# Ноченька

Лазарь Осипович Кармен

(Из жизни "дикарей" Одесского порта).

## Лазарь Кармен


## Ноченька


(Из жизни "дикарей" Одесского порта).


Дверь чайной попечительства о народной трезвости с протяжным визгом полуоткрылась и в чайную, в облаке клейкого, тёмно-серого тумана, заполнившего весь порт, пролез боком, шурша лохмотьями, угольщик Костя.

Три часа Костя шатался по набережной и промок и продрог до костей.

Лохмотья его были напитаны влагой и липли к его телу, истощенному лихорадкой и недоеданием, на подобие компрессов. Точно также были напитаны влагой его плешивая, баранья шапка и густая, светлая борода.

В чайной была невообразимая теснота.

Костя остановился у дверей и быстро распахнул на груди "александрийский мешок", заменивший ему, после того, как он загнал (продал) вчера свой последний пиджак, верхнее платье. Навстречу ему побежали волны тепла и Косте показалось, что он погрузился с головой в теплую ванну. Лед, сковывавший его грудь и жилы, стал таять.

Потягиваясь, как кот, и вдыхая с наслаждением теплый, хотя и спертый воздух, Костя оглянул чайную и увидал печальную картину. Из трёхсот человек, сидевших у столов ело и пило всего 30-40, а остальные, частью поглядывали с завистью на счастливцев, частью подперев руками мрачные, обросшие и немытые лица, тупо глядели перед собой и в глазах их отражались -- отчаяние, мука и бессильная злоба.

За ближайшим длинным столом сидели несколько угольщиков, лесников, полежальщиков и мальчишка лет 10 -- чистильщик пароходных котлов. Мальчишка поминутно запахиваясь в тоненькую синюю курточку и сдвигая все больше и больше на бок на белобрысой и кудрявой голове английскую шапчонку, читал тоненькую книжечку, взятую им в убогой библиотечке чайной. Глаза у всех блестели, как у волков, и все следили за окурком, который переходил из рук в руки.

Приход Кости был замечен одним угольщиком. Угольщик этот -- низкорослый, щуплый, с болезненным и недовольным лицом, сидел у края стола, в проходе. Он вскинул на Костю черные, блуждающие глаза и спросил его:

-- Что? Не видать?

-- Не видать, -- грустно ответил Костя.

Угольщик скрипнул зубами, пропустил какое-то ругательство и отвернул лицо.

Костя сел, подперся, как все, руками и, как все, уставился перед собой в одну точку. И в его глазах теперь можно было прочитать, так же, как у прочих -- отчаяние, муку и бессильную злобу.

-- Что, "пистолет" читаешь? -- спросил чистильщика "полежальщик" с плоским носом, как у негра.

Чистильщик вяло перевернул книжку и прочитал на обертке:

-- "Бог правду видит, да не скоро скажет".

-- А ну ее -- эту самую правду к... -- разозлился полежальщик. -- Ты лучше сбегай на угольную гавань и посмотри, не идет ли джон (английское судно)?

В говор "дикарей", похожий на шум реки в половодье, вплелась вдруг хриплая нота граммофона. Граммофон стоял на высокой подставке у буфета и был обращен к публике широкой медной трубой. Он хрипнул еще и еще раз, и из трубы его вырвались забористые куплеты. Два голоса -- женский визгливый и мужской сиплый -- тянули "Маланью".


Маланья моя, Лупоглазая моя!

Босиком домой ходила, Лупоглазая моя!


Когда-то, в "хлебное" время, "Маланья" вызывала в этой самой публике гомерический хохот, необычайное оживление и восторг.

-- Вот ловко! Здорово! Повторить! Биц! -- ревела она, и граммофон повторял три раза.

А "Маланья" не производила никакого эффекта. Хоть бы кто-нибудь улыбнулся. Один даже крикнул молодому буфетчику с румяным девичьим лицом в белом переднике.

-- Чего ты меня музыкой натощак угощаешь? Борщом лучше угости.

