... проговорил Джон хриплым голосом. -- Когда стемнеет... когда никто нас не сможет увидеть, мы пойдем туда, Лаблаш. Никто не должен знать... ни одна душа...

-- Прекрасно, значит, завтра, Джон. В одиннадцать часов ночи. Без промедления, -- ответил Лаблаш.

Джон приподнялся и дрожащей рукой налил виски в стакан.

-- Выпьем в последний раз, -- сказал он, протягивая стакан Лаблашу. -- Помните: молчание!

Лаблаш утвердительно кивнул головой и медленно поднес стакан ко рту. Оба молча выпили.

Ночь был темная, и, выходя из ранчо, Лаблаш снова почувствовал себя во власти страха. Он боялся Ретифа.


## Глава XXIII. Последняя игра


Когда Лаблаш ушел, старый Джон продолжал сидеть над бутылкой виски. Он пил всю ночь, стараясь заглушить гнетущие мысли, и только на рассвете с трудом добрался до своей кровати и одетый бросился на нее. Он проснулся поздно, голова у него трещала, но он был трезв. Выпив приготовленный для него на кухне кофе и приняв холодный душ, он почувствовал себя несколько бодрее и вышел из дома. Он не хотел встречаться с Джеки и старался избегать ее. Однако его странное поведение не ускользнуло от ее внимания.

-- Кто-нибудь был у дяди вчера вечером, когда меня не было дома? -- спросила она слугу.

-- Был только мистер Лаблаш. Он просидел долго, -- отвечал слуга.

-- Он пришел вместе с мистером Аллондэлем?

-- Нет, мисс. Мистер Аллондэль не выходил из дома. По крайней мере я не видел этого. Мистер Лаблаш, должно быть, прямо прошел в кабинет к мистеру Аллондэлю, потому что я не видел, когда он пришел. Только потом, проходя мимо дверей, я услышал его голос. Они условились насчет встречи в одиннадцать часов вечера, -- прибавил он.

"Что-то случилось. Лаблаш что-то замышляет", -- подумала Джеки и тотчас же послала своего слугу Силаса к Беннингфорду с запиской следующего содержания:

"Можете вы прийти ко мне после обеда? Я буду дома".

В Фосс Ривере еще не вошло в привычку, как в цивилизованных городах, обедать поздно: фермеры встают рано, отправляются на работу и к двенадцати часам все уже сходятся к обеду.

Джон вернулся после обзора сельскохозяйственных работ, который долго не проходил. Он предпочел бы даже совсем не идти домой, чтобы не встречаться с племянницей. Притом же хозяин кабака Смит уговаривал его остаться обедать, но Джон удержался от соблазна на этот раз, и, собрав весь свой остаток мужества, с сокрушенным сердцем отправился домой.

Джеки наблюдала в окно, как он шел, пошатываясь, по дороге, и готова была плакать от горя. Но она не показала ему и вида, когда он пришел, а встретила его так же радостно и весело, как всегда, стараясь своим оживленным разговором разогнать мрачные тучи на его лице. Он слушал ее и машинально ел все, что она накладывала ему на тарелку, но она видела, что его мысли были далеко. Наконец она не выдержала и спросила:

-- Дядя, зачем Лаблаш приходил к вам вчера ночью?

Этот внезапный вопрос привел его в замешательство.

-- Я... он... мы говорили о делах, дитя... о делах... -- проговорил он, заикаясь.

Он сделал попытку подняться с кресла, чтобы уйти, но она его удержала.

-- Дядя, я хочу поговорить с вами, -- сказала она.

Холодный пот выступил на лбу у старика, и его

щека начала нервно подергиваться. Но Джеки была неумолима.

-- Мне ведь редко удается теперь говорить с вами, -- продолжала она. -- И теперь я хотела бы знать, о чем вы беседовали с Лаблашем. Ведь не может быть, чтобы он весь вечер говорил о Ретифе. Скажите, что он намерен делать, чтобы поймать Ретифа?

-- Я... я не знаю, -- пробормотал старик в смущении. -- Наконец, ты не имеешь права спрашивать меня.

-- Дядя, милый, вы не можете отказать мне. Скажите, вы с ним условились встретиться сегодня ночью? Имеет это отношение к Ретифу? Я должна знать. Прошу, умоляю вас!.. Зачем эта встреча? Где она произойдет?

Старик был приперт к стене. Он не мог устоять против просьбы племянницы и не знал, как вывернуться. В конце концов он сказал, что хочет сыграть в последний раз в карты с Лаблашем, который уезжает. Джеки уже не стоило большого труда выведать, где состоится эта встреча. Но зачем она произойдет ночью, в уединенной постройке, на отгороженном пастбище, это было ей непонятно н внушало ей страх. Но больше она ничего не могла добиться от дяди. Он упорно молчал, н, видимо, ее приставания мучили и раздражали его. Тогда она увела его в спальню и уложила на кровать, видя, что он действительно нуждается в отдыхе.

-- Пусть будет что будет, -- сказала она со вздохом и решила остаться дома и ждать прихода Билля Беннингфорда. Они условились не встречаться без крайней необходимости, но теперь, очевидно, такая необходимость наступила.

Когда Беннингфорд пришел, Джеки рассказала ему о посещении Лаблаша, о странном поведении старика дяди и об условленном свидании на отгороженном пастбище.

-- Лаблаш что-то затевает, -- сказала она. -- Я боюсь, что дело близится к концу.

Билль небрежно развалился в кресле и сказал:

-- Что вы хотите сказать? Я не понимаю. Можно курить?

Вопрос этот был, конечно, лишний, и Джеки невольно улыбнулась. Но ей нравился небрежный тон Билля. В его беспечности таилась большая сила.

-- Нас выслеживают, я в этом уверена, -- сказала Джеки. -- Опасность может быть близка, и я хочу быть с вами!..

