# Пронька

Лазарь Осипович Кармен

Лазарь Кармен


## Пронька


Клоун Икс, старый знакомый мой, покидал завтра наш город, и мы коротали последний вечер.

Номер, занимаемый им в лучшем отеле, был теплый, уютный, как каюта изнеженного лейтенанта на военном судне. На столе позванивал чистенький никелированный самовар, поблескивая сквозь решетку внизу рубинами угольков.

Нас было трое - я, он и жена его.

Мы много беседовали. Больше говорил он, и я охотно давал ему говорить, так как слушать этого человека, исколесившего Россию вдоль и поперек чуть не сто раз, забиравшегося к остякам и самоедам, много пережившего и перестрадавшего, было истое наслаждение.

- Тсс! - произнес он вдруг и прислушался.

Мы замолчали.

Теперь, когда в комнате сделалось тихо, мы услышали дикое завывание и шипение за окном.

- Неужели пурга? - спросил он и подошел к окну. - Так и есть!..

Я также подошел и взглянул через слегка заиндевелое стекло на улицу. Ветер кружил снег с невероятной силой, рвал вывески...

Клоун покачал головой и задумчиво проговорил:

- Помню, в такую погоду, тоже вечером, лет двадцать назад, я ехал степью на санях в Казань... Любопытная история была...

- Расскажите, пожалуйста.

- Можно... Помнишь, Анюта? - обратился он к жене, разливавшей чай.

- Еще бы!

Клоун развалился в качалке и стал рассказывать своим своеобразным языком, сильно морща лоб, припоминая давно забытое и тихо покачиваясь.

- История эта вот какая. Ехал я, как давеча докладывал вашему превосходительству, пардон, высокопревосходительству, в Казань на санях всей своей колонией. Впереди на мужицких санях - клетки со свиньями, козлом, крысами и прочими тому подобными артистами.

Впереди, значит, они, а позади мы с Анютой.

Перед тем как двинуться, я дал ямщикам пятерку на чай, чтобы гнали шибче. Нам, видите ли, надо было поспеть к сроку. Я был приглашен к Никитину. Слышали? Цирк есть такой! Ну-с!.. Дзинь, дзинь, дзинь. Едем.

Проехали этак верст десять и умаялись. Захотелось согреться, отдохнуть и подзакусить.

Как раз случись деревенька - маленькая такая, забытая. Из снега, как крест почернелый, торчит обгорелая полешка.

Мы - туда и прямо в первую избу.

Ну, и хоромы же, доложу вам.

Потолок валится, печь валится, стена валится - все вкривь, вкось! Духота, вонь!

Трешницу за яиц и цыпленка предлагаю.

"Уж не прогневайся, сокол, - говорит хозяин, больной и обшарпанный мужичонка, похожий больше на индуса из Бомбея или Калькутты... - Он слез с печи. - Не то что цыплят у нас в заводе нет, но и собак. Да и какая тварь тут держаться будет, коли ни кола у нас, ни двора. Кору и лебеду трескаем".

Я подивился этой нищете и думаю: "Неужели это наяву, а не во сне?"

Протер глаза. Нет, наяву! Так вот она, наша деревня!

Обратил я потом свое просвещенное внимание на бабу.

Сидит она в углу, сердечная, как воск желтая, накрывшись порванной косынкой, вся скрючившись, точно сама нужда оседлала ее, толкает зыбку, подвешенную к потолку, и тихо-тихо напевает, как у Островского, в "Сне воеводы": "Спи, усни, хрестьянский сын!.."

Голос у нее глухой, с надрывом.

Поет - и нуль внимания на нас, как будто никого в комнате. А за стеной гудит, рвет и мечет, и изба ходит. "Ходит изба, ходит печь!.."

Подхожу к бабе и спрашиваю:

"Твой ребенок?"

Поднимает лицо, вскидывает мутные глаза и кивает головой.

"Мальчик?"

"Мальчик", - отвечает чуть слышно.

Тяжело ей, видно, говорить.

"А как звать?"

"Пронькой".

Я запахнул шубу и нагнулся к зыбке. И предо мной, как в вогнутой раме, на куче тряпья предстал уродец с большим острым животом на тоненьких, как спички, ножках, с зеленым квадратным лицом и темными, широко открытыми, немигающими глазами. Не глаза, а два придорожных оврага.

Уродец сосал что-то черное.

Я потянулся к этому черному и вижу - тряпка, простой обрывок не то войлока, не то нижней юбки.