Костя не слышал ни куплетов, ни разговоров. Он сидел, закрыв лицо руками и предавался тяжелым думам. Зима в этом году была ужасная, с пургой и гололедицей и за всю зиму он не заработал и полтинника. Он поэтому "загнал" все в себя: -- клифт (пальто), брюки, даже документ; голодал по три дня и спал, за неимением четырех копеек на баржан (приют) -- на набережной в клепках, черепице, промерзлых "сахарных" вагонах и два раза даже с приятелем Сенькой-"скрипачом" в сорном ящике.

Такая жизнь не могла не отразиться на нем. Он чувствовал сейчас страшный упадок сил и его трясло, как грушу. У него была лихорадка.

Вчерашнюю ночь он провел в вагоне. В вагоне было холодно, как в пещере.

Проснувшись, он пошел искать работу.

Он обошел всю пристань и заглянул во все пакгаузы. Но везде было мертво, пусто. Ни одно агентство не работало.

Пробродив бесцельно полдня, Костя прислонился к электрическому фонарю и долго и напряженно вглядывался в густой туман, плотной стеной стоявший над морем. Он хотел пробить глазами эту ненавистную стену и посмотреть -- не идет ли из далекой Англии "гринбот" (зеленый пароход), с благословенным и спасительным кардифом (углем)?

Но стена не поддавалась. Она спокойно и с еле уловимой усмешкой выдерживала его сверлящий и полный ненависти взгляд.

Косте от этого спокойствия становилось жутко. А тут еще этот сигнальный колокол.

"Бом! Бо-о-м! Бо-о-м"! похоронно тянул он на Воронцовском маяке у брекватера, невидимый в тумане, и каждый удар его острым резцом врезывался в больное сердце Кости...

-- Ну и времечко! Сорок лет живу в карантине и не запомню такого года! -- раздался неожиданно громкий голос.

Костя вздрогнул и поднял голову. Голос принадлежал пожилому, плечистому сносчику.

-- Ну и жисть! Ко всем лешим с такой жистыо!.

-- Одно остается -- под локомотив.

-- И что себе святые на небе думают?!

-- Проклятая зима!

Справа, слева, со всех сторон, как из мешка, сыпались на голову зимы проклятья.

Костя слушал-слушал и снова возвратился к своим невеселым думам, Сегодня, после того, как он не нашел работы, у него явилась ужасная мысль, -- "стрельнуть".

Костя вспомнил и покраснел.

Стрельнуть! Какой срам!

Кто стреляет? Человек, потерявший и стыд и совесть.

Костя вспомнил затем, как он стоял на набережной перед кучей рассыпанных ветром клепок. Они глядели на него так ласково, манили к себе и просили:

"Возьми нас, товарищ, продай и у тебя будет бубон (хлеб). Охота тебе на "декохте" сидеть. Ты думаешь, что хозяину моему -- толстопузому греку большой убыток будет? У него и без нас дача на морском берегу, экипажи, три дома, магазины, да прорва денег в банке. Да ну, не ломайся! Не строй барыню"!

Но Костя не поддался соблазну. Он даже не нагнулся.

"Жлоб! -- ругнул его лукавый голос. -- Если не хочешь стрелять из боязни засыпаться и угодить в кич, то ступай пострелять на бульваре".

Конечно, Костя мог бы пойти на бульвар "подлататься" к каким-нибудь студентам и завести свой фонограф в таком духе:

-- Обратите свое просвещенное внимание на бывшего вашего коллегу, пострадавшего за идею Маркса, -- и вклеить при этом две-три французские фразы "парле ву Франсе", или латинскую -- "сик транзит глориа мунди".

Но он и этого не сделал, так как считал оба сорта стрельбы гадкими и унизительными.

Направляясь к чайной, он повстречался с платформой, на которой сидели арестанты. Их везли из тюрьмы на "Ярославль". И он от всей души позавидовал им.

"Они, по крайней мере, сыты -- подумал он.

