# Чудо

Иван Михайлович Касаткин

Иван Касаткин


Чудо


Советский рассказ 20--30-х годов / Сост. и ком. Г. П. Турчиной и И. Д. Успенской

М., "Правда", 1987


Село наше, прямо сказать,-- глухое село. От чугунки чуть ли не сто верст. В слякотную пору ты к нам лучше не суйся: ни пройти ни проехать. Есть у нас лесной волок верст на пятнадцать. Дорожка, скажу, мое почтенье! Прошлой осенью тронулся я по великой нужде в уезд на базар -- ну, волком и взвыл... Чтоб не соврать, каждую версту бранью выложил, что твоим булыжником.

Окаянная сторонка!

Так вот и живем. Народ у нас ко всему привычный. Есть старики суровых лет, а окромя своего поля да леса и свету не видывали. Такого ты и оглоблей не прошибешь, ежели насчет чего иного прочего толковать с ним. Которые помоложе, те, конечно, уже на другой колодке плетены. К примеру сказать, в особливой избе открыли читальню, как раз насупротив церкви. Раньше-то, бывало, сказки да побасенки, а нынче и в книжку носом торкаются. Борода у иного -- что твой веник, а он по книжке про свеклу гудит, а то про заморские страны, чего у нас и не слыхивано. Да чего, нынче уже про сыроварню толкуют. И надоумил-то хоть бы кто путный, а то Панфишка, пастушонок, безродный парень, неизвестно чей и откуда; наняли нынче из милости, а он, стервец, под кустами книжки читает.

А что касаемо чуда, то это верно: вышло у нас такое чудо, хитрее не придумаешь, хоть умри. И заметь, ежели рассуждать по нашей дурости, вышло оно вроде как бы от креста да от самовара -- больше ни от чего.

А вышло это так.

На самое, значит, рождество приезжает к нам Василий Курочкин, столяра Дементия сын. Ладно. Глядим, волокет из саней узелки разные, то да се. Долетал слушок: парень на лесопильном заводе орудует за машиниста. Оно и видно: одежка на нем честь честью, глядит не пентюхом, со всеми за ручку поздоровался, спросы да расспросы, жительством нашим интересуется, папиросками угостил. Покалякали мы -- и разошлись.

Дело было утром, как раз обедня шла. А у нас такая манера завелась: сойдутся люди будто к обедне, а сами больше в читальне околачиваются. Сидим, значит, в читальне и видим из окошка: Курочкин Василий по улице идет. Ладно. Идет-то идет, а сам голову все чтой-то на колокольню задирает. Колокольня у нас, правду сказать, на удивленье высокая, видная на десятки верст. Мы из окошек тоже выпучились, тоже давай на колокольню глядеть: чего-де там он высмотрел? Некоторые даже на крыльцо вышли и кличут:

-- Василь Дементич, чего там? Аль галка?

-- Нет,-- говорит,-- я насчет креста любопытство имею.

-- А что он, крест-то?.. Аль неправильный?

-- Крест,-- говорит,-- правильный. А не хотите ли,-- говорит,-- я вам чудо устрою? Дайте-ка мне сажень...

Представили ему сажень. И давай он этой саженью землю мерять от колокольни до читальни. Он меряет, а мы гурьбой за ним, как бараны. Промерял, кинул глазом по верхам.

-- Выйдет,-- говорит.

-- Чего выйдет-то? -- пытаем его.

-- А вот,-- говорит,-- от этого самого креста и выйдет чудо.

-- Какое такое чудо? -- опять мы к нему.

-- Не скажу,-- говорит,-- до срока. Сами увидите... Желаете?

-- Коли не желать! -- мы ему.-- Давай, навастривай!

Тогда он встал около читальни, еще раз по верхам глянул, будто в сенокосную пору тучу высматривал, стукнул концом сажени в землю и говорит:

-- Ройте вот тут яму поглыбже, чтоб до самой воды.