Он нежно взглянул на нее, нагнулся к ней и поцеловал ее.

-- Милая!.. Вы для этого призвали меня, чтобы сказать мне это?..

-- Да...

Он еще раз поцеловал ее и быстро вышел, но по сосновой аллее, которая вела от дома вниз, на дорогу к поселку, он шел уже спокойным шагом прогуливающегося человека. Дойдя до поселка, он повернул от него в сторону и скоро скрылся за возвышенным берегом болота. Когда его нельзя уже было видеть из последних домов Фосс Ривера, он прибавил шагу и быстро пошел по направлению к лагерю метисов.

Фосс Ривер словно вымер в этот час дня, и он не встретил никого. В прерии господствовала тишина, даже птиц не было слышно. Дойдя до маленькой рощицы, он растянулся в тени. Отсюда он мог видеть лагерь метисов и их разбросанные жилища. Достав из кармана маленькое зажигательное стекло, он употребил его, как гелиограф, для световых сигналов. Через несколько минут он увидал такой же ответный сигнал и тогда снова спрятал зажигательное стекло в карман, а сам улегся в тени и стал курить, не спуская, однако, глаз с лагеря. Его тонкий слух уловил звук шагов, которые приближались, и он скоро увидел коренастую фигуру метиса Готье, шедшего в сопровождении собаки довольно грозного вида. Она заворчала, увидев человека, но Готье прикрикнул на нее.

Они поздоровались, и Беннингфорд сказал:

-- Пусть шестеро молодцов будут наготове сегодня ночью. Может быть, они понадобятся мне. И скажи Баптисту, чтобы он пошел через болото и привел Золотого Орла к моей хижине около половины десятого вечера. Скажи ему, чтобы он не запаздывал. Молчание, понимаешь?..

Беннингфорд знал, что все приказания будут в точности исполнены. Метисы повиновались ему, как повиновались раньше Ретифу. Он щедро платил за услуги, и, кроме того, его отчаянная смелость внушала им уважение. Насколько они ненавидели Лаблаша, настолько Беннингфорд казался им вождем и героем. В грабеже же, вообще, они не видели ничего дурного, и если воздерживались от него, то лишь из страха наказания.

После ухода метисов Беннингфорд сидел еще некоторое время в тени деревьев и задумчиво глядел в сторону лагеря. Он мысленно сделал обзор своим силам и пытался приподнять завесу, скрывавшую будущее. Дело приближалось к развязке, он это чувствовал, но каковы будут результаты для него и для девушки, которую он любил? Кто выйдет победителем из этой борьбы, он или Лаблаш?.. Джеки сказала, что не покинет его. Они убегут вместе в последнюю минуту. А старый Джон? Ведь он погибнет без нее...

Беннингфорд тряхнул головой, словно отгоняя эти мучительные мысли, и быстро вскочил с места. Нет, лучше не думать об этом! Все равно он не может изменить течение вещей. Он наказал Лаблаша, и теперь его роль кончается. Он должен скрыться. Он должен это сделать и ради безопасности любимой девушки... Однако нужно знать, что затевает Лаблаш. Сегодняшняя ночь покажет это... Ретиф должен быть там, на месте, чтобы действовать, если понадобится.

Оглянувшись вокруг и убедившись, что никого не было поблизости, он вышел из рощи и пошел через прерию на дорогу к поселку, решив не думать о будущем. Обстоятельства укажут, что надо делать.

Весь этот день он провел, как обыкновенно, ничего не делая: слонялся по рыночной площади, посетил кабак Смита и беседовал о действиях Ретифа с мясником, кузнецом и доктором Абботом. Когда день начал склоняться к вечеру, он присоединился к другим, таким же праздным людям и сидел вместе с ними, греясь в последних лучах заката.

Фосс Ривер был еще небольшим поселком и не имел важного делового значения, поэтому большие города Запада не очень интересовались им. Если бы в Фосс Ривере случилось землетрясение, то об этом лишь очень не скоро появились бы какие-нибудь коротенькие заметки в западной прессе. Поэтому о набегах Ретифа и о трагической смерти полицейского офицера, погибшего в Чертовом болоте, тоже ничего еще не было известно. Но в Фосс Ривере привыкли к этому невниманию, и жители поселка не были встревожены тем, что на смену полицейскому отряду, ушедшему после гибели Хоррокса, еще никто не являлся. Вообще, жители Фосс Ривера научились во всем полагаться только на самих себя. О Хорроксе жалели, но говорили, что он выказал себя глупцом. В самом деле, он умел только отыскивать следы, хорошо был знаком с прерией, но совершенно не годился для столь трудной задачи, как поимка разбойника, подобного Ретифу. Поэтому наиболее молодые члены поселка решили сами организовать комитет общественной безопасности, в то время как старики находили, что лучше подождать прихода полицейского отряда.

Таково было положение дел в Фосс Ривере, когда Беннингфорд, с наступлением темноты, вернулся в свою хижину и занялся приготовлением своего скромного ужина, с таким спокойствием, как будто он нисколько не заботился о предстоящих событиях. В десять часов вечера он ушел в свою спальню и тщательно запер дверь и закрыл ставни. Затем он вытащил из-под кровати маленький дорожный сундучок. Открыв его, он достал оттуда несколько предметов одежды и маленькую картонку. Он снял то платье, которое было на нем, и надел то, что достал из картонки: пару молескиновых штанов, пару таких же башмаков, кожаную куртку и поношенную широкополую шляпу. Оттуда же он вынул жестяную баночку с какой-то серой жирной мазью и черный парик с длинными жесткими волосами. Подойдя к зеркалу, он тщательно натер себе этой мазью лицо, грудь, плечи и руки. Кожа его тотчас же приняла медно-красный оттенок, как у индейцев. Он тщательно прикрепил парик к своим собственным светлым волосам и надвинул на голову шляпу. Превращение было полное, и из зеркала выглянуло на него суровое лицо с орлиным носом, лицо разбойника Ретифа.