Недурное питание! Как вы находите?!

Я снова глянул на лежащего предо мной "хрестьянского сына", на этого Проньку, и подумал, что оставить его здесь так, в этом холодиле, среди этого ужаса и нищеты, нельзя. Было бы страшным преступлением.

В город его, в город!

Окружить попечением, уходом и поставить его на ноги!

Желание вырвать хотя бы одного из сотен тысяч таких, как он, Пронек, гибнущих в глухой степи под свист и похоронный напев вьюги, дать ему соки, жизнь захватило меня всего, и я обратился почти с мольбой к бабе:

"Слушай, как тебя!.."

"Агафья".

"Вот что, Агафьюшка! Отдай-ка мне твоего Проньку. Человек я не злой и худа тебе не желаю. Я увезу его в город, в Казань, и, как за родным, смотреть буду, поить, кормить! Захочешь потом повидать его, напиши. Вышлю на дорогу туда и назад деньги. Живи у меня, сколько хочешь. Если здесь оставить его, помрет ведь. Ты как?!"

"Я как?! Да я в ноги тебе поклонюсь! - просияла баба. И откуда в ней голос взялся? - Хоша ты и барин, а душа у тебя, вижу, простая. Верно говоришь, помрет здесь. Возьми его. Богу молить за тебя будем".

"Я тебе еще десять рублей оставлю".

Несчастная в ноги. То же и муж.

Оставил я, значит, им денег, адрес - и гайда!..

Опять мы на санях...

Дзинь, дзинь, дзинь! Шире дорогу! Проньку везем!

Завернули мы его хорошенько в два одеяла и в рот бублик маковый сунули.

"Ну, как себя, сын хрестьянский, чувствуешь?" - спрашиваю его.

A он в ответ - чмок-чмок, y-y, му-у! Знай только бублик посасывает.

- Смешно было! - вставила, выглянув из-за самовара, Анна Игнатьевна и улыбнулась.

- "Эх, - говорю я, - Анюта! Дал бы бог довезти его живым до Казани. А там живо на ноги поставим".

Дзинь, дзинь, дзинь!..

Лесок...

Еще один лесок...

Овраг...

Другой, третий.

А вот и Казань!

Тпруу! Приехали...

Залезаем в номер. Днем это было.

Перво-наперво кладу я своего Проньку на кушетку и номерного в шею.

"Доктора мне. Да что одного! Валяй двоих, троих!"

Явились.

Показываю им Проньку и говорю:

"Нельзя ли этого индивидуума поставить на ноги?"

Посмотрели они на него внимательно, ощупали со всех сторон и спрашивают:

"Простите. Это сын ваш?"

"Нет!" - И рассказываю им всю историю.

Один, лысый такой, в золотых очках, профессор, надавил ему большим пальцем живот и говорит:

"Ну, чем не барабан! Это он у него, должно быть, от коры вздулся".

"Да-с, - говорит другой. - Расеюшка..."

А третий:

"Продемонстрировать бы его в Германии... То-то бы удивились..."

"Так как же, - спрашиваю, - можно как-нибудь его того? Очень хотелось бы, чтобы он жил".

Пожимают плечами.

"А вы попробуйте, - сказал один, - молока давать ему и бульону..."

Я послушался.

В цирк не хожу, контракт нарушил. Все с Пронькой своим вожусь.

Пичкаю его молоком, бульонами, окружаю игрушками.

Запятайка моя - у меня дворняжка была ученая, математик, умножения и вычисления почище гимназиста делала, - ревновать даже стала к нему. Лает на него, рычит...

Пронька ел, пил, впрочем, всего понемножку, вяло. Да и пользы на грош.

Он оставался все тем же зеленым, скучным и смотрел на меня равнодушно своими большими, темными, немигающими глазами.

Раз только удалось мне вызвать на лице его улыбку, когда петухом над ним заорал и захлопал руками.

Родное услышал.

Три дня возился я с ним.

На четвертый он повернулся ко мне боком, как бы махнул на меня, затейника-барина, рукой: "Не с того, дескать, конца начал", и уснул с оловянным петушком в руке на веки вечные...

- Ну и ревел же я над ним! Как дура какая! - закончил он...

Самовар допевал на столе свою песенку.

За окном металась вьюга...

Клоун Икс, старый знакомый мой, покидал завтра наш город, и мы коротали последний вечер.

