# Из литературной переписки Кавелина

Константин Дмитриевич Кавелин

Граф М. А. Корф. М. Б. Чистяков. И. А. Гончаров. М. Е. Салтыков.

## Изъ литературной переписки Кавелина *).


(1847--1884 гг.).


*) Русская Мысль 1892 г., кн. X.


## XI. Графъ М. А. Корфъ.


(Р. 11 сентября 1800 г. Ум. 2 января 1876 г.)


Товарищъ по лицею Пушкина, извѣстный организаторъ Императорской Публичной библіотеки и въ особенности ея отдѣленія Russica (иноязычныхъ книгъ о Россіи) и государственный дѣятель царствованія Александра I: управляющій II отдѣленіемъ Собственной Его Императорскаго Величества канцеляріи, а затѣмъ предсѣдатель департамента законовъ въ государственномъ совѣтѣ,-- баронъ, впослѣдствіи графъ, М. А. Корфъ примыкаетъ къ кругу литераторовъ своими библіографическими работами и историческими трудами, изъ которыхъ важнѣйшими являются Восшествіе на престолъ Императора Николая I (Спб., 1857 г.) и Жизнь гр. Сперанскаго (Спб., 861 г.). Письмо графа Корфа къ Кавелину вызвано статьей Константина Дмитріевича: Чего желательно для Россіи, Новаго свода или Уложенія? помѣщенной въ С.-Петерб. Вѣдомостяхъ 1863 г., No 223.


Царское Село, 10 октября 1863 г.


Милостивый государь Константинъ Дмитріевичъ!


Съ живымъ удовольствіемъ, скажу -- наслажденіемъ, прочелъ я третьяго дня статью вашу въ С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ, столько же зрѣло обдуманную и глубокую по содержанію, сколько мастерскую по изложенію. Не могу не сознаться, что въ этомъ участвовала и доля польщеннаго самолюбія: во взглядахъ почтеннаго нашего ученаго и публициста встрѣтилась мнѣ не одна точка соприкосновенія съ моими собственными, хотя мы никогда не имѣли случая сообщаться объ этомъ предметѣ. Въ моей жизни Сперанскаго вы изволите найти (т. II, стр. 320--325) критику Свода, а которую я считалъ себя тѣмъ болѣе въ правѣ, что едва я не цѣлая треть его (въ первомъ изданіи) принадлежала мнѣ самому, и хотя, по цѣли и объему моего труда, эта критика представляетъ однѣ только главныя, основныя черты, однако же, и въ ней есть кое-что соотвѣтственное вашимъ замѣчаніямъ. Но другой, болѣе обширный анализъ творенія нашего Трибоніана содержится въ трехъ запискахъ о нашей кодификаціи, которыя я подавалъ Государю еще въ маѣ прошлаго года. Позволяю себѣ приложить и здѣсь, для личнаго вашего свѣдѣнія, въ надеждѣ, что, при сродствѣ съ любимымъ предметомъ вашихъ занятій, онѣ не будутъ лишены для васъ нѣкотораго интереса. Долгомъ только считаю предварить, что все это, покамѣстъ, одна мертвая буква. Записки разсматривались въ совѣтѣ министровъ, разсматривались потомъ каждымъ министромъ отдѣльно (для нихъ онѣ единственно и напечатаны) и все еще разсматриваются, найдя, подобно большей части дѣлъ человѣческихъ, и поборниковъ, и противниковъ. Но, главное, предположенія, въ нихъ заключающіяся, еще далеки отъ осуществленія. А, между тѣмъ, несмотря на всѣ планы для будущаго, я, въ настоящемъ, вынужденъ былъ уступить единодушнымъ настояніямъ практики и людей, выросшихъ и воспитавшихся на Сводѣ, на-дняхъ выйдетъ новое его продолженіе, опять-таки по прежней системѣ, съ тою, впрочемъ, выгодою, что это новое продолженіе -- работа, огромность и трудность которой замѣтятъ и оцѣнятъ только подобные вамъ эксперты,-- обниметъ и замѣнитъ собою всѣ, вышедшія донынѣ съ изданія Свода 1857 года.

Примите, милостивый государь, свидѣтельство совершеннаго моего почтенія и преданности.