Беннингфорд сложил в сундучок снятую одежду и запер его. В этот момент его слух уловил какой-то звук. Кто-то подходил к хижине. Он посмотрел на часы: было без двух минут десять. Он стал ждать. Действительно, вскоре он услышал легкий стук палки о выступ наружной стены хижины. Тогда он надел пояс, на котором висел револьвер, и, потушив свет, открыл заднюю дверь, выходившую прямо из его спальни наружу. Тогда он увидел лошадь, которую держал метис.

-- Это ты, Баптист? -- спросил Беннингфорд.

-- Да. Я привел лошадь. Куда вы поедете?

-- Туда, -- Беннингфорд махнул рукой в сторону ранчо Аллондэля. -- К пастбищу старого Джона. Там, во временном сарае, где складывались инструменты, должны встретиться сегодня ночью Лаблаш с Джоном. Зачем -- я не знаю. Но я должен там быть.

-- Может быть, вам понадобится помощь, -- сказал метис после минутного раздумья. -- Во всяком случае, я там буду вместе с несколькими нашими молодцами. Но мы не будем вмешиваться, если все сойдет гладко.

-- Хорошо, -- ответил Беннингфорд и вскочил в седло. Золотой Орел поплясал на месте несколько мгновений и наконец ускакал.

На этот раз Беннингфорд не принял больших предосторожностей. Впрочем, ему были хорошо знакомы привычки Фосс Ривера.

Доктор Аббот как раз в это время выходил из дверей кабака и хотел идти к Беннингфорду, хижина которого находилась на расстоянии не более ста ярдов от этого места. Он хотел посмотреть, дома ли Билль, и соблазнить его на партию в карты. С тех пор, как Билль изменил картам и больше не участвовал в игре, покер был не так оживлен, как раньше. С Джоном доктор не очень любил играть, потому что последнее время старик был всегда пьян.

Доктор увидел издали смутные очертания всадника, который выехал из-за хижины Беннингфорда. Его это заинтересовало, и он поспешил туда. Хижина оказалась запертой, и света в ней не было видно. Тогда он обошел ее кругом и столкнулся лицом к лицу с Баптистом. Баптист поздоровался с ним, так как они знали друг друга раньше. Доктор хотел заговорить с ним, но не успел оглянуться, как Баптист уже исчез.

"Что за история" -- подумал доктор и повернул домой. Охота играть в покер у него сразу прошла.

Отгороженное пастбище, где Джон Аллондэль должен был встретиться с Лаблашем, находилось на расстоянии четверти мили от его дома, но надо было пройти всю длину луга, чтобы достигнуть сарая. Это было тоже еще полмили, потому что луг был узкий и длинный и шел по краю откоса, снабжавшего ферму сеном. Пастбище же находилось на отлогой стороне склона, а на верху этого гребня тянулась естественная изгородь из сосен на протяжении около двух миль.

Сарай был построен здесь для удобства косарей и хранения разных необходимых орудий. На одном конце сарая была устроена жилая комната, названная так, пожалуй, только из вежливости. В сущности, она отличалась от остального помещения лишь тем, что в ней было окно, ветхая дверь и маленькая железная печка, которая, впрочем, теперь была разрушена, и обломки ее валялись на полу. Кроме этого, там была грубая на деревянных козлах кровать, без всякой подстилки, стол, сделанный из ящиков, и два стула, один из которых был со сломанной спинкой.

Комната была тускло освещена желтым светом маленькой керосиновой лампы, которая тотчас начинала коптить, когда на нее падала струя воздуха из щелей в стенах.

Было уже больше одиннадцати часов. Лаблаш и Джон Аллондэль сидели за столом, и лица их при этом унылом освещении казались мертвенно-бледными. Тем не менее Лаблаш имел бодрый, веселый вид, в то время как его партнер, старый Джон, казался еще более осунувшимся, состарившимся, и руки его дрожали больше прежнего. Лаблаш пришел сюда с твердым намерением выиграть во что бы то ни стало и заранее предвкушал свое торжество, что и заставило его позабыть на время свои страхи.

Взглянув на маленькое окно, он сказал, отдуваясь:

-- Едва ли нам могут помешать. Но лучше ничего не оставлять на волю случая. Может быть, вернее было бы завесить это окно? Ведь свет в этом помещении представляет нечто необычное.

-- Ну да, закройте его, если хотите, хотя тут вряд ли кто-нибудь может пройти, -- нетерпеливо ответил Джон.

Лаблаш поискал чем завесить окно, но так как в комнате не было ничего подходящего, он снял свой огромный шарф и употребил его вместо занавески. Окно было закрыто, и свет снаружи едва можно было заметить. Успокоившись на этот счет, он тяжело опустился на стул, который зловеще затрещал под его грузным телом.

Джеки ожидала Беннингфорда у ворот, ведущих на пастбище. Ее лошадь Негр была привязана к столбу ограды, внутри пастбища, на расстоянии нескольких ярдов.

Ни один звук не нарушал тишины ночи. Со своего места Джеки видела сначала свет в окне сарая, но он скоро исчез, так как окно было закрыто. Однако она знала, что Лаблаш и ее дядя находятся там, и ее начало одолевать нетерпение. Она то и дело всматривалась в темноту, в отдаленный конец поля по направлению к поселку, напрягая свой слух, чтобы уловить звук приближающихся шагов Беннингфорда. Минуты летели, и ее нетерпение все возрастало. Она боялась, что случилось что-нибудь помешавшее ему явиться.

Сердце ее екнуло, когда она вдруг увидала неясные очертания фигуры всадника наверху откоса. Ей довольно было одного взгляда, чтобы узнать его. Она быстро вернулась к лошади и отвязала ее от столба.