У Кости вдруг сильно закружилась голова от слабости. Он перестал перебирать в памяти события дня и мутным взглядом окинул чайную.

Чайная была наполнена раздражающим запахом борща. Запах этот плыл из широкого, раскрытого окна кухни, помещающейся в глубине чайной. Взгляд Кости остановился на кухне. Светлая, просторная, она была видна, как на ладони.

Посреди стояла широкая кафельная печь, а на печи толпились маленькие и большие горшки, кастрюли и сковороды. Над ними низко висело густое облако пара. Вокруг печи ходил повар в белом кители, колпаке и переднике. Он что-то жевал, отчего правая щека его пузырилась, зачерпывал длинной синей ложкой то из одного, то из другого горшка борщ и разливал его по маленьким мисочкам. Помощник его, тоже одетый во все белое, принимал эти мисочки и подносил их к окну.

У Кости еще больше закружилась голова. Он снова отвернулся и взгляд его теперь упал на "кассу". В стеклянной, полутемной клетке, с небольшим открытым оконцем сидела симпатичная барышня -- кассирша, дочь заведывающей чайной. А у клетки стояла группа "дикарей" с опущенными головами, и как-бы виноватые.

Один, засунув голову в оконце, говорил что-то кассирше и та, выслушав его, протянула ему билетик на получение борща. Дикарь поклонился и отошел с радостным лицом.

"Подойти к ней? -- спросил самого себя Костя и тотчас же решительно ответил -- "нет".

На этот раз в нем заговорила гордость, присущая всякому благородному "дикарю". Он не хотел кланяться ей, хотя знал, что она никому не отказывает в кредите

"Загнать бы что-нибудь еще с себя? подумал Костя. -- Да что?".

Все, что имело ценность, он давно уже "загнал" и на нем не было лишней даже ниточки. Стыдно даже сознаться. Он третьего дня загнал отцовский крест с шеи... Ах, эта безработица!..

К Косте подошел "Федька Вагон", жалкий изможденный дикарь, и усталым голосом спросил:

-- Товарищ! Не режется ли у тебя на шкал (не найдется ли у тебя на водку)?

Костя посмотрел на его глубоко ввалившиеся щеки, тусклые глаза и тихо ответил:

-- Нет, товарищ.

-- Эх! Беда, брат!

Костя, как в тисках, сжал руками свою голову, точно желая раздавить в ней всякую мысль, остановить работу мозга, и он не слышал, как несколько голосов громко упрашивали заведывающую чайной:

-- Барыня! Жозефина Александровна! Будьте любезны, -- "Ноченьку"!

-- "Ноченьку, ноченьку!"

-- "Шляпина"!

-- Шляпина! Шля-а-пина! -- загудела потом вся чайная.

-- Хорошо, сейчас! -- последовал ответ.

Жозефина Александровна достала круглую, черную пластинку, наложила ее на зеленый круг граммофона и стала заводить его.

-- Тише! Вира, тише! Зекс! -- загудели теперь друг на друга дикари и притихли.

И вот, из трубы граммофона поплыли мягкие, бархатные и вместе с тем могучие, полные чисто-русской поэзии волнующие душу звуки известной песни:


Ноченька, ночка темная,

Ночка темная, темная, осенняя...


При первых же звуках, Костя высвободил голову из тисков рук и повернул свое измятое с всклокоченной бородой лицо к граммофону. И по мере того, как могучая песнь, исполняемая современным баяном -- Шаляпиным или "Шляпиным", как называли его дикари, росла, лицо Кости становилось все светлее и светлее.

Костя безумно любил Шаляпинскую "Ноченьку". Да не он один. Весь порт.

Эта "Ноченька" отвечала на все их сокровенные думы и находила отклик во всех тайниках их исстрадавшихся душ.

После двух пропетых строф, в чайной сделалось еще темнее. Точно над нею нависла эта самая "ноченька".

Костя слушал и его воображению рисовалась неоглядная степь, накрытая черным плачущим небом, и посреди степи -- добрый молодец.

