# Ангел смерти

Николай Николаевич Каразин

## Н. Н. Каразин


## Ангел смерти


Источник текста: Н. Н. Каразин - Полное собрание сочинений Н.Н. Каразина. Сказки деда бородатого.

Типография П.П. Сойкина, С.-Петербург, 1905 г.

OCR, spell check и перевод в современную орфографию: Старик и море читать онлайн


Бой затих.

С рассвета до глубокой ночи гремели выстрелы; седо к пеленою смрадного дыма затянуло окрестности и в этом дыму, врассыпную и сплошными, тяжелыми массами, двигались тысячи "серых" и "синих", истребляя друг друга...

Весь день!.. С рассвета до глубокой ночи...

Тьма наступила и разняла истомленных бойцов: "синие" ушли далеко туда, в глубину предгорий; "серые" назад, в ту синеющую, лесную даль. Ни те, ни другие не сочли себя победителями, никто не признал себя побежденным; спорное поле осталось за павшими...

Тьма наступила... тьма победила!.. Мертвое достояние мрака!..

Страшная тишина сменила гром боя... Снежные тучи подвинулись с гор, резкий, холодный ветер завыл в кустарных зарослях, шевеля гривами павших коней, лохмотьями одежды убитых... И мнится: будто дышат во тьме, пробуждаются трупы...

Тихий стон страданья слышен в завываниях леденящего ветра.

Стынут тела, замерзают кровавые лужи... Работу свинца и железа кончает беспристрастный мороз, нет в нем ни злобы, ни сострадания; равны для него и "серые", и "синие".

Томительно долго тянется зимняя ночь; грустная здесь, веселая и светло-радостная там, где не гремели выстрелы, где люди живут в миру, куда не раз предсмертною мыслью проникали, и еще живые, и поверженные, бойцы...

Святая ночь Рождества, ночь мира и привета. Ночь, когда, при виде сверкающей огнями елки и радостных детских лиц, смягчается самое суровое черствое сердце, забывается горе и злоба... Это ночь Благодати...

Здесь же, в этой адской долине, ночь невыносимой скорби и страданий. Ночь последнего испытания. Ночь гнева Господня!..

Блаженны убиенные... Счастливы уснувшие навек!.. И сколько здесь тех, кто засохшими устами, коснеющим языком молил Бога о смерти...

Томительно долго тянется зимняя ночь!

Вот приподнялся один чуть-чуть, на локоть только... и громко застонал от боли... мутным взором старается всмотреться, что там кругом?.. где он?.. где наши?..

-- Братцы!.. Братцы!.. оставили...

Тоскливо забилось очнувшееся сердце, будя энергию жизни. Молнией пронеслось воспоминание дня...

"Идут... палят... бегут... падают... штыки... ура!.. командир свалился... носилки... снова бегут... мечутся "синие", мелькают красные фески в кустах, дым застилает очи, душит чрезмерно усталую грудь... редеют ряды... стали... упал и он..."

И всё потемнело, всё стихло разом... ни боли, ни малейшего страдания... А теперь?! Зачем теперь эти муки?! оставили... бросили... один... один!..

Нет! не один... Вон, да близко как!.. вон еще, пряло в упор на него уставились два страшные глаза... черное, как уголь, лицо тоже отделилось от снега... также невыносимое страдание положило печать на него -- и страх смешался с печатью скорби...

Это "синий" проснулся, и заметил врага... почудилось, что тот крадется тихо к нему, беспомощному, умирающему -- и невольно потянулась рука за оружием... скользит слабая рука по ружейному прикладу, а нет силы поднять...

-- Что же, добивай... -- шепчут воспаленные глаза "синего".

-- Какой страшный!.. -- шепчет и "серый", -- что же, добей! скажу спасибо.

Каждый произнес это по-своему, а оба поняли друг друга, и грустная улыбка скользнула по лицам и "серого", и "синего".

Улыбнулись и рассеялся страх; подвинулись ближе друг к другу.

-- Что, больно?.. -- спросил "серый", -- куда попало?..

-- Тяжело?.. -- спросил "синий", -- где болит?..

И снова оба поняли. Один показал на свои, беспомощно волочащиеся ноги, другой на грудь, на изорванную штыками расшитую куртку.

-- Попить бы, -- проговорил "синий", просительно глядя на жестяную флягу у пояса "серого".

-- Пусто, брат... поглотаем-ка снегу... -- ответил "серый".

-- Ох, тяжко!..

-- Тяжко и мне... Смерть подходит...

И оба замолкли, снова пади головами на снег.

Время идет. Холод всё крепче, да крепче.

-- Жив еще?.. -- опять приподнялся "серый".

Видит, а "синий" привстал в половину тела, обеими руками оперся, жадно глядит куда-то, поверх этого конского трупа, поверх бугра, где безобразным счелтом торчит разбитое колесо...

-- Огонь!.. свет!.. -- шепчет он ясно, словно крикнуть пытается.

Опять по-своему говорит, а "серый" понял. Тоже видит светлую точку и растет эта точка, будто костер вдали ярким пламенем разгорается.

-- Ползем!

-- Ползем!

Плечо в плечу сошлись "серый" и "синий", пытаются помогать друг другу... стонут, вскрикивают даже от боли, ползут... ползут... Да вдруг оба стали и вопросительно смотрят друг на друга...

-- Бивак! Свои ли? А ну, как чужие... враги?!

И снова оба печально улыбнулись своему страху.

-- Что ж, поползем! Авось, Господь милостив -- допустит?

-- Ползем... Аллах без конца милосерд...

А сил больше нет, последние попытки бесплодны, немощно разбитое тело, словно земля сама озлилась на беглецов, крепко за них уцепилась и держит... Слабее и слабее бьется сердце, мутится взор... А странно, всё исчезает из глаз: и этот раздутый бок палого коня, и эти чьи-то ноги, и рука, сжатая в кулак, что видна была из-за пригорка, и это разбитое колесо, и заиндевевшая щетина кустов, -- всё затянуло предсмертным туманом, а огонь, желанный огонь, всё ближе и ближе, всё яснее и яснее кажется. Не они к нему, сам он, плавно скользя над землею, плывет им навстречу...

Неслышно веют легкие белые крылья... Окутанное прозрачным облаком приближается к ним светлое видение, чаша в руках... Словно легкое пламя колышется над чашею, озаряя и дивный лик, и дивные руки...

И оба, "серый" и "синий", коснулись устами краев этой чаши. Тотчас же исчезло видение.

Но оно унесло с собою все страдания, все боли, страх и смятение, сменив их отрадным и вечным покоем.