Билль Беннингфорд подъехал, соскочил с седла и провел Золотого Орла под уздцы через ворота на луг. Ни он, ни Джеки не обменялись приветствиями. Очевидно, мысли их были заняты другим.

-- Пойдем? -- спросила Джеки, сделав знак головой в сторону сарая.

-- Лучше пойдем пешком. Давно вы здесь? -- спросил Беннингфорд.

-- Я думаю, около четверти часа, -- отвечала она.

-- Ну, так идем скорее.

Они пошли, ведя за собой лошадей.

-- Я не вижу света, -- сказал Билль.

-- Окно закрыто... вероятно. Что вы намерены делать, Билль?

Он засмеялся.

-- Очень многое. Смотря по обстоятельствам. Вы должны оставаться снаружи, Джеки, и смотреть за лошадьми.

-- Может быть.

Он круто повернулся к ней.

-- Как это -- может быть? -- спросил он.

-- Ну да, -- отвечала Джеки. -- Разве можно знать что-либо заранее в нашем положении.

Они замолчали. Через несколько времени, когда половина расстояния была пройдена, Джеки вдруг спросила:

-- Будет ли Золотой Орел стоять, если ему спутать ноги?

-- Зачем?

-- Это будет лучше, я думаю. Мы будем тогда свободнее.

-- Пожалуй, -- ответил Билль, но после минутного размышления прибавил: -- Я бы предпочел, чтобы вы не шли дальше, милая девочка. Может произойти стрельба...

-- Ну так что ж? Я люблю стрельбу. Я умею стрелять... Но что это? -- вдруг сказала она, повернувшись в сторону ветра и прислушиваясь.

Билль тоже прислушался.

-- Ах, это мои ребята! Баптист сказал, что они придут, -- ответил он.

Слышен был лишь очень слабый шорох травы, но острый слух Джеки уловил его.

Несколько минут они еще прислушивались. Затем Беннингфорд обратился к Джеки:

-- Пойдем. Лошади стреножены. Мои молодцы не будут показываться. Я думаю, они находятся здесь только для того, чтобы сторожить меня.

Они пошли к сараю. Оба молчали, погруженные в свои размышления, но никто из них не знал, что их ожидает. Они подошли уже на четверть мили к сараю и могли смутно различить его очертания в окутывающем мраке. Свет лампы был виден через красный шарф, растянутый в окне. И вдруг они услыхали раздраженный, громкий голос Джона и сразу остановились, пораженные. Если его голос они могли услышать на таком расстоянии, значит, он должен был кричать. Внезапный страх охватил их. Беннингфорд первый бросился вперед, шепнув Джеки, чтобы она подождала его. На мгновение она остановилась, но потом, повинуясь инстинкту, бросилась за ним. Тотчас за этим раздался звук выстрела.

-- Билль, там убивают! -- проговорила она, задыхаясь.

-- Да, -- отвечал он и побежал вперед.

Убийство? Но кто же был жертвой? Сразу наступила тишина, и голосов не было слышно. Билль подумал о девушке, оставшейся позади него. Если Лаблаш убил Джона Аллондэля, то ему не будет пощады. Когда Билль подбежал к зданию, там уже царила зловещая тишина. Позади себя он слышал поспешные шаги Джеки, слышал движение метисов, но никаких других звуков не было слышно. Он подошел к окну и попытался заглянуть в него. И вдруг свет погас... Он уже знал, что это значит, и побежал к двери.

Джеки подходила. Он видел ее в темноте и ждал ее приближения.

Внезапно дверь открылась, и какая-то огромная фигура вышла наружу. Это был Лаблаш. Билль узнал его даже в темноте. Лаблаша выдало бы его громкое астматическое дыхание, если бы не было никаких других признаков, которые помогли бы распознать его в окружающем мраке.

Ростовщик остановился, не замечая притаившихся в темноте фигур. Потом он начал осторожно спускаться по ступенькам. Четыре ступеньки -- только и всего, но в этот момент его кто-то сзади схватил за горло. Короткая, отчаянная борьба, и толстый ростовщик, задыхаясь, свалился назад, а Беннингфорд, словно тигр, вцепился ему в горло.

В этот момент он услышал шелест юбки вблизи. Эта была Джеки. Она нагнулась и вытащила из кармана ростовщика револьвер. Тогда Билль отпустил его и стоял над ним, тяжело дыша.

Лаблаш, с трудом переводя дыхание и с вытаращенными от ужаса глазами, услышал повелительный голос, приказывающий ему встать. В этом голосе не было ни следа акцента, с которым говорил Ретиф.

Лаблаш уставился глазами на дуло револьвера, но не пошевелился и не вымолвил ни слова. Джеки вошла внутрь здания, где было совершенно темно. Она хотела зажечь лампу и узнать истину.

-- Встаньте! -- еще раз холодно скомандовал Беннингфорд.

Ростовщик повиновался. Взглянув на высокую худую фигуру своего противника, он пробормотал с ужасом:

"Ретиф!.."

Свет зажженной лампы показался в отверстии дверей. Билль, указав туда, произнес таким же повелительным голосом:

-- Идите туда!

-- Нет!.. Нет!.. Только не туда, -- с ужасом пробормотал Лаблаш.

-- Идите туда! -- повторил Билль, направляя на него свой револьвер.

Согнувшись, Лаблаш исполнил приказание. Беннингфорд последовал за ним в убогое помещение и быстрым взглядом окинул его. Он увидел Джеки, которая стояла на коленях возле распростертого тела своего дяди. Но она не плакала. Ее лицо словно окаменело, и неподвижный взгляд уставился на седую голову Аллондэля и его закатившиеся раскрытые глаза.

Лаблаш посмотрел на Джеки, пораженный ее присутствием и тщетно стараясь понять связь, существующую между нею и Ретифом.