Наши ребята живо явились с ломом, с лопатами. Разгребли снег, потюкали-потюкали: земля мерзлая, не дается. Притащили на то место дров, кострище развели, того и гляди село спалят... Отошла земля. Ребята почали рыть и рыть. А другие тем разом, глядим, ладят на конек избы предлинную жердину. Василий же со жгутиком проволоки, глядим, лезет прямо на колокольню. Ждать-пождать, а он, как скворец, высовывается из слухового оконца в самой главе и ручкой этак нам почтенье шлет... Каким-то манером подладился он там под самый что ни на есть крест. Мать евоная внизу чуть не со слезами руками плещет: сверзится-де парень, костей не соберешь! Тут и обедня как раз отошла, из церкви повысыпало старичье, народу собралось уйма. Задираем голозы и ахаем.

-- Готово! -- кричит он с колокольни и шапкой нам машет.

Спустился оттуда козырем, с глаз веселый, в зубах папироска, с девками пошутил и давай облаживать ту жердину на коньке избы. Расснастил ее -- и ну тянуть проволоку с колокольни на самую эту жердь. Натянул -- струна струной. А кончик проволоки через окошко в избу владил.

Ладно. Теперь он идет прямо к яме, глянул в нее, землю этак на ладонях потер и кричит ребятам:

-- Довольно рыть! Жижа пошла. Вылазьте!

И требует: нет ли, дескать, у кого бросовой медной посудины либо чего луженого. Туда-сюда, нашлось и это. Есть у нас житель, Гусак ему прозванье, при старом режиме постоялый двор держал. Видя такое происшествие, распалился и он. Глядим, тащит старинный ведерный самовар, бока мятые, весь в дырах, а трубы давно и званья нет.

-- На! -- говорит.-- На такое дело не жаль. За общественное дело,-- говорит,-- я, может, душу выложу, а не токмо! -- и даже шапкой об землю шваркнул.

Ладно. Василий разворачивает разные струменты и зажигает этакую лампочку с медным носом. Зашипела эта лампочка, как змея, как гусыня на яйцах, так бока самовару и лижет. Опаял Василий самовар проволокой, вынес его на улицу, поднял выше головы и кричит народу:

-- Примечайте: в небесах крест, а здесь самовар, и ничего больше! А теперь мы его, самовар этот, похороним в землю... Закапывай, ребята!

-- Позови хоть попа,-- шутим мы,-- да Ярилыча, дьячка, пусть панихидку пропоют, а то, мол, толку не будет.

Всадили самовар в яму и давай заваливать. Зарыли, землю начисто сровняли, даже снежком припорошили, будто ничего и не было. А проволоку, что поверх земли вышла, Васяга опять-таки через окошко в избу владил.

Народу в читальню набралось -- кулаком не пропихнешь! Ладно. Василий разворачирает из газетины не ахти большой этакий ящичек, кажет его нам со всех сторон.

-- Вот,-- говорит,-- из этой самой штуки и выйдет вам чудо. Дело даже совсем не хитрое. Кончик вот этой проволоки, что от креста, зажмем вот сюда, а от самовара -- сюда... Вот и готово!

Глядим, надевает парень себе на голову этакую вроде как уздечку, а на ней две светлые штучки, как раз к ушам пришлись. И давай он с ящичком возиться: туда верть, сюда верть, какой-то иголочкой потычет, уздечку на голове поправит... Выложил перед собою часы. На потолок глянет, на часики посмотрит... Ах, мать честная! Времечко идет, мы аж вспотели, а чуда -- никакого! Василий даже переносье сморщил, по глазам видим: не лотошит у парня.

Я так и не дождался, ушел домой, похлебал щей со свининой, залез на полати. Только было завел, по праздничному способу, глаза в дрему, прибежали ребята: тятька, иди-де, там человечий голос высказывает про всячину!

Понесся я туда. Народу у читальни -- ступа ступой. Еле в избу продрался. Василий в толпе -- как идол, рожа сияет, только одно просит: не напирать и не шуметь.

Выждал и я черед, сунулся головой в ту уздечку -- да так глаза и выворотил... Самый что ни есть человеческий голос явственно выкликает, Кострома, дескать, Кострома... и случилось-де там то-то и то-то. Саратов, например, Калуга... А то, нет-нет да и хватит вдруг про заграницу. Ах ты, батюшки мои! Зачнет вдруг имена перекликать: Василий, Ольга, Семен... Даже мое имя кликнул: Харитон, говорит, Харитон... Фу, чтоб ты издохла!