Огромный, как гора, взлохмаченный, в расстёгнутой на груди красной рубахe и в развязанных лаптях, он сидит держась за колени руками, раскачивается методично из стороны в сторону и тянет "Ноченьку". А шальной ветер подхватывает "ее" и гонит по полям, лугам, рекам и оврагам. И ее слушают, притаив дыхание и широко раскрыв глаза -- и человек, и зверь, и птица.

Этот самый молодец представился ему потом сидящим на берегу Волги, и за столом в нетопленой избе с разобранной соломенной крышей.

-- Жисть наша! -- раздался неожиданно чей-то хриплый голос и частое всхлипывание.

Костя посмотрел в ту сторону, откуда занесся этот голос, и увидал, как какой-то дикарь, вцепившись руками в волосы, колотился головой о мраморную доску стола и плакал.

А добрый молодец, сидя на пне, посреди степи, под черным плачущим небом все разливался, да разливался и тосковал:


Ноченька, ночка темная,

Ночка темная, темная, осенняя...


Костя почувствовала, что у него закипают слезы и он, как сумасшедший, выскочил на улицу.

На улице по-прежнему стоял густой, темно-серый туман. Все в нем -- и фонари, и биндюги, и лошади, и люди казались серыми пятнами.

Костя съёжился и зашлепал по глубоким лужам. Он шел не отдавая себе отчета -- куда? -- натыкаясь на биндюги, людей, и незаметно очутился на Строгоновском мосту.

На мосту было пусто. Две длинные, высокие решетки с тонкими остриями отделяли его от глубокой пропасти, по дну которой, мимо трехэтажных и четырехэтажных домов, по влажной мостовой медленно тащились из таможни вереницы биндюгов, запряженных быками и нагруженных мрамором, красками и лимонами.

Костя прильнул к решётке и уставился в пропасть. Она тянула его к себе, как магнит, и не будь решётки, он наверно бросился бы вниз.

"А хорошо было бы!.."

Он зажмурился и представил себе, как он летит вниз, разбивается о гранитные кубики мостовой... Кровь... народ... И конец злостному "декохту", "сауку" и всей этой ужасной "ноченьке"...

Костя вдруг энергично тряхнул головой, словно желая вытряхнуть из неё эту нерадостную картину, повернулся спиной к решетке, прижался к ней и застыл.

Мимо него торопливо прошел об руку с дамой высокий господин в цилиндре, модном пальто, пенсне и портфелем под мышкой,

Дама, свежая, как персик, краснощекая, шикарная, звонко хохотала и высоко подбирала шёлковые юбки. Господин бросил насмешливый взгляд на Костю и громко сказал даме:

-- Не угодно ли?! Бывший человек!

Она быстро скосила веселые глаза, оглянула Костю и протянула:

-- Да?

Бесцеремонность и наглость этих господ подняли в груди Кости целую бурю. Он посмотрел им вслед -- жизнерадостным, сытым, бездушным, и хотел крикнуть:

-- А вы -- настоящие люди?! Мразь!

Но голос не повиновался ему.

С моря подул сильный ветер и зарябил на мосту лужи. Костя слегка задремал.

Мимо него без конца проходили люди, и он сквозь дрему слышал их отрывистые разговоры.

Чей-то масляный голосок сообщал кому-то с явным удовольствием:

-- Я буду обязательно жить 100 лет. Вы спросите -- почему? А потому, что я веду самый нормальный образ жизни. Я встаю ровно в 8 час. утра и пью чай. В 9 -- ужинаю, и в 10 уже в постели.

Другой голос, женский, жаловался:

-- Никогда-никогда не следует делать одолжений, так как тебе постоянно платят черной неблагодарностью. Вот, например, Щукин. Господи! Чего только я не сделала для его семьи?! Когда жена его была в положении, я ей -- и масло, и варенье, и вино носила. А теперь встречаются и не кланяются...

Третий голос мягкий и ласковый уславливался:

-- Так вот, Нина. Я сейчас пойду домой, а вечером мы встретимся на лекции...