Беннингфорд запер дверь и обратился к Джеки.

-- Он умер? -- спросил он каким-то торжественным тоном.

-- Он мертв... мертв! -- отвечала Джеки слегка дрожащим голосом, но взгляд ее был также неподвижно устремлен на убитого.

В это время дверь тихо отворилась. Никто в первую минуту не заметил этого. В комнату вошли несколько темных фигур.

Лаблаш стоял неподвижно. Он не смотрел на мертвого, но не спускал глаз со своего живого врага, стараясь угадать, что он замышляет. Сам ли он расправится с ним, или передаст его в руки правосудия? Суда Лаблаш не особенно боялся. У него нашлись бы оправдания, и, кроме того, -- его богатство было для него мощной защитой. Но Джеки!.. Ее роль была для него загадкой.

В это время Беннингфорд снял шарф со своей шеи и стал вытирать краску с лица. Лаблаш увидел, что из-под нее выглядывает белая кожа, и, прежде, чем Билль снял свой парик, ростовщик понял истину.

-- Беннингфорд!

-- Да, это я, -- ответил Беннингфорд, пристально глядя на задрожавшего ростовщика.

Джеки поднялась с пола.

-- Вы ответите за эту смерть, -- произнесла она звенящим голосом, обращаясь к Лаблашу. -- В прерии есть правосудие, суровое, честное, неподкупное. Мы...

В этот момент вперед выступил Баптист, за которым стояли его товарищи, и Лаблаш, при одном взгляде на их темные, жестокие лица, понял, что он погиб. Он их презирал всегда. Метисы были отверженные, парии в его глазах. Теперь он находился в их руках и знал, что ему не будет пощады.

Баптист подошел к Джеки, и его взгляд сразу смягчился, когда он посмотрел на нее.

-- Не вы, мисс, должны мстить за убитого и не белый человек! -- сказал он торжественно. -- Нет! Прерия -- страна краснокожих. И мы должны судить его по нашим законам... Вы -- одна из наших, -- прибавил он. -- Вы всегда были с нами, но в вас все же есть частица белой крови. Мы будем судить его, как судили наши предки. И весь наш народ будет знать это, и наши потомки будут рассказывать об этом. Смерть наказывается смертью. Этот убитый белый человек всегда был нашим другом. Он не обижал метисов. А убийца всегда был нашим врагом. Закон прерии справедлив и неумолим.

Баптист нагнулся и поднял кусок известки, валявшийся на полу.

-- Надо выполнить формальности, -- сказал он.

Но тут вмешался Беннингфорд.

-- Подожди! -- сказал он, положив руку на плечо метиса.

Баптист повернулся.

-- Кто сказал: подожди! -- вскричал он свирепо. -- Тише, белый человек, тише! Посмей только нас остановить, тогда...

Джеки бросилась между ними.

-- Билль, оставьте!

Джеки лучше знала этих людей, к расе которых отчасти сама принадлежала. Ведь это было бы все равно, как если бы Беннингфорд захотел вырвать у тигра его добычу! Он отошел, и убийцу тотчас же бесшумно окружили другие метисы.

Лаблаша подвели к стене, и Баптист подал ему кусок известки.

-- Пиши! -- сказал он, указывая на стену.

Лаблаш боязливо оглянулся. Он хотел что-то сказать, но не мог выговорить ни слова.

-- Пиши! -- еще раз приказал Баптист. -- Пиши то, что я скажу тебе.

Лаблаш взял в руки известку.

-- Пиши: я убил Джона Аллондэля, -- продиктовал Баптист.

Лаблаш написал.

-- Теперь подпиши свое имя.

Лаблаш исполнил это. Джеки и Билль стояли в стороне, не понимая, что это значит, но вмешиваться не посмели.

-- Теперь, -- произнес торжественным тоном Баптист, -- состоится казнь. Уведите его! -- приказал он своим товарищам.

Джеки подошла к нему и взяла его за руку.

-- Что ты задумал? -- спросила она в испуге.

-- Чертово болото! -- ответил метис.


## Глава XXIV. Черная пасть


Вернемся к тому, что произошло в уединенном домике.

Когда Лаблаш завесил окно, оба партнера с величайшей серьезностью приступили к игре в покер. Странная это была игра, в которой на карту была поставлена судьба молодой девушки, ничего не подозревавшей об этом. И окружающая обстановка подчеркивала ее необычность.

Каждый рассчитывал выиграть, и оба старались изо всех сил. Лаблаш был уверен в себе. Старый Джон нервничал. В отношении карточной игры он был безукоризненно честен. Лаблаш же полагался на свое умение не столько играть, сколько манипулировать с картами. Он предпочитал свой обычный метод -- метод "отражения", как он мысленно называл, но на этот раз старый Джон почему-то запротестовал против того, чтобы он держал на столе свою знаменитую записную книжку с серебряной покрышкой. К тому же этот метод давал только одно преимущество: знание карт своего партнера. А теперь Лаблашу нужен был более верный, хотя и менее деликатный способ подтасовки. И он без колебания прибегнул к этому средству.

Но он не рассчитал одного. Джон Аллондэль, против обыкновения, был трезв. Дорого бы дал Лаблаш за бутылку виски на столе, но он слишком поздно вспомнил об этом. После нескольких проигрышей старый Джон стал подозревать неладное. Его раздражала медлительность и кажущаяся неловкость Лаблаша, когда тот тасовал карты, и с каждым новым проигрышем гнев его возрастал. Он напряженно наблюдал за движениями толстых рук противника, подумывая о том, не прервать ли ему игру и не решиться ли ему на прямой разрыв с ростовщиком, не заботясь о последствиях. Лаблаш заметил неестественный блеск в его глазах и инстинктивно нащупал у себя в кармане револьвер. Но он все еще не думал, что старый Джон подозревал его, и приписывал его раздражение естественному беспокойству за исход игры.