Номер, занимаемый им в лучшем отеле, был теплый, уютный, как каюта изнеженного лейтенанта на военном судне. На столе позванивал чистенький никелированный самовар, поблескивая сквозь решетку внизу рубинами угольков.

Нас было трое - я, он и жена его.

Мы много беседовали. Больше говорил он, и я охотно давал ему говорить, так как слушать этого человека, исколесившего Россию вдоль и поперек чуть не сто раз, забиравшегося к остякам и самоедам, много пережившего и перестрадавшего, было истое наслаждение.

- Тсс! - произнес он вдруг и прислушался.

Мы замолчали.

Теперь, когда в комнате сделалось тихо, мы услышали дикое завывание и шипение за окном.

- Неужели пурга? - спросил он и подошел к окну. - Так и есть!..

Я также подошел и взглянул через слегка заиндевелое стекло на улицу. Ветер кружил снег с невероятной силой, рвал вывески...

Клоун покачал головой и задумчиво проговорил:

- Помню, в такую погоду, тоже вечером, лет двадцать назад, я ехал степью на санях в Казань... Любопытная история была...

- Расскажите, пожалуйста.

- Можно... Помнишь, Анюта? - обратился он к жене, разливавшей чай.

- Еще бы!

Клоун развалился в качалке и стал рассказывать своим своеобразным языком, сильно морща лоб, припоминая давно забытое и тихо покачиваясь.

- История эта вот какая. Ехал я, как давеча докладывал вашему превосходительству, пардон, высокопревосходительству, в Казань на санях всей своей колонией. Впереди на мужицких санях - клетки со свиньями, козлом, крысами и прочими тому подобными артистами.

Впереди, значит, они, а позади мы с Анютой.

Перед тем как двинуться, я дал ямщикам пятерку на чай, чтобы гнали шибче. Нам, видите ли, надо было поспеть к сроку. Я был приглашен к Никитину. Слышали? Цирк есть такой! Ну-с!.. Дзинь, дзинь, дзинь. Едем.

Проехали этак верст десять и умаялись. Захотелось согреться, отдохнуть и подзакусить.

Как раз случись деревенька - маленькая такая, забытая. Из снега, как крест почернелый, торчит обгорелая полешка.

Мы - туда и прямо в первую избу.

Ну, и хоромы же, доложу вам.

Потолок валится, печь валится, стена валится - все вкривь, вкось! Духота, вонь!

Трешницу за яиц и цыпленка предлагаю.

"Уж не прогневайся, сокол, - говорит хозяин, больной и обшарпанный мужичонка, похожий больше на индуса из Бомбея или Калькутты... - Он слез с печи. - Не то что цыплят у нас в заводе нет, но и собак. Да и какая тварь тут держаться будет, коли ни кола у нас, ни двора. Кору и лебеду трескаем".

Я подивился этой нищете и думаю: "Неужели это наяву, а не во сне?"

Протер глаза. Нет, наяву! Так вот она, наша деревня!

Обратил я потом свое просвещенное внимание на бабу.

Сидит она в углу, сердечная, как воск желтая, накрывшись порванной косынкой, вся скрючившись, точно сама нужда оседлала ее, толкает зыбку, подвешенную к потолку, и тихо-тихо напевает, как у Островского, в "Сне воеводы": "Спи, усни, хрестьянский сын!.."

Голос у нее глухой, с надрывом.

Поет - и нуль внимания на нас, как будто никого в комнате. А за стеной гудит, рвет и мечет, и изба ходит. "Ходит изба, ходит печь!.."

Подхожу к бабе и спрашиваю:

"Твой ребенок?"

Поднимает лицо, вскидывает мутные глаза и кивает головой.

"Мальчик?"

"Мальчик", - отвечает чуть слышно.

Тяжело ей, видно, говорить.

"А как звать?"

"Пронькой".

Я запахнул шубу и нагнулся к зыбке. И предо мной, как в вогнутой раме, на куче тряпья предстал уродец с большим острым животом на тоненьких, как спички, ножках, с зеленым квадратным лицом и темными, широко открытыми, немигающими глазами. Не глаза, а два придорожных оврага.

Уродец сосал что-то черное.

Я потянулся к этому черному и вижу - тряпка, простой обрывок не то войлока, не то нижней юбки.

Недурное питание! Как вы находите?!

Я снова глянул на лежащего предо мной "хрестьянского сына", на этого Проньку, и подумал, что оставить его здесь так, в этом холодиле, среди этого ужаса и нищеты, нельзя. Было бы страшным преступлением.