Голос вдруг запнулся.

Костя открыл глаза и увидел перед собой студента и молодую девушку. Оба смотрели на него с сожалением. Студент потом опустил руку в карман, пошарил и протянул Косте двугривенный.

Костя отрицательно покачал головой.

Студент растерялся, переглянулся с девушкой, отправил назад в карман двугривенный и отошел с нею, пробормотав:

-- Извините...

Когда они отошли. Костя поймал фразу девушки:

-- Бедный, ему неловко.

Костя проводил их тупым взглядом. На углу студент остановился, распрощался со своей спутницей и повернул назад. Он подошел к нему несмелыми шагами и проговорил:

-- Простите... но я хотел бы попросить вас -- не отказать мне и зайти со мною вон в этот ресторанчик... Составьте компанию... Пожалуйста...

Костя подумал и ответил:

-- Если хотите...

-- Так идемте!

Костя медленно и, как бы нехотя, отклеился от решетки и пошел. Студент шел впереди, широко расставляя ноги, засунув руки в карманы расстёгнутой шинели, и низко оттягивая ее к земле.

Ресторанчик находился в 20 шагах от моста. Студент вошел первый и занял самый отдаленный столик.

-- Я думаю начать с водочки, -- обратился он к Косте, который опустился на стул против него и озирался по сторонам...

У Кости заблестели глаза. Но только на секунду. Подавляя с трудом свою радость, он проговорил:

-- Как вам угодно.

-- Человек! -- крикнул студент немытого и начёсанного верзилу с грязной салфеткой под мышкой, разносившего гостям пиво и закуску.

-- Что прикажете?

-- Дайте нам графинчик водки и какой-нибудь закуски.

-- Слушаю-с!

Пока "человек" возился у буфета, собирая для них закуску, Костя ерзал на стуле и старался не глядеть на студента. Он жалел уже, что принял его приглашение. Ему было неловко, но вот глаза их встретились, и он забормотал:

-- Право... мне совестно...

-- Ну, что вы?!

Студент стремительно схватил его черную руку, подвинулся к нему вместе со стулом и проговорил:

-- Прошу вас. Ведь мы для компании... Когда-нибудь еще раз встретимся и вы меня угостите!

-- Да, -- да! -- ответил Костя. -- Скоро весна. Навигация откроется, придут пароходы с углем и будем опять работать.

-- А вы где работаете?

-- В порту... Я... угольщик...

-- Теперь, должно быть, мало работы?

-- Совсем нет...

-- Готово, -- прервал их "человек". Он принес водку, рюмки, маринованного судака, пирожки и поставил на стол.

У Кости, при виде такой роскоши, забегали глаза.

Студент заметил это и быстро наполнил две рюмки.

--- За ваше здоровье, -- сказал он.

-- И за ваше! -- торопливо ответил Костя. Он схватил дрожащей рукой рюмку и быстро опростал ее.

-- Закусим теперь, -- сказал студент и поддел вилкой кусок судака, вкусно приправленного уксусом, помидорами и лавровым листом.

Костя кивнул головой и тоже ткнул вилкой в судака. Но он тотчас же оставил его. Его больше тянуло к водке.

Когда от судака остались одни кости, студент потребовал телятины и еще водки.

Костя уписывал все, как волк, и чувствовал, как с каждым проглоченным куском и рюмкой водки к нему возвращаются потерянные силы. Мрачное лицо его теперь улыбалось, а глаза весело щурились.

-- Нет ли у вас папиросы? -- спросил он.

-- О, пожалуйста! -- Студент протянул ему кожаный портсигар и Костя закурил.

Затягиваясь глубоко, Костя вспомнил, что не курил больше недели.

-- Может быть, пива выпьем? -- спросил студент. Костя посмотрел на него с добродушной улыбкой. Студент был немножко пьян и смешон. Фуражка его сползла на затылок, язык заплетался и глаза тяжело ворочались.