Два раза подряд Лаблаш из осторожности проигрывал фермеру, но теперь, когда снова пришла его очередь сдавать карты, он должен был выиграть. И вот это случилось. Лаблаш небрежно стасовал колоду, Джон Аллондэль также с намеренной небрежностью снял ее, Лаблаш начал сдавать, и тогда старый Джон поднялся с места и, перегнувшись через стол, положил руку на первую карту, которую ростовщик сдал самому себе.

-- Туз треф! -- крикнул фермер, сверкая глазами. Он перевернул карту. Действительно, это был туз треф. Джон Аллондэль заметил эту карту внизу колоды, когда Лаблаш кончил тасовать.

-- Обманщик! -- загремел он, дрожа от негодования. -- Так вот каким способом ты меня ограбил.

Наступила страшная пауза. Лицо Джона Аллондэля было искажено злобой. Лаблаш вскочил с места и, услышав щелканье курка револьвера, снова опустил руку в свой карман.

-- Но это в последний раз, -- продолжал Джон. -- Тебе нужен закон прерий, и -- тысяча чертей! -- ты его увидишь.

Он быстро повернулся, и в один момент грянули два выстрела. Маленькая комната загудела и наполнилась дымом. Затем наступила мертвая тишина.

Лаблаш стоял неподвижно, мигая своими желтыми глазами. В течение нескольких мгновений Джон Аллондэль качался на ногах, и затем вдруг медленно опустился на пол, как выпотрошенный мешок. Он не проронил ни звука. Его все еще дымящийся револьвер выпал из его бессильной руки.

Маленькие, лишенные ресниц глаза ростовщика хладнокровно следили за его падением. Лаблаш знал, что такое неписаный закон прерии. И он знал также, что за минуту перед тем он сам был на волоске от смерти. Несмотря на свою толщину, он оказался быстрее своего противника.

Прошло еще несколько мгновений, в течение которых Лаблаш быстро сделал оценку тому, что произошло. Несомненно, это было худшее, что могло с ним случиться. Стрельба и самоуправство -- обычные вещи в прерии, но все-таки... Он осмотрел свой револьвер, вынул пустой патрон, заменил его новым, тщательно вычистил дуло и после этого спрятал револьвер в карман. Он не проявлял особой поспешности и волнения. Только его астматическое дыхание было, пожалуй, более громким, чем обычно. Затем он собрал со стола карты, вытер стену, на которой были написаны известкой цифры вьюшек, и тогда осторожно толкнул ногой тело своего партнера, распростертое на полу. Не получив ответа, Лаблаш опустился на колени и положил руку на его сердце. Джон Аллондэль был мертв.

Только теперь впервые Лаблаш проявил признаки волнения. Он почувствовал какой-то странный суеверный страх, заставивший его оглянуться, точно за его спиной кто-то стоял. Это было совершенно непроизвольное движение, и его рыбьи глаза с ужасом уставились в полутьму.

Вслед за тем он быстро поднялся, чувствуя потребность поскорее уйти из этой комнаты. Еще раз оглядевшись вокруг, он потушил лампу, снял с окна свой шарф и, крадучись в темноте, отворил дверь и вышел наружу.

Группа метисов, окружавшая Лаблаша, двинулась вниз по склону холма, к берегу болота. Джеки и Беннингфорд сели верхом на своих лошадей и медленно ехали сзади. Теперь они уже ничего не могли сделать. Правосудие должно было совершиться так, как хотели этого метисы. Их нисколько не смущал вопрос о том, имеют ли они право быть судьями убийцы и его палачами. Они считали, что древний закон прерии, закон их предков дает на это право... Но Беннингфорд смотрел иначе на это дело. Он чувствовал, что ему следовало бы вмешаться и допросить Лаблаша. Ведь никто не знал, что произошло в сарае. Он и Джеки слышали только гневный голос Джона Аллондэля. Но Беннингфорд ясно сознавал, что его вмешательство будет бесполезно и может повести только к худшему. Пусть совершится правосудие прерии!

Джеки была потрясена. Правда, Лаблаш был жестокий человек, он ограбил и убил ее дядю, но как бы ни было отвратительно его преступление, то, что предстояло ему, было слишком ужасно. Джеки с содроганием думала об этом. Она понимала суд Линча. Но казнить можно быстро, без мучений. Достаточно одной пули... И она пробовала воздействовать на Баптиста, удержать его. Пусть правосудие совершится, но без излишних страданий... Все было напрасно! Лаблаш слишком долго угнетал их, слишком долго господствовал над ними. Метисы не могли забыть его притеснений и вымогательств. И в его лице они мстили всем белым поработителям. Весь запас ненависти, который накопился в их душе в течение многих лет, теперь вылился наружу. Все эти годы, в Фосс Ривере, они вынуждены были взирать на Лаблаша, как на своего повелителя. Судьба их была в его руках. Разве он не был самым важным и самым богатым человеком в округе? Когда он поднимал палец, -- они должны были работать, а платил он им собачьей похлебкой. Если у них не было денег, он без церемонии выгонял их, голодных, из своих огромных магазинов. Когда их дети и женщины хворали, он отказывал им во всем, в лекарствах, в пище, пока они не принесут ему денег... Они даже не пользовались правами и привилегиями человека в своей собственной стране. Метисы были париями, отверженными. Белые, захватившие их земли, смотрели на них свысока. Они изгнали их и завладели прерией, их родиной, ввели свои правила и законы. Люди, подобные Лаблашу, распоряжались ими, как рабами или скотом... Баптист и его собратья помнили это. Теперь пришел их черед. Лаблаш должен заплатить, за все...

Безмолвная, зловещая процессия медленно подвигалась и вступила на топкую дорожку через болото. Теперь для Лаблаша не было спасения.

