# Иван Иванович

Николай Алексеевич Карпов

Из русско-японской войны.

## Николай Карпов


## Иван Иванович


Из русско-японской войны


У него было длинное, неудобопроизносимое китайское имя, но, когда он появился в отряде в качестве переводчика, все, от начальника дивизии до вестовых, стали почему-то называть его Иваном Ивановичем. Маленький, смуглолицый и юркий, он сразу сумел сделаться нужным человеком и с редким бескорыстием, столь мало свойственным китайцам, оказывал штабу дивизии массу важных услуг. Беззаветно преданный русским, он почти всегда недружелюбно относился к своим соотечественникам, и когда в штаб приводили для допроса китайцев, подозреваемых в шпионстве или в принадлежности к хунхузским шайкам, он как-то с одного взгляда определял степень их благонадежности.

-- Холосы манза!.. Ничего дулного делай нет!.. -- шептал он допрашивающему офицеру, внимательно осматривая подозреваемых своими маленькими, живыми, раскосыми глазками.

-- Шибко дулной есть!.. Нехолосо! Пу шанго! Хунхуза есть! -- блестя глазами, сердито выкрикивал он в другой раз, по каким-то, ему одному понятным, признакам различая хунхузов. Ему сначала не хотели верить, но впоследствии все его подозрения оказывались основательными.

Званием переводчика он гордился необыкновенно. Если кто-нибудь из вновь прибывших в штаб осмеливался крикнуть ему: "Эй, ходя!" -- он сердито взглядывал на этого человека, с достоинством бросал ему: "Моя нет ходя... Моя пелеводчик есть!" -- и спокойно поворачивался к нему спиной. Заветной мечтой его была мечта о медали, которую он думал получить за свои услуги, намекая при каждом удобном случае о ней начальнику дивизии. Медаль ему была обещана, а в ожидании ее он получал грошовое жалованье и был бесконечно доволен своей судьбой. Но месяца через два появление в штабе второго переводчика смутило его простую душу, и его счастливому существованию пришел конец. Этот второй переводчик, Чун, был прямою противоположностью суетливому Ивану Ивановичу. Высокий, широкоплечий, всегда сумрачный, он смотрел на всех исподлобья, волком. В свободное время, когда Иван Иванович весело болтал с офицерами и солдатами, Чун молча сидел на корточках у порога фанзы и смотрел куда-то вдаль. Впрочем, обязанности переводчика он исполнял добросовестно, методически переводил фразу за фразой, часто переспрашивал, тогда как Иван Иванович часто горячился, пересыпал русскую речь китайскими фразами и проглатывал слова. Потом ли, что Чун лучше его объяснялся по-русски, или, просто, почувствовав к нему антипатию с первого взгляда, Иван Иванович всеми силами своей души возненавидел его.

-- Шибко нехолосый!.. Пу шанго! Нехолосый манза есть! -- качая головой, говорил он русским.

-- Хунхуз? -- смеялись в штабе.

-- Хунхуз нет... Нехолосый, шибко нехолосый манза есть! -- твердил он. Но ему, разумеется, не верили.

-- Это ты, Иван Иванович, из зависти плетешь про него всякий вздор! Конкуренции опасаешься! -- со смехом говорили ему. Он сердито взглядывал на говорившего и, задумчиво покачивая головой, уходил прочь. Открыто своей вражды он не проявлял ничем, но не сводил горящих ненавистью глаз с Чуна и зорко следил за ним.

А Чун, словно не замечая его взглядов, не обращал на него ни малейшего внимания и совершенно его игнорировал. И это равнодушие приводило кроткого Ивана Ивановича в дикое бешенство.

Однажды, через месяц после появления Чуна, Иван Иванович с таинственным видом подошел к большой, просторной фанзе, которую занимал начальник дивизии, и заглянул в окно. В китайской деревушке, где в то время помещался штаб, все уже давно спали, но в окне генерала светился огонь. Не обращая внимания на грозный окрик часового, Иван Иванович проскользнул в двери фанзы и остановился, прислушиваясь и зорко оглядываясь по сторонам.

-- Стой! Что надо? -- угрожающе двинулся к нему часовой.

-- Моя нужно больсой капитана... Моя секлет есть... -- зашикал и зашептал переводчик. Часовой пытался оттеснить его от фанзы, но в дверях ее показалась фигура офицера, адъютанта генерала.

-- Кто там? Это ты, Иван Иванович? Что случилось? -- спросил он.