-- Выпьем, -- согласился Костя.

-- Две кружки пива! Эй! Перпетуум мобиле! Чел-эк!

Студент совершенно размяк. Он придвинулся к Косте и стал объясняться ему в любви:

-- Вы мне очень и очень нравитесь... У вас хорошее, честное лицо... Я рад, что познакомился, наконец, с честным человеком... У нас, ведь, в обществе так мало честных людей... Все, с позволения сказать, шкуры продажные...

Костя слушал его с неизменной добродушной улыбкой.

-- А вы, несомненно, человек интеллигентный, -- продолжала студент. -- По глазам вашим и лбу видно. Не можете ли вы рассказать мне что-нибудь из вашего curriculum vitae?

Костя перестал улыбаться, сдвинул недовольно брови и резко ответил:

-- Я никому не позволяю зондировать мою душу.

Студент вспыхнул и поспешил исправить свою ошибку:

-- Простите!.. Какая я, однако, свинья!..

-- Что вы?! -- остановил его примиренным тоном Костя. -- Я открылся бы вам, но, знаете, тяжело будить прошлое. Могу сказать только, что у меня было все. И детства златые сны, как выражаются поэты, и юность, и родительская ласка, и гимназия, и синие глазки, стихи, одиночное заключение, стремление летать et caetera, et caetera. А теперь -- решительно ничего. Одна ноченька. Слышали, как Шаляпин поет?

Студент слушал его с открытым ртом и когда Костя оборвал свою исповедь, он хлопнул его по-приятельски по плечу и сказал громко, блеснув глазами:

-- Погодите. Ноченька рассеется, и все будет хорошо.

-- Вы думаете? -- спросил Костя.

-- Верую.

-- Блажен верующий.

Костя улыбнулся неопределенной улыбкой и поднес ко рту недопитый стакан. Он тянул пиво медленно, забавляясь.

Студент тем временем оглядывал его с ног до головы. Костя был очень жалок в своих лохмотьях. Студент несколько раз открывал рот для того, чтобы сказать что-то, но, как видно, робел. Он, наконец, решился.

-- Я хотел бы предложить вам, но, право, боюсь...

-- Что именно? -- спросил спокойно Костя.

-- Теперь на дворе -- сырость... Хотите? Я одолжу вам на время шинель. У меня есть еще одна шинель. Она хотя старая, но теплая... Сделайте одолжение, возьмите ее. Или знаете что? Я продам вам ее, -- заговорил он быстро, увидав, как Костя нахмурился снова. -- Старьевщики давали мне за нее два рубля, а вам я продал бы за полтора.

-- Благодарю вас. Но ведь вы знаете, что у меня...

-- Денег нет?! Пустяки! Я поверю вам. Заработаете, отдадите.

Костя был растроган добротой юноши.

-- И так вы согласны?

-- Согласен.

-- Вот и прекрасно!.. Человек!

Он расплатился, и они оставили ресторан.

Студент повел его к себе домой, -- он жил в небольшой комнатке вместе с товарищем, -- и спустя четверть часа Костя вышел из этой комнаты в студенческой шинели!

"Куда пойти теперь? -- подумал Костя, с наслаждением запахнувшись в теплую шинель и зевнув, как сытый кот. -- В баржан (приют), что ли? А хорошо развалиться на матраце!

Но он решил сходить сперва в чайную.

-- Посмотрим, что там делается...

Над портом быстро спускался вечер и его повсюду встречали огоньки. Огоньки, подобно спичкам, вспыхивали то здесь, то там, в бухтах, у брекватера и на набережной.

Костя толкнул визжащую дверь чайной, пролез туда и увидал знакомую картину. Она ничуть не изменилась. Дикари сидели по-прежнему, как сельди в бочке, голодные, угрюмые.

"Каштаны",  не торопились зажигать ламп и дикари как бы утонули в глубокой пропасти.

Граммофон напевал теперь в два голоса не менее любимую, чем "Ноченька", дикарями песню "бродяга":


По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах,

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащится с сумой на плечах.