Наконец метисы остановились в том месте, где тропинка разветвлялась. Джеки и Билль, не слезая с лошадей, смотрели с берега на эту сцену, и Джеки, несмотря на свою ненависть к Лаблашу, чувствовала, как холодный ужас охватывал ее душу. Она схватила за руки Беннингфорда.

-- Билль, что они хотят делать?..

Он ничего не ответил. Да это и не было нужно.

-- Развяжите ему руки! -- послышался голос Баптиста.

Лаблаша развязали.

При неверном свете звезд можно было разглядеть только темную поверхность болота по обе стороны тропинки. Вдали и впереди смутно виднелись очертания гор. А кругом и позади стоящих на тропинке -- ничего, кроме страшной, беспощадной западни. Джеки прожила всю свою жизнь возле Чертова болота, но никогда оно не внушало ей такого страха, как в эту минуту.

Баптист снова скомандовал, обращаясь к Лаблашу:

-- Приготовься к смерти!..

Джеки остановила лошадь и, нагнувшись вперед, почти легла на ее шею. Сердце ее громко стучало в груди. Опять раздался голос Баптиста. По-видимому, только он один командовал здесь.

-- Мы даем тебе одну возможность спасти твою жизнь.

Он сказал это и засмеялся зловещим смехом.

-- Эта возможность существует у собаки, когда она бежит по этой тропинке. Но для таких, как ты, это слишком хорошо. Так вот, смотри на эти холмы, там вдали... Видишь три высоких пика? Они выше всех остальных. Один из них находится прямо перед тобой, один направо и один налево. Тропинка здесь разветвляется на три, и каждая тропинка ведет к одному из этих пиков. Но только одна тропинка пересекает Чертово болото, понимаешь? Две другие обрываются и тогда... Ты понимаешь?

Ужасное значение этих слов было ясно. Джеки закрыла глаза.

-- Теперь слушай, негодяй! -- продолжал Баптист. -- Это твой единственный шанс. Выбери сам тропинку и иди по ней, иди до конца! Если ты не пойдешь, то мы тут же опустим тебя вниз головой в Чертово болото. Если же ты выберешь правильную тропинку, то пройдешь болото и спасешь свою проклятую шкуру. Хорошая эта шутка, не правда ли? Может быть, это тебе удастся... Только, я думаю, что едва ли. Ну, воспользуйся же тем, что тебе дают, и помни, что тебя ожидает смерть во всяком случае, если ты откажешься идти.

Лаблаш поднял голову и посмотрел на горы вдали, на смутные очертания трех пиков. Их все-таки можно было ясно различить, и он почувствовал некоторую надежду. Но когда он взглянул на окружавшее его темное пространство болота, то ужас охватил его. Он не в состоянии был сделать свой выбор, но знал, что должен его сделать во что бы то ни стало.

-- Выбирай же! -- сказал Баптист.

Лаблаш опять поднял глаза на холмы, но его взгляд затуманился, и он уже не мог ясно различить их.

-- Я не могу! -- с трудом проговорил он.

-- Выбирай! -- раздался повелительный голос Баптиста.

Лаблаш дрожал. Ему казалось, что черная, слизкая пасть болота уже раскрывается перед ним и готова поглотить его.

-- Пощадите! -- прохрипел он.

-- Какую тропинку? Говори! -- повторил Баптист.

Лаблаш осторожно сделал шаг вперед, пробуя ногой почву. Затем он остановился снова и посмотрел на горы.

-- Правую, -- с трудом выговорил он.

-- Тогда иди! -- приказал Баптист.

Лаблаш медленно двинулся вперед, не спуская глаз с остроконечной верхушки горы, которая должна была служить для него путеводителем. Метисы шли сзади. Сначала грунт казался твердым, но с каждым шагом его страх увеличивался. Он ощупывал ногой почву, поросшую травой, но это не давало ему никаких указаний, выдержит ли тонкая кора, покрывающая тропинку, тяжесть его тела?..

Он прошел около десяти ярдов. Со лба у него струился пот. Он задыхался. Но почва все еще была твердая под его ногами. Однако надежда угасала в его душе, и внезапно его охватило сомнение. Может быть, он пошел по неверной дороге. Он ведь шел наугад и знал, что возврата назад нет. И все сильнее укреплялось у него убеждение, что он вступил не на ту тропинку, которая ведет через болото. Надо было избрать среднюю тропинку.

Он ступил ногой и вдруг почувствовал, что почва колеблется под ним. С подавленным криком он отдернул ногу, повернулся и попробовал ногой другое место. Оно казалось крепким, но под тяжестью его тела заколебалось. О, как он хотел бы вернуться назад! Пока он чувствовал под ногами твердую почву, тем не менее страх его все возрастал. Пот ручьями лился с его лица. Он провел рукой по глазам и попробовал еще раз определить положение. Он взглянул на три остроконечные возвышенности, которые различал вдали. А вот правый пик... Да, это он! Лаблаш сделал еще шаг вперед. Тропинка держалась. Тогда он сделал другой шаг, и нога его провалилась. Он с криком выдернул ее и, пошатнувшись, тяжело упал. Почва заколебалась. Он лежал неподвижно и тихо стонал. Повелительный голос Баптиста заставил его подняться.

-- Иди, негодяй!.. Иди на смерть... -- крикнул баптист.

Лаблаш сел и огляделся. Голова у него кружилась. Смерть подстерегала его со всех сторон. Но он все-таки поднялся. Ему казалось, что почва колеблется. Нет, это его расстроенные нервы обманывают его. Почва держится крепко. Он сделал еще шаг -- и нога его опять провалилась. С воплем он бросился назад и схватился за землю.

Снова раздался повелительный голос Баптиста.