-- Моя нада больсой капитана... Больсой секлет есть!.. -- повторил китаец.

Адъютант исчез за дверью и скоро появился снова.

-- Ну, входи, -- сказал он, -- да смотри, если по пустякам беспокоишь генерала, -- он тебе задаст! Тогда прощай твоя медаль!

Иван Иванович молча последовал за ним. Высокий, моложавый генерал с суровым, опушенным рыжеватыми бакенбардами, лицом сидел за простым некрашеным столом, на котором была разложена карта, освещенная двумя стоявшими по краям ее свечами в высоких медных подсвечниках. Генерал, по-видимому, не собирался еще спать, походная кровать была не приготовлена, на столе около карты стоял стакан с жидким чаем, а на канах были разложены бумаги, которые он просматривал. Услышав шаги входящего переводчика, генерал повернулся к нему и вопросительно взглянул на него своими холодными, голубыми глазами. Тогда Иван Иванович быстро заговорил, по обыкновению пересыпая свою речь китайскими фразами, глотая слова и отчаянно жестикулируя. Из его горячей тирады, длившейся добрых четверть часа, генерал с трудом мог понять, что Иван Иванович обвиняет Чуна в сношениях с неприятельскими шпионами и предлагает поймать его на месте преступления именно сейчас; что он с первых дней его службы подозревал его, но лишь недавно убедился в его измене, -- проследив его, и теперь представляется возможным поймать его с поличным.

-- Моя -- пелеводчик, Чун есть японьски шипион! -- ударяя себя в грудь, закончил он свою речь.

-- Как же ты его собираешься поймать? -- недоверчиво смотря на него, спросил генерал.

-- Моя бери солдат, ходи фанза. Недалеко есть... Японьски приходи, Чун приходи... Солдата лови-лови их... -- пояснил Иван Иванович.

-- Вот так история! Капитан, прикажите сотнику Ченыкаеву взять десяток казаков. Разумеется, они пойдут пешком. Их поведет переводчик ловить шпионов... -- обратился генерал к адъютанту.

-- Слушаю, ваше превосходительство!

Адъютант вышел, но Иван Иванович продолжал стоять у порога, переминаясь с ноги на ногу. Он, по-видимому, хотел еще что-то сказать, но не мог решиться.

-- Что там еще? -- взглянул на него генерал.

-- Моя лови-лови шипион, твоя моя медаль давай будет? -- тихо спросил китаец.

-- Будет тебе медаль, будь спокоен... -- добродушно усмехнулся генерал и склонил голову над картой. Иван Иванович низко поклонился и вышел. К фанзе уже подходили темные фигуры казаков, впереди шел адъютант с низеньким, плотным казачьим офицером и на ходу объяснял ему, что от него требовалось.

-- Моя лови-лови шипион, больсой капитана моя медаль давай! -- шепнул адъютанту торжествующий Иван Иванович и зашагал во главе маленького отряда рядом с сотником. Миновав ряд темных фанз, отряд вышел из деревушки и пошел по сжатому полю чумизы. На небе не было ни звездочки, в темноте маньчжурской ночи нельзя было ничего рассмотреть в двух шагах, казаки по временам спотыкались, звякая оружием и чертыхаясь, но Иван Иванович уверенно шагал впереди, словно его глаза обладали кошачьей способностью видеть в темноте. Он сердито шикал на казаков, когда в ночной тишине звякали ножны их шашек и тихо шептал сотнику:

-- Близко фанза есть... Пустой фанза... Моя ходи смотри, твоя жди...

Наконец, он сделал знак остановиться и, вытянув шею, стал всматриваться в темноту. Сотник еле мог различить темную массу фанзы, одиноко стоявшей довольно далеко от деревушки, и вспомнил, что эту фанзу он видел накануне, возвращаясь с разведки. Она была давно покинута своими хозяевами, бежавшими от ужасов войны, но осталась в целости, и только два узких оконца ее не были закрыты ни стеклом, ни промасленной бумагой, которой обычно заклеивались окна бедных поселян. Казаки прилегли к земле и затаили дыхание, сотник привстал на одно колено, а Иван Иванович пополз к фанзе и исчез в темноте. С замирающим от волнения сердцем сотник, сжимая в руке рукоять револьвера, всматривался в неясные очертания фанзы, и ему показалось, что в ее окнах виден слабый, желтоватый свет.