Баронъ М. Корфъ.


## XII. М. Б. Чистяковъ.


(Род. 1809 г. Ум. 23 сентября 1885 г.)


Извѣстный педагогъ, издававшій одинъ изъ лучшихъ нашихъ дѣтскихъ журналовъ Журналъ для дѣтей (1851--1865 гг.) и напечатавшій потомъ цѣлый рядъ книгъ для чтенія дѣтей и юношества, Михаилъ Борисовичъ Чистяковъ познакомился съ К. Д. Кавелинымъ, вѣроятно, въ то время, когда послѣдній служилъ по военно-учебнымъ заведеніямъ (1850--1857 гг.) такъ какъ въ началѣ 50-хъ годовъ Чистяковъ былъ преподавателемъ въ Павловскомъ военномъ училищѣ и въ спеціальныхъ классахъ дворянскаго полка. Записка его къ Кавелину, относящаяся уже къ тому времени, когда Чистяковъ занималъ мѣсто предсѣдателя учебнаго комитета по учрежденіямъ Императрицы Маріи, заключаетъ въ себѣ всего нѣсколько строкъ, но весьма характерна: она ярко выражаетъ ту сердечность, душевную теплоту и скромность, которыми отличался М. Б. Чистяковъ.


17 сентября 1875 г.


Глубокоуважаемый Константинъ Дмитріевичъ!


Хоть стыдно посылать вамъ свою школьную мелочь, но дѣлать нечего: Душа требуетъ, чтобы чѣмъ-нибудь выразить питаемыя къ вамъ чувства; вѣдь, подносили-жь греки женѣ Оттона букетъ картофельныхъ цвѣтовъ.


Вашъ преданнѣйшій слуга

М. Чистяковъ.


## XIII. И. А. Гончаровъ.


(Род. 6 іюня 1812 г. Ум. 15 сентября 1891 г.)


И. А. Гончаровъ въ извѣстной статьѣ: Нарушеніе воли (напеч. въ Вѣстникѣ Европы 1889 г., мартъ, стр. 71--90) категорически выказался противъ опубликованія послѣ его смерти какихъ-либо литературныхъ его произведеній, не напечатанныхъ, имъ при жизни, или такихъ, на которыя онъ не передалъ права изданія, въ томъ числѣ и его писемъ. Основаніемъ для такого завѣщанія нашего знаменитаго писателя послужило дѣйствительно весьма, къ сожалѣнію, у насъ нерѣдкое явленіе: не только безцеремонное изданіе послѣ умершаго писателя разныхъ мелочныхъ его записочекъ и замѣтокъ, не предназначавшихся для печати и не имѣющихъ существеннаго значенія для его литературной біографіи, но и оглашеніе совершенно интимныхъ, домашнихъ и дружескихъ его отношеній, не подлежащихъ достоянію публики... "Въ письмахъ моихъ нѣтъ ничего дѣльнаго, серьезнаго, глубокаго, какъ, напримѣръ, въ письмахъ Кавелина, Крамского,-- говоритъ Гончаровъ въ статьѣ своей Нарушеніе воли,-- не пѣнятся они и тою игрой блеска, остроумія, таланта, какъ письма Пушкина, Тургенева,-- словомъ, нѣтъ даже почти ничего касающагося литературы. Это безцеремонная болтовня съ пріятелями, пріятельницами, рѣдко съ литературами, иногда, можетъ быть, живая, интересная для тѣхъ только, къ кому писалась, и въ то время, когда писалась. У меня есть своего рода "pudeur" являться на позорь свѣту съ такимъ хламомъ. И я прошу пощады этому чувству, т.-е. pudeur" {Вѣстникъ Европы 1889 г., мартъ, стр. 96.}.

Такова основная точка зрѣнія творца Обломова на запретъ печатать его письма. Но въ той же статьѣ Гончаровъ одобрительно отзывается объ извлеченіяхъ изъ писемъ Кавелина, которыя помѣщены мною въ Вѣстникѣ Европы (1886--1888 гг.), потому что въ нихъ исключено все, что имѣетъ чисто-семейный интересъ. "Письма безупречны въ этомъ отношеніи,-- говорить Гончаровъ.-- Внѣ обще-интересныхъ вопросовъ, отведено только мѣсто нѣжной любви Кавелина въ его дочери, въ свою очередь бывшей извѣстною въ петербургскомъ педагогическомъ мірѣ. Остальное же все въ его письмахъ всецѣло просится въ свѣтъ, въ публику, въ литертуру: все писано будто не къ одному кому-нибудь, а ко всѣмъ" {Ibid., стр. 80.}.