Он опять поднялся на ноги. От страха у него помутился рассудок. Почва казалась крепкой, и он вдруг засмеялся ужасным, диким смехом. Еще шаг, другой... Он остановился, чтобы перевести дух, и забормотал:

-- Вперед... вперед! Иначе они схватят меня. Тропинка?.. Она правильная... Я обманул их. -- Он смело шагнул вперед. Его нога погрузилась во что-то мягкое, но он словно не замечал этого... Еще один шаг -- и нога его снова погрузилась в черную грязь. Тогда он вдруг понял. Повернувшись, он попробовал почву с другой стороны, и нога его опять провалилась. Он вытащил ее и стоял с дрожащими коленями, боясь двинуться. Но повелительный голос Баптиста заставил его идти. В паническом страхе он пошел вперед. Почва колебалась под ним, однако все еще держала его. Но вдруг нога его быстро погрузилась в топкую грязь, которая с каким-то зловещим чмоканьем окружила его лодыжку. Он вскрикнул и с величайшим усилием высвободил ногу, но только затем, чтобы провалиться в другом месте. Стараясь освободить свои ноги из вязкой болотистой почвы, он с каждым новым усилием погружался все глубже. Тогда он растянулся во всю длину на поверхности болота. Он громко кричал, но уже никто не отвечал ему. Он чувствовал, как под его телом оседает кора на поверхности болота, и цеплялся за траву, чтобы удержаться, но трава с корнями оставалась у него в руках. Его грузное тело погрузилось уже на половину, и болото, точно какое-то голодное чудовище, раскрыв свою пасть, медленно проглатывало его, обволакивая своей черной слюной. Раздавались булькающие звуки, болото как будто ожило и всасывало свою жертву. Медленно исчезли его ноги, и черная тина дошла уже до его груди. Его руки были широко раскинуты, и они оказывали некоторое сопротивление чудовищу. Но это была только временная задержка.

Лаблаш издавал хриплые крики и судорожно бился, но болото не выпускало его. Наконец крик его перешел в глухое бульканье, так как рот его наполнился черным илом. Потом постепенно скрылась его голова. Трепещущие руки еще оставались некоторое время на поверхности, затем и они исчезли. Наступила тишина.

Трагедия кончилась. Метисы молча вернулись в лагерь, торопясь быть в безопасности. Последним ушел Баптист, который опасался, как бы Лаблаш не ускользнул.

Джеки и Билль, чувствуя свое полное бессилие, молча ехали рядом по дороге. Джеки не в состоянии была говорить после всего того, что было пережито ею. Наконец Беннингфорд остановил свою лошадь и обратился к ней с вопросом:

-- Куда же теперь, по какой дороге?..

Она не сразу ответила. Взглянув на горы вдали, она вздрогнула. Может быть, это было действие холодного ночного ветра. Затем она повернула голову и посмотрела назад, в сторону Фосс Ривера. Горизонт уже окрасился первыми лучами утренней зари.

Она глубоко вздохнула, как утомленный ребенок, и беспомощно огляделась вокруг. Беннингфорд никогда не думал, что ее сильная натура может быть до такой степени потрясена. Он ласково притронулся к ее руке и снова спросил:

-- Куда же?

Она еще раз посмотрела на Фоес Ривер и затем указала на отдаленные холмы.

-- Вот туда! -- ответила она дрожащим голосом. -- Я не могу вернуться в Фосс Ривер...

-- Хорошо. Едем, -- ответил Беннингфорд.

Но они не сразу двинулись в путь. И он и она долго еще смотрели на Фосс Ривер в розовом свете утренней зари, навсегда прощаясь с ним. Наконец Билль повернулся к Джеки и спросил:

-- Вы помните?...

-- Да... Помню, -- отвечала она.

Беннингфорд притронулся шпорами к бокам своей лошади. Золотой Орел насторожил уши, повернув голову к противоположному берегу болота, туда, где была его стоянка в уединенной долине. Ему нечего было указывать дорогу, он знал, что возвращается домой...

Силас первый принес доктору Абботу известие об исчезновении старого Джона и его племянницы Джеки. Тотчас же поднялся шум и крики. Фосс Ривер пришел в сильнейшее волнение.

Труп Джона Аллондэля был найден доктором с помощью Силаса. Они вдвоем отправились на розыски. Силас предложил зайти на отгороженное пастбище и заглянуть в стоящий там сарай. Доктор даже не помнил, что там находилась временная постройка.

И вот они нашли там, в этом здании, тело Джона Аллондэля, и доктор увидел признание Лаблаша, написанное на стене. Он прочел его, но не сказал ни слова Силасу, который был неграмотный, а только послал его за помощью. Когда Силас ушел, доктор нагнулся и поднял с пола черный парик Билля Беннингфорда. Он несколько минут смотрел на него с недоумением, а потом сложил его и положил в свой карман.

-- Ага! -- прошептал он. -- Я, кажется, начинаю понимать кое-что. Да... да. Дома я сожгу эту вещь...

Силас вернулся с людьми, и тело Джона Аллондэля было унесено в дом. Его тихо похоронили на маленьком кладбище, и только его слуги и доктор с женой проводили его до могилы.

История исчезновения Лаблаша, Джеки и Билля Беннингфорда так и осталась неизвестной для жителей Фосс Ривера. Только один доктор Аббот мог бы рассказать кое-что. Но если он знал или подозревал многое, он все же предпочитал молчать. Знала об этом, вероятно, одна тетя Маргарет. Но и она не была болтлива.

Поломав голову над этой загадкой и поволновавшись, жители Фосс Ривера успокоились. Можно было удивляться, как скоро все было забыто. Ретиф больше не появлялся, и о нем сохранились только легенды. Джеки и Билль Беннингфорд исчезли бесследно. О Лаблаше еще говорили некоторое время, но и о нем перестали вспоминать после ликвидации его дел Калфордским банком.

Чертово болото хранило свою тайну.