В город его, в город!

Окружить попечением, уходом и поставить его на ноги!

Желание вырвать хотя бы одного из сотен тысяч таких, как он, Пронек, гибнущих в глухой степи под свист и похоронный напев вьюги, дать ему соки, жизнь захватило меня всего, и я обратился почти с мольбой к бабе:

"Слушай, как тебя!.."

"Агафья".

"Вот что, Агафьюшка! Отдай-ка мне твоего Проньку. Человек я не злой и худа тебе не желаю. Я увезу его в город, в Казань, и, как за родным, смотреть буду, поить, кормить! Захочешь потом повидать его, напиши. Вышлю на дорогу туда и назад деньги. Живи у меня, сколько хочешь. Если здесь оставить его, помрет ведь. Ты как?!"

"Я как?! Да я в ноги тебе поклонюсь! - просияла баба. И откуда в ней голос взялся? - Хоша ты и барин, а душа у тебя, вижу, простая. Верно говоришь, помрет здесь. Возьми его. Богу молить за тебя будем".

"Я тебе еще десять рублей оставлю".

Несчастная в ноги. То же и муж.

Оставил я, значит, им денег, адрес - и гайда!..

Опять мы на санях...

Дзинь, дзинь, дзинь! Шире дорогу! Проньку везем!

Завернули мы его хорошенько в два одеяла и в рот бублик маковый сунули.

"Ну, как себя, сын хрестьянский, чувствуешь?" - спрашиваю его.

A он в ответ - чмок-чмок, y-y, му-у! Знай только бублик посасывает.

- Смешно было! - вставила, выглянув из-за самовара, Анна Игнатьевна и улыбнулась.

- "Эх, - говорю я, - Анюта! Дал бы бог довезти его живым до Казани. А там живо на ноги поставим".

Дзинь, дзинь, дзинь!..

Лесок...

Еще один лесок...

Овраг...

Другой, третий.

А вот и Казань!

Тпруу! Приехали...

Залезаем в номер. Днем это было.

Перво-наперво кладу я своего Проньку на кушетку и номерного в шею.

"Доктора мне. Да что одного! Валяй двоих, троих!"

Явились.

Показываю им Проньку и говорю:

"Нельзя ли этого индивидуума поставить на ноги?"

Посмотрели они на него внимательно, ощупали со всех сторон и спрашивают:

"Простите. Это сын ваш?"

"Нет!" - И рассказываю им всю историю.

Один, лысый такой, в золотых очках, профессор, надавил ему большим пальцем живот и говорит:

"Ну, чем не барабан! Это он у него, должно быть, от коры вздулся".

"Да-с, - говорит другой. - Расеюшка..."

А третий:

"Продемонстрировать бы его в Германии... То-то бы удивились..."

"Так как же, - спрашиваю, - можно как-нибудь его того? Очень хотелось бы, чтобы он жил".

Пожимают плечами.

"А вы попробуйте, - сказал один, - молока давать ему и бульону..."

Я послушался.

В цирк не хожу, контракт нарушил. Все с Пронькой своим вожусь.

Пичкаю его молоком, бульонами, окружаю игрушками.

Запятайка моя - у меня дворняжка была ученая, математик, умножения и вычисления почище гимназиста делала, - ревновать даже стала к нему. Лает на него, рычит...

Пронька ел, пил, впрочем, всего понемножку, вяло. Да и пользы на грош.

Он оставался все тем же зеленым, скучным и смотрел на меня равнодушно своими большими, темными, немигающими глазами.

Раз только удалось мне вызвать на лице его улыбку, когда петухом над ним заорал и захлопал руками.

Родное услышал.

Три дня возился я с ним.

На четвертый он повернулся ко мне боком, как бы махнул на меня, затейника-барина, рукой: "Не с того, дескать, конца начал", и уснул с оловянным петушком в руке на веки вечные...

- Ну и ревел же я над ним! Как дура какая! - закончил он...

Самовар допевал на столе свою песенку.

За окном металась вьюга...

Клоун Икс, старый знакомый мой, покидал завтра наш город, и мы коротали последний вечер.

Номер, занимаемый им в лучшем отеле, был теплый, уютный, как каюта изнеженного лейтенанта на военном судне. На столе позванивал чистенький никелированный самовар, поблескивая сквозь решетку внизу рубинами угольков.


Источник текста: Л. Кармен "Рассказы", М: Художественная литература, 1977.

OCR Busya, 15.09.2008.