Г-нъ М. С., авторъ некролога Гончарова въ октябрьской книгѣ Вѣникъ Европы за 1891 г., лицо, какъ видно, весьма близкое и къ Гончарову, и къ редакціи Вѣстника Европы, заявляетъ, что впослѣдствіи Гончаровъ сдѣлалъ нѣсколько уступокъ въ своемъ запретѣ обнародовать его письма и что эти уступки сдѣланы имъ именно вслѣдствіе только что приведеннаго одобрительнаго его отзыва объ изданіи писемъ Кавелина. Гончарову было указано на противорѣчіе между этимъ отзывомъ запретомъ и въ отвѣтъ на такое указаніе онъ писалъ: "и теперь повторю, что не слѣдуетъ издавать лишнее въ письмахъ, что мало интересно для всѣхъ" {Вѣстникъ Европы 1891 г., октябрь, стр. 804.}. "Вотъ что, слѣдовательно, составляетъ существо мысли Гончарова",-- лѣзетъ выводъ изъ его завѣщанія о "нарушеніи воли" г. М. С.

Вполнѣ раздѣляя такой выводъ и основываясь на отзывѣ самого Гончарова о напечатанныхъ мною извлеченіяхъ изъ писемъ Кавелина, я увѣренъ, что не нарушаю воли знаменитаго нашего писателя, не оскорбляю его памяти и его чувства pudeur, печатая два (только и сохранившіяся) его письма къ Кавелину. Читатели сами оцѣнятъ ихъ по достоинству: въ какой мѣрѣ они интересны въ общемъ отношеніи и правъ ли Гончаровъ, умаляя значеніе своихъ писемъ, по сравненію ихъ съ письмами Кавелина, Крамского, Пушкина и Тургенева.

Оба письма писаны въ Петербургѣ, по поводу вышедшей въ 1872 г. отдѣльнымъ изданіемъ книги Кавелина Задачи психологіи, и интересны, во-первыхъ, по воззрѣніямъ Гончарова на эту книгу, во-вторыхъ, по отношеніямъ его къ Кавелину и, въ-третьихъ, по общему ихъ тону, столь же скромному, какъ все, что говоритъ о себѣ одинъ изъ величайшихъ русскихъ писателей XIX в.


27 мая 1872 г.


Вы не можете себѣ представить, достойнѣйшій и почтеннѣйшій Константинъ Дмитріевичъ, какъ я тронутъ присылкою мнѣ превосходнаго вашего труда, который я цѣню высоко, насколько позволяетъ мнѣ мое скудное разумѣніе его достоинствъ.

Независимо отъ капитальныхъ качествъ въ литературномъ и ученомъ отношеніи, я, -- да и всѣ друзья истиннаго и прочнаго прогресса и просвѣщенія,-- смотрю на него, какъ на смѣлый и благородный опытъ поворотить русскую мысль и науку съ ея побочнаго и односторонняго пути на широкій, всесторонній и прямой путь, и возвратить и ей, и вообще человѣку то начало, котораго хотѣлъ лишить ихъ крайній и односторонній матеріализмъ и утилитаризмъ.

Публика встрѣтила вашу книгу сочувственно: надо надѣяться, то и критика воздастъ ей должное, развѣ что не всякому критику о плечу одолѣть широту вашей задачи.

Съ какою бы радостью я взялъ на себя трудъ быть истолкователемъ въ печати силы, строгости и необходимости вашей книги, также какъ и блистательнаго исполненія, если бы хоть немного болѣе былъ знакомъ вообще съ литературою этого предмета!

Но я боюсь, что изъ-подъ моего пера не вышло бы ничего, кромѣ поверхностной диллетантской оцѣнки, а вашъ трудъ долженъ быть оцѣненъ глубоко и серьезно, какъ глубоко и серьезно онъ задуманъ и исполненъ.