Хорошее настроение, как рукой, сняло с Кости, и ему сделалось стыдно, неловко.

Несколько десятков пар глаз вонзились в него, как ножи, и он прочитал в них -- изумление и надежду, а в некоторых -- укор.

Костя покраснел, как вареный рак. Он понял значение этих взглядов.

-- А какой у тебя важный клифт, -- сказал громко с иронией один дикарь.

-- Генеральский! -- подхватил другой.

-- Следовало бы "загнать" его и накормить товарищей.

-- Ишь чего захотел?! Своя рубашка ближе к телу!

Костю пронизывали глазами. Над ним все издавались. Его упрекали в отсутствии чувства товарищества.

Какая несправедливость!

Вся благородная душа Кости запротестовала.

Он был таким же хорошим товарищем, как и все они. И разве он забыл, что для него сделали товарищи в прошлом году, когда он ушиб себе руку? Они поддерживали его целый месяц и табаком, и хлебом, и водкой.

Разве он не настоящий сын одесского порта?!

Он сейчас докажет им. Он отдаст этот "клифт", все-все, что они потребуют, даже душу.

"А что ты будешь делать без "клифта"? -- спросил его лукавый голос. -- Ты ведь болен, а на дворе -- сырость. Сляжешь".

Но Костя, не слушая его, быстрым движением руки сорвал с себя шинель скомкал ее, швырнул в дикарей я крикнул:

-- Лови!

Несколько пар рук ловко, по собачьему, подхватили шинель и по чайной прошел гул одобрения:

-- Молодчина, Костя!

-- Ай, товарищ!

-- Браво!

На него теперь со всех сторон смотрели ласковыми и дружескими глазами.

Те, которые поймали шинель, смеялись от радости и бросились к дверям с веселыми возгласами:

-- Ай-да под обжорку.

Костя, оставшись в своих лохмотьях, сел на стол и счастливыми глазами обвел чайную. На душе его было необычайно легко.

Не прошло и десяти минут, как в чайную ввалились дикари, которым досталась его шинель. Они были навеселе. По красным лицам их видно было, что они "хватили" не малую толику.

У одного в кулаке были зажаты остатки денег.

-- Сколько осталось, Мишка? -- спросил его другой.

-- Полтора дуба (рубля).

-- 50 порций борща, стало быть!.. Каштан!

И скоро перед 30-ю дикарями стояли миски с горячим борщом и дикари пожирали с жадностью.

Костя смотрел на них и думал, что сегодняшний день -- самый лучший в его жизни.

-- А ты чего не ешь, товарищ? -- спросил его "Старая кадка".

-- Спасибо, -- ответил Костя с доброй улыбкой. -- Я ел уже.

-- Эх, Костя, Костя! -- воскликнул тот дрожащим голосом и посмотрел на него с восхищением.

Он хотел сказать многое. Но, вместо слов, он неожиданно швырнул ложку, упал с гулом локтями на стол, зарылся в них лохматой головой и зарыдал. И сквозь рыданья можно было расслышать лепет:

-- Вот это, товарищ!.. Настоящий!.. Лихорадка у него, больной!., а он последнего "клифта" не пожалел... отдал... Боже мо-о-ой! А-а-а!..

Сцена эта до глубины души потрясла Костю, и он покинул чайную.

На улице теперь было темно, и буйствовал ветер. Сверху изредка падали тяжёлые и холодные капли. Собирался дождь.

Завидя Костю, ветер набросился на него, как бешеная собака, растрепал его лохмотья и обнажил на правой ноге и боку тело. Но Костя ничего не замечал и не чувствовал. Радость наполняла каждую клеточку, и ему казалось, что он плывет по реке, освещенной ярким солнцем...

Но вот перед ним неожиданно выросла стена пакгауза.

Костя очнулся от своего забытья и оглянулся. Он находился на Практической гавани.