Дерут у меня с головы эту штуку-то, всякому лестно послушать, а я не даюсь, вцепился обеими руками, дальше слушаю. А голос-то и говорит: конец, конец, до свиданья, товарищи! И -- как в воду канул... Молчок! Мужики, которые еще не слышали, допытываются у меня, а я чисто очумелый. Вышел на улицу. В чем тут сила? Подошел к тому месту, где самовар зарыли, и даже плюнул в то место...

Василий из избы вывернулся, я к нему: скажи на милость, в чем тут действие происходит? Можно ли, говорю, понять это, например, мозгами? Ведь это что такое? Ведь это, брат ты мой, к примеру ежели, почище, чем во сне!

А Василий глянул на часики, чокнул крышкой и убежал домой.

Поглядел я этак в небо, затылок почесал, вошел в читальню и давай с народом тот ящичек вертеть да разглядывать. Нет ничего примечательного -- так себе, пустяковина, на вес фунта не потянет. Мы со сватом Федором на конец всего даже на колокольню полезли: не там ли главная закорюка? Полезли тоже к самому верху, в оконце высунулись, глядим: проволока и проволока и больше ничего. А на проволоке, шут знает для чего, яичко беленькое...

К вечеру народу в читальню навалилось -- дыхнуть некуда. Всякому, видишь, удостовериться охота. Василий в той самой сбруе, прижухнул у ящичка, верть-поверть -- ничего не выходит.

-- Что, паря, не клюет? -- интересуемся мы.

-- Время,-- говорит,-- не вышло.

-- Гляди, как бы не сорвалось,-- советуем ему.

Вдруг видим: заворочал глазами и руку поднял -- дескать, не дыши... Подкрутил еще млленько, сымает с себя сбрую и прямо ее на голову деда Клима, под бородой в удавку затянул... Тот сбычился, принасупился, да так и окостенел... Насилу потом у старого черта уздечку-то эту самую отняли! Так кулаками всех и распихивает, не дается.

-- Чего слышал-то? -- пытаем его.

-- Про песню,-- говорит,-- сперва обсказывали про деревенскую. А потом как рявкнула гармонь, инда в ушах засвербело... Дослушать не дали, кобели паршивые!

А там уже бабку Домну обуздали. У этой и плат на затылок сбился, волосы седые растрепались. Пригорюнилась на кулачок, лицо сделалось вроде как горестное, и знай головой этак покачивает... В избе, конечно, тишь, никто дыхнуть не смеет. Глядим, а бабка-то плачет, ей-богу! Слезы, например, в морщинах так и засеклись... Вот ты и поди! Любопытствуем после:

-- Чего это ты, бабка, а?

-- Про лучину,-- говорит,-- какая-то все пела. Лучина-лучинушка... До того хорошо пела, душа мрет. Неясно, слышь, горишь... Поет, а я и думаю: ведь моя песня-то, в девках, да и бабой певала... Вот и жалостно стало. Жисть-то наша, бабья, господи-и!

Еще рвалась послушать, да где уж там! Народищу подвалило -- дверь ломят. Даже с улицы в окошки липнут. Гусак-то, который самовар пожертвовал, поднял шум: требовал послушать второй раз, а то, дескать, самовар обратно выкапывай. Не дали! Пришел поп Игнатий -- он у нас кривой на один глаз и маленько с дуринкой, от старости. Того допустили послушать. Пусть-де удостоверится, какие кренделя его колокольня выделывает. Смеху куча!

Было в тот вечер потехи, страсть! В народе такой гул пошел -- необоримая! Время уже за полночь, а мы не расходимся. И пустые-то эти штучки самые все к ушам прикладываем: молчит и молчит, окаянная сила! Значит, не время...

Вот тут-то Василий и давай нам сказывать начистоту -- что, откуда и как. Мы рты-то и раскрыли... Ах, раздери тебя леший! Голоса-то, слышь, из самой Москвы, за этакие сотни верст! Старики говаривали, что в Москву за песнями ездят, а теперь песни сами к нам летят. Голова кругом, ежели понять... А мы спроста думали, что голос-то, например, в кресте либо в самоваре...


ПРИМЕЧАНИЯ


Впервые -- "Крестьянский журнал", 1927, No 9.