Не зная, въ городѣ ли вы и гдѣ вы живете, я прошу М. И. Стасюлевича препроводить къ вамъ эти мои строки, въ которыхъ поспѣшаю выразить вамъ мою благодарность и чувства всегдашняго къ вамъ уваженія и преданности.


И. Гончаровъ.


Не рѣшаюсь препровождать вамъ теперь же моей послѣдней книги {О какой книгѣ говоритъ Гончаровъ, мнѣ неизвѣстно.}, чтобы не ставить рядомъ серьезнаго съ несерьезнымъ, но іри встрѣчѣ когда-нибудь, надѣюсь, вы примете радушно и мой скромный трудъ.


26 октября 1873 г.


Я радъ отмѣнѣ вашего намѣренія придти на rendez-vous въ Hôtel de France, глубокоуважаемый Константинъ Дмитріевичъ, это была бы слишкомъ большая жертва съ вашей стороны моему любознанію. Мнѣ вообще очень совѣстно заманивать васъ, отнимая у васъ время, въ нескончаемый лабиринтъ вопросовъ, которые неминуемо влечетъ за собой появленіе такой книги, какъ ваша. Повторю, что я смотрю на нее, какъ на смѣлый и блистательный шагъ въ дѣлѣ, которому вы справедливо предвидите и предсказываете возрожденіе и неоспоримое господство навсегда. Мнѣ совѣстно, говорю я, потому что, сочувствуя живѣйшимъ образомъ вашему прекрасному труду, и бесѣдую съ вами, какъ простой, праздный диллетантъ, а не какъ противникъ, поединокъ съ которымъ могъ бы быть вамъ полезенъ, какъ, напримѣръ, въ печатной полемикѣ съ вашими, болѣе или яснѣе хорошо вооруженными по этой части, критиками.

Будьте же снисходительны къ моимъ вопросамъ и смотрите на меня въ этомъ случаѣ, какъ на Гоголевскаго козака, которому все хочется узнать: "то ли дьякъ въ церкви читаетъ, чему въ бурсѣ учатъ".

Я въ настоящую минуту вновь просматриваю ваши Этюды или Задачи и останавливаюсь особенно на главѣ о мышленіи, на которую вы указали въ послѣдній разъ, а потомъ на заключеніи.

Я очень, очень буду радъ, если въ понедѣльникъ, у Михаила Матвѣича {Стасюлевича, редактора и издателя Вѣстника Европы.}, или когда-нибудь въ другое время, гдѣ бы то ни было, à vos moments pérdus, вы снисходительно прислушаетесь къ моимъ созерцательнымъ предположеніямъ, сомнѣніямъ, вопросамъ, вообще анализу, и не откажетесь снисходительно отвѣчать на нихъ. Снисхожденіе въ такихъ случаяхъ -- хорошее качество, признать силы.

Въ ожиданіи пріятнаго свиданія, будьте увѣрены въ моемъ неизмѣнномъ уваженіи.


И. Гончаровъ.


## XIV. М. Е. Салтыковъ.


(Род. 15 января 1826 г. Ум. 28 апрѣля 1889 г.)


Оба письма Салтыкова относятся къ прекращенію въ 1884 г. года Отечественныхъ Записокъ, коихъ онъ былъ въ то время редактора Кавелинъ не раздѣлялъ всѣхъ воззрѣній "молодыхъ литераторовъ", группировавшихся въ этомъ изданіи, но былъ постояннымъ и самымъ искреннимъ почитателемъ общественной сатиры Салтыкова-Щедрина. Знаменитый нашъ сатирикъ находился съ Кавелинымъ въ близкихъ отношеніяхъ, можно заключить изъ шутливаго тона перваго письма, въ которомъ Салтыковъ помѣщаетъ Кавелина въ число "пошехонскихъ литераторовъ".