Гавань захлебывалась во мраке, и за исключением мигающих огоньков и тяжелых масс вагонов, угля и пакгаузов, ничего не было видно.

Вверху, высоко над портом, сиял бледными огнями город. Кругом было тихо и только из угольных складов доносилось сдавленное рычание цепного пса, скучающего по крови и мясу, глухой стук маневрирующего мимо эстакады паровоза и звон сигнального колокола с моря. Звон его, затерянный где-то в тумане, хватал за душу.

Очнувшись от забытья, Костя почувствовал, что ему нехорошо. Его знобило, какая-то тяжесть давила его мозг, глаза мутились.

"Эх, шинель бы теперь!" -- подумал он.

Вдруг полил дождь, Он сорвался, как дикий конь с привязи, и понесся с оглушительным топотом по набережной. Разбросанные по набережной бочки, листовое железо и котлы застонали.

Костя бросился по направлению к приюту, но тотчас же остановился. Он вспомнил, что у него -- ни копейки.

"Ничего не поделаешь, -- произнес он покорно. -- Придется и ныне устроиться на набережной... Но где?

В нескольких шагах от него растянулся брезент. Он прикрывал дубовые клепки.

Костя, не задумываясь, подошел к нему, юркнул под него и развалился на клепках.

Под брезентом было душно. Пахло смолой, испарением земли и влажным дубом...

Костя лежал не двигаясь, и ни одна мысль, ни одна дума не шевелились в его отяжелевшем мозгу.

Но вот он насторожился. Ему почудились пароходные гудки.

Он присел на клепках и откинул край брезента. Гудки почудились ему теперь явственнее.

Костя повернул лицо к морю и уставился мутными глазами в туман.

Огоньки береговых и судовых фонарей заплясали перед ним в бешеной пляске, у он увидал пробирающийся среди них знакомый "гринбот". Вот он! Он ныряет в волнах, как громадная зеленая рыба, и на борту его стоит, заложив руки в карманы, толстый "джон" -- капитан и жует табак, а вокруг него суетятся матросы-индусы, негры, мулаты и разматывают концы для ошвартовки.

В глазах у Кости вспыхнул радостный огонек. Он улыбнулся и протянул руки.

Наконец-то! Желанный "гринбот"! То-то будет радость в порту!..

Костя несколько минут смотрел на "гринбот", потом голова у него закружилась, и он с грохотом повалился на клепки...

Хотя эти гудки и "гринбот" были галлюцинацией слуха и зрения Кости, но в то время к Одессе, действительно, подходило английское судно. Оно огибало уже больше-фонтанский маяк и пробиралось сквозь туман, провожаемое свистом сирены.

Оно подходило все ближе и несло дикарям надежду и хлеб.

Ноченька, ночка темная, темная, осенняя, -- рассеивалась...


* * *


На следующее утро угольная гавань оглашалась радостными и веселыми криками:

-- Вира по малу! Майна-банда!

Угольщики, черные, как тараканы, копошились на палубе "гринбота" вокруг люков, в трюмах, где блестел, как солнце, искрился и переливался радугой кардиф, на сходнях и на набережной. В воздухе мелькали 6о-пудовые кадки, корзины лопаты и стоял смех и говор.

Кто-то звонким тенорком тянул из Маруси:


"Ветерочек веет, пароход гудит,

В Карантинной гавани "Ярославль" стоит"...


Яркое солнце полным светом освещало эту картину и лазурное море, над которым носились белыми стрелами и весело кувыркались чайки.

Проклятой туманной стены больше не было. Она пала, рассыпалась под натиском солнечных лучей, рассеялась, и кой-где еще, среди черепицы и клепок, на земле можно было видеть её жалкие остатки. Они цеплялись, хотели удержаться, но ноги дикарей, наводнивших пристань, топтали их.

Но среди дикарей, на празднике тепла и солнца не было Кости. Он лежал в больнице.

Его подобрали утром больным тифом...


----------------------------------------------------------


Первая публикация: журнал "Пробуждение" NoNo 14-15, 1913 г.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.