-- Смотри, ребята, живьем бери, ни рубить, ни стрелять не смей! -- шепнул он казакам. Напряженное ожидание будоражило воображение, в темноте вокруг задвигались какие-то неясные, темные фигуры и сотник еле сдерживал в себе потребность вскочить, двигаться, ощутить явную опасность, менее страшную, чем скрытая в ночной темноте. У него мелькнула даже мысль, что переводчик -- изменник и завлек нарочно маленький отряд дальше от своих, но из темноты вынырнула фигура Ивана Ивановича.

-- Моя видал фанза японьски... Потом моя видал -- приходи Чун... Твоя лови-лови надо, -- зашептал он, наклоняясь к сотнику. Казаки, стараясь не звенеть оружием, двинулись за переводчиком к фанзе и окружили ее.

Сотник нащупал дверь, распахнул ее и вошел, а за ним последовал переводчик и казаки. В слабом свете сальной свечи, стоявшей на канах, к окнам метнулись фигуры двух китайцев и по стенам закачались их уродливые тени. Видя, что отступление отрезано, они полными дикого ужаса глазами смотрели на казаков. Один из них был молодой небольшого роста китаец с лишенным растительности, лоснящимся от жира лицом, другой был Чун. Иван Иванович бросился вперед, схватил незнакомого китайца за косу, дернул -- и коса вместе с круглой шапочкой полетела на пол.

-- Бери их, ребята! -- скомандовал сотник.

Неожиданно лишившийся косы, китаец выхватил из-за пазухи нож и смахнул быстрым движением с кан свечу. Фанза погрузилась в темноту. Сотник растерянно стоял с револьвером в руке, а вокруг него в темноте слышался шум отчаянной борьбы, яростное пыхтенье, топот ног, проклятия казаков и крики боли. Еле не сбитый с ног, он бросил бесполезный револьвер и, окончательно оправившись от неожиданности, вытащил из кармана коробку спичек,

-- Огня! Здесь он! Руку укусил, проклятый! Ах, ты, дьявол! Врешь, не уйдешь! -- слышались восклицания казаков. Чиркнув спичкой, сотник увидел, как два казака боролись с отчаянно вырывавшимся из их рук шпионом, Иван Иванович ползал по полу, хватая шпиона за ноги, а остальные казаки бестолково вертелись вокруг них, хватая друг друга. У стены неподвижно стоял Чун и прислушивался к шуму борьбы, с бесстрастием фаталиста, ожидая своей участи.

-- Здесь свечка, ваше благородие! -- сказал, поднимаясь с сконфуженным видом, сбитый борющимися на пол казак. Чиркая спичками, сотник зажег свечу, но борьба была кончена. Понявший бесполезность сопротивления, шпион дал себя связать, злобно посматривая на казаков...

-- Моя умилай, капитана! -- услышал сотник слабый голос переводчика, продолжавшего лежать на полу, и со свечой наклонился к нему. Вся грудь Ивана Ивановича была залита кровью, стекавшей с его синей курмы на пол, рядом валялся окровавленный нож.

-- Моя лови его, он меня бей... -- продолжал жалобным тоном раненый, -- моя падай, хватай его ноги...

-- Ежели бы не он, этот удрал бы, ваше благородие, -- вмешался один из казаков, -- здоровый черт, даром, что маленький. В темноте его бы и не взять, да Иван Иванович подсобил...

Сотник приказал перенести осторожно раненого на каны.

-- Твоя ищи его... Бумага мало-мало есть... -- снова заговорил Иван Иванович.

-- И то правда, ребята! -- спохватился сотник. -- Обыщите их, а то выронят где-нибудь нужные бумаги, потом -- пиши пропало! Хитрый народец!

Казаки принялись обшаривать шпионов. У Чуна не нашли ничего, зато в складках японца оказались наспех сделанные чертежи и другие бумаги.

-- Моя умилай, капитана! -- проговорил Иван Иванович, -- моя надо глоб клади!

-- Поживешь еще, нас переживешь! -- пробовал пошутить сотник, понимавший, что рана смертельна.

-- Моя знай -- моя умилай! -- упрямо повторил раненый.

-- Ну, если умрешь, -- хороший гроб сделаем. Самый лучший! -- утешали его казаки.

-- Холосо! -- счастливо улыбнулся умирающий. -- А Чун кантлами будет?

-- Непременно! Без разговоров -- завтра же голову долой! -- сказал сотник.

Иван Иванович с облегчением вздохнул и закрыл глаза.


----------------------------------------------------


Источник текста: журнал "Пробуждение" No 5, 1915 г.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.