Кавелинъ былъ очень взволнованъ прекращеніемъ Отеч. Зап., потому что всегда стоялъ за полную свободу печатнаго слова и неприкосновенность прессы. Воззрѣнія Кавелина на прекращеніе Отечественныхъ Записи извѣстны мнѣ изъ личныхъ съ нимъ бесѣдъ и изъ имѣющагося у него его письма къ одному очень близкому ему человѣку. Повидимому, тѣ же мысли, сочувственныя Салтыкову по поводу закрытія его журнала, какіявысказывалъ Кавелинъ мнѣ и излагалъ въ названномъ письмѣ, онъ сообщилъ письменно и Салтыкову въ отвѣть на его первое письмо. Это видно изъ второго письма Салтыкова, въ которомъ онъ прекрасно характеризуетъ свое тогдашнее душевное настроеніе и взглядъ на свои отношенія къ "чиателю". Литературные замыслы Салтыкова, о которыхъ онъ упоминаетъ въ концѣ второго письма, осуществились вскорѣ: это всѣмъ извѣстныя -- Пошехонская старина и Сказки.


4 мая (1884 г.).


Многоуважаемый Константинъ Дмитріевичъ!


Разница между покойнымъ Тургеневымъ и прочими пошехонскими литераторами (я испыталъ ее теперь на собственной шкурѣ) слѣдующая: если бы литературнаго собрата постигла бы такая же непостижимость, какая, напримѣръ, меня постигла, Тургеневъ непремѣнно отозвался же (бы?). Прочіе же пошехонскіе литераторы (наприм., Гончаровъ, Кавелинъ, Островскій, Т......) читаютъ небылицы въ лицахъ и, распахнувъ ротъ, думаютъ: какъ это еще васъ Богъ спасъ!


М. Салтыковъ.


12 мая (1894 г.), Петербургъ.


Многоуважаемый Константинъ Дмитріевичъ!


Письмо ваше глубоко меня тронуло и утѣшило. Не ради удовлетворенія пустому тщеславію я ожидалъ нѣкоторыхъ заявленій, а ради убѣжденія, что Пошехонье не все сплошь переполнено пошехонцами. Къ сожалѣнію, это убѣжденіе и теперь не составилось.


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


Что касается лично меня, то меня, прежде всего, поражаетъ (и до сихъ поръ не могу освоиться) то обстоятельство, что я лишенъ возможности ежемѣсячно бесѣдовать съ читателемъ. При моей старости и недугахъ, это только утѣшеніе п оставалось мнѣ. Живу я совершеннымъ нелюдимомъ, почти никого не вижу, никуда не выѣзжаю, чувствуя, что я вездѣ буду въ тягость. Одинъ рессурсъ у меня оставался -- это читатель. Признаться сказать, едва ли не его одного я искренно и горячо любилъ, съ нимъ однимъ не стѣснялся. И,-- не припишите это самомнѣнію,-- мнѣ казалось, что эта отвлеченная персона тоже меня любитъ, и именно потому любитъ, что и я для нея "отвлеченная персона". Можетъ быть, придя въ личное со мною соприкосновеніе, читатель былъ бы не совсѣмъ удовлетворенъ больнымъ и брюзжащимъ старикомъ, но издали и при посредствѣ мысли общеніе выходило свободное и отъ болѣзни, и отъ брюзжаній. Я даже убѣжденъ, что если бы меня запереть наглухо, оставивъ въ моемъ распоряженіи только "читателя",я былъ бы вполнѣ счастливъ, даже счастливѣе, нежели въ обществѣ людей. Довольно я понатерся между ними, взялъ отъ нихъ что могъ и чтб могъ возвратилъ.

Теперь у меня все это отняли. . . . . . . . .

Дѣятельность моя такъ сложилась, что переламывать ее на другой манеръ потребуется не мало времени. Хотя я давно задумывалъ написать большую бытовую картину (цѣлое "житіе"), но полагалъ приступить къ атому позднѣе. Думалъ, что въ концѣ 1885 года покончу съ Отеч. Зап. добровольно и засяду. Теперь приходится сдѣлать ломку, а удастся ли она -- не знаю. Голова до сихъ поръ полна совсѣмъ другимъ и, между прочимъ, сказками, которыхъ задумано, а отчасти и написано до 30 штукъ. Надобно отказаться отъ этой книги, которая не повредила бы мнѣ...

Прощайте. Еще разъ благодарю за сочувственное письмо и крѣпко жму вашу руку.


М. Салтыковъ.


"Русская Мысль", кн.I, 1895