# Две сцены из Хивинского похода

Николай Николаевич Каразин

## Двѣ сцены изъ Хивинскаго похода.


Продолжительная, почти непрерывная воина, которую мы ведемъ въ Средней Азіи,-- богата разными кровавыми эпизодами, крупными и мелкими, такъ и просящимися подъ перо и карандашъ художника. Наши рисунки -- эпизоды изъ этой военной драмы -- выхвачены прямо изъ тревожной, полной опасностей и лишеній военной жизни русскаго солдата, оторваннаго силою обстоятельствъ отъ родины, отъ всего, чти было близко его простому сердцу и заброшеннаго въ страну ему чуждую, непривѣтливую, встрѣтившую его не съ поклономъ а съ коварнымъ ножомъ, съ предательскою петлею,-- съ разными бѣдами и лихами, со всѣмъ тѣмъ -- съ чѣмъ умѣетъ бороться нашъ солдатъ, а если и не умѣетъ сначала то скоро научивается -- благодаря своей смѣтливости и находчивости, или-же горькому опыту.

Не всегда опасность грозитъ въ открытомъ бою, чаще она таится гдѣ нибудь по близости во время относительной тишины, въ минуту спокойствія и отдыха.

Дремлетъ усталый часовой... Конечно, ему дремать на своемъ посту не слѣдуетъ, но противъ природы ничего не подѣлаешь... Отломавъ сороковерстный переходъ, проложилъ онъ себѣ и своимъ обозамъ дорогу, тамъ гдѣ ея не было и признака; нельзя упрекнуть солдата, если невольно сомкнутся на минуту измученные глаза и приклонитъ онъ на стволъ своего ружья свою отяжелѣвшую голову... И вотъ, опершись на штуцеръ, на краю обрыва, у изломанной глиняной стѣнки задремалъ одинокій часовой -- и грезятся ему далекія милыя сцены; грезится ему широкая улица роднаго села, грезится ярко-затопленная печь, грезится ему поле колосистое, лугъ поросшій цвѣтами, свистъ косы въ богатырскомъ размахѣ косаря... Грезятся ему, быть можетъ, дорогія черты лица молодой жены, а можетъ и дѣвушки-невѣсты... Предразсвѣтный вѣтеръ чуть прохватываетъ его сквозь полотно его рубахи, и шевелитъ концы его назатыльника, усиливая, еще того пуще, неотвязную, непобѣдимую дремоту.

А врагъ близко... всего въ нѣсколькихъ шагахъ; вонъ онъ словно змѣя притаился въ бурьянъ, между камнями, и его совсѣмъ не видно: онъ умѣетъ притаиться... Онъ словно приросъ къ землѣ, и только по временамъ приподнимаетъ свою голову, поглядывая своими зоркими воровскими глазами впередъ, все въ одну и ту же сторону... Бѣлая точка, которая его манила издали, начинаетъ принимать опредѣленныя формы по мѣрѣ приближенія къ ней: вотъ уже видны складки русской рубахи, вотъ уже чернѣетъ ремень -- патронной сумки, видѣнъ узелъ тесмы, на которой виситъ черезъ плечо -- плотно набитый походный мѣшокъ-ранецъ, сверкнулъ блескъ на концѣ стальнаго штыка... "Задремалъ", замѣчаетъ подкрадывающійся -- и на его изрытомъ оспою, изборожденномъ старыми шрамами, воровскомъ лицѣ змѣится довольная улыбка...

Проползъ еще, припалъ, прислушался еще, подползъ уже близко, шаговъ пять-шесть осталось... кусочекъ глины оборвался и съ легкимъ шумомъ скользнулъ внизъ -- холодный потъ проступилъ подъ рваными, красными отрепьями халата... Приподнялъ голову часовой, оглянулся, посмотрѣлъ своими припухшими утомленными глазами... Ничего не видно подозрительнаго, все тихо кругомъ -- и снова склонилась на руки его голова, снова зароились въ его мозгу отрадныя грезы.

А высоко-высоко, на посвѣтлѣвшемъ небѣ, чуть виднѣется черная точка; эта точка спускается все ниже и ниже... Разсѣкая утренній воздухъ широкимъ размахомъ сильнаго крыла, степной орелъ завидѣлъ уже внизу готовящуюся катастрофу и чуетъ скорую добычу... Не знаетъ только, что ему прійдется рвать своими когтями и клювомъ -- красное ли тряпье, или бѣлую рубаху... Вѣрно послѣднюю...

Такъ бы и было, еслибъ у ногъ часоваго, свернувшись клубомъ, не спалъ вѣрный Кудлашка....

То, чего не могъ слышать спящій человѣкъ, то не миновало, чуткаго уха сторожеваго пса.. И въ самую критическую минуту, чуть не при взмахѣ криваго ножа, съ свирѣпомъ лаемъ сорвался съ мѣста песъ, перескочилъ ограду и вцѣпился зубами въ красное тряпье, не замѣчая, не обращая вниманія на удары по немъ,-- и оба, и звѣрь и человѣкъ, покатились внизъ, поднимая пыль, сталкивая съ мѣста камни, окрашивая бурьянъ и колючку свѣжею кровью.

Проснулся часовой -- и понялъ, въ чемъ дѣло; прицѣлился и ждетъ удобнаго мгновенія для выстрѣла.

Но не всегда случается такъ, Кудлашка могъ побѣжать на ротную кухню за костью -- и тогда дѣло разыгралось-бы совсѣмъ другимъ образомъ...

Въ то время, когда мы находились во враждебныхъ отношеніяхъ съ Бухарскимъ ханствомъ, не одна русская голова вынималась изъ переметной сумки пріѣхавшаго въ Бухару джигита-багыря. И щедрый въ подобныхъ случаяхъ -- повелитель Бухары въ видахъ поощренія платилъ за кровавый трофей золотое тилля (монета около четырехъ нашихъ рублей), новый красный халатъ и своею благосклонностью.

И охотники до этихъ наградъ снова отправлялись на охоту за "Акъ-Кульмакъ" (бѣлыми рубахами), пробираясь къ нашимъ передовымъ линіямъ.


Н. К.


"Нива", No 1, 1875