# Стихотворения

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

Осень

Вакхическая песнь

Кофе

Зима

Разлука

К Матюшкину

Элегия

Отчизна

Memento mori

К Пушкину

К моему Гению

Тоска по Родине

К Музе

Ручей

Амур живописец (Подражание Гете)

Пробуждение

Элегия

Возраст счастия

Оссиан

В. К. Кюхельбекер Стихотворения ---------------------------------------------------------------------------- Лирика лицеистов / Вступ. ст., сост. и примеч. А. Утренева М., "Художественная литература", 1991 ---------------------------------------------------------------------------- Содержание Осень Вакхическая песнь Кофе Зима Разлука К Матюшкину Элегия Отчизна Memento mori К Пушкину К моему Гению Тоска по Родине К Музе Ручей Амур живописец (Подражание Гете) Пробуждение Элегия Возраст счастия ОСЕНЬ Ветер протек по вершинам дерев; дерева зашатались - Лист под ногою шумит; по синему озеру лебедь Уединенный плывет; на холмах и в гулкой долине Смолкнули птицы. Солнце, чуть выглянув, скроется тотчас: луч его хладен. Все запустело вокруг. Уже отголосок не вторит Песней жнецов; по дороге звенит колокольчик унылый; Дым в отдаленья. Путник, закутанный в плащ, спешит к молчаливой деревне. Я одинокий брожу. К тебе прибегаю, Природа! Матерь, в объятья твои! согрей, о согрей мое сердце, Нежная матерь. Рано для юноши осень настала. - Слезу сожаленья, Други! я умер душою: нет уже прежних восторгов, Нет и сладостных прежних страданий - всюду безмолвье, Холод могилы! БАКХИЧЕСКАЯ ПЕСНЬ Что мне до стишков любовных? Что до вздохов и до слез? Мне, венчанному цветами, С беззаботными друзьями Пить под тению берез! Нам в печалях утешенье Богом благостным дано: Гонит мрачные мечтанья, Гонит скуку и страданья Всемогущее вино. Друг воды на всю природу Смотрит в черное стекло, Видит горесть и мученье, И обман и развращенье, Видит всюду только зло! Друг вина смеется вечно, Вечно пляшет и поет! Для него и средь ненастья Пламенеет солнце счастья, Для него прекрасен свет. О вино, краса вселенной, Нектар страждущих сердец! Кто заботы и печали Топит в пенистом фиале, Тот один прямой мудрец. КОФЕ Пусть другие громогласно Славят радости вина: Не вину хвала нужна! Бахус, не хочу напрасно Над твоей потеть хвалой: О, ты славен сам собой! И тебе в ней пользы мало, Дар прямой самих богов, Кофе, нектар мудрецов! Но сколь многих воспевало Братство лириков лихих, Даже не спросясь у них! Жар, восторг и вдохновенье Грудь исполнили мою - Кофе, я тебя пою; Вдаль мое промчится Пенье, И узнает целый свет, Как любил тебя поэт. Я смеюся над врачами! Пусть они бранят тебя, Ревенем самих себя И латинскими словами И пилюлями морят - Пусть им будет кофе яд. О напиток несравненный, Ты живишь, ты греешь кровь, Ты отрада для певцов! Часто, рифмой утомленный, Сам я в руку чашку брал И восторг в себя впивал. ЗИМА Взор мой бродит везде по немой, по унылой пустыне; Смерть в увядшей душе, все мертво в безмолвной природе, Там на сосне вековой завыванию бури внимает Пасмурный вран. Сердце заныло во мне, средь тягостных дум я забылся: Спит на гробах человек и видит тяжелые грезы; Спит - и только изредка скорбь и тоска прилетают Душу будить! "Шумная радость мертва; бытие в единой печали, В горькой любви, и в плаче живом, и в растерзанном сердце!" - Вдруг закачал заскрипевшею елию ветер: я, вздрогнув, Очи подъял! Всюду и холод и блеск. Обнаженны древа и покрыты Льдяной корой. Иду; хрустит у меня под ногою Светлый, безжизненный снег, бежит по сугробам тропики В белую даль! РАЗЛУКА Длань своенравной Судьбы простерта над всею вселенной! Ей, непреклонной, ничто слезы печальной любви; Милого хладной рукой отторгнув от милого друга, Рок безмятежен, без чувств, неомрачаем вовек. Ропот до слуха его не доходит! - Будем же тверды: Боги покорны ему, высше Судьбы человек; Мы никому, друзья, не подвластны душою; в минувшем, В будущем можем мы жить, в сладостной, светлой мечте. К МАТЮШКИНУ Скоро, Матюшкин, с тобой разлучит нас шумное море: Челн окрыленный помчит счастье твое по волнам! Юные ты племена на брегах отдаленной чужбины, Дикость узришь, простоту, мужество первых времен; Мир Иапета, дряхлеющий в страшном бессилья, Европу С новым миром сравнишь, - мрачную тайну Судеб С трепетом сердца прочтешь в тумане столетий грядущих; Душу твою изумит суд жизнедавцев богов! В быстром течении жаждущий взгляд остановишь на льдинах К небу стремящихся гор, на убегающих в даль Пышных брегах; ты пояс земли преплывешь, и познаешь Сон недвижных зыбей, ужас немой тишины; Рев и боренье стихий, и вёдро, и ужасы встретишь, Но не забудешь друзей! нашей мольбою храним, Ты не нарушишь обетов святых, о Матюшкин! в отчизну Прежнюю к братьям любовь с прежней душой принесешь! ЭЛЕГИЯ Цвет моей жизни, не вянь! О время сладостной скорби, Пылкой волшебной мечты, время восторгов, - постой! Чем удержать его, друг мой? о друг мой, могу ли привыкнуть К мысли убийственной жить с хладной, немою душой, Жить, переживши себя? Почто же, почто не угас я С утром моим золотым? Дельвиг, когда мы с тобой Тайными мыслями, верою сердца делились и смело В чистом слиянии душ пламенным летом неслись В даль за пределы земли, в минуту божественной жажды Было мне умереть, в небо к отцу воспарить, К другу созданий своих, к источнику вечного света! - Ныне я одинок, с кем вознесуся туда, В области тайных знакомых миров? Мы розно, любезный, С грозной судьбою никто, с жизнью меня не мирит! Ты, о души моей брат! Затерян в толпе равнодушной, Твой Вильгельм сирота в шумной столице сует, Холод извне погашает огонь его сердца: зачем же Я на заре не увял, весь еще я не лишен Лучшей части себя - благодатных святых упований? В памяти добрых бы жил рано отцветший певец! ОТЧИЗНА В утренний час бытия, когда еще чувство восторгов, Чувство страданий живых тихо дремало во мне, - Ум, погруженный во мрак, не снимал с Природы покрова, С детской улыбкой еще я на вселенну глядел. Но и тогда волшебною силой задумчивый месяц Неизъяснимой красой взоры мои привлекал: Часто я, вечор сиди пред окном, исчезал в океане Неизмеримых небес, в бездне миров утопал. Игры, бывало, покину: над ропотом вод тихоструйных Сладкой исполнен тоски, в даль уношуся мечтой, - Тайна сам для себя, беспечный младенец, я слезы (Их я причины не знал), слезы священные лил; В полночь немую на мирном одре предчувствовал вечность; При колыханья лесов сладостным хладом объят, Рано я слушать любил унылую жалобу бури. Шорох падущих листов трепет во мне разливал; Слышу, казалося, в воздухе голос знакомый, - безмолвен, Слух устремляю в даль, - всюду молчанье, но даль В тайной беседе со мной. - О сонмы светил неисчетных! К вам улетал я душой, к вам я и нынче лечу: Или над вами отчизна моя? над вами с родною Чистой душой съединен, к богу любви вознесусь? Царское Село MEMENTO MORI {*} {* "Помни о смерти (лат.).} Здесь, между падших столпов, поросших плющом и крапивой Здесь, где ветер свистит между разрушенных стен, Я, одинок на холме, под тению тлеющей башни, С древнего камня взгляну в даль, на равнину, на лес; Солнце, взгляну на тебя! на пламенный запад, на небо. О, как синева там, там надо мною тиха! - Здесь я сокроюсь от жизни на миг, на миг позабуду Горечь ее! или нет: скуку, и грусть, и тоску, Все обманы судьбы и предательства смертных воспомню, Чувства в себе пробужу, плачем живым наслажусь! Но почему заструилась ковыль и вдруг засребрилась? Слышу сладостный стон, сладостный шепот и вздох! Ты ли со мной говоришь, тишина? Я слух преклоняю; Холод по мне пробежал, слезы блеснули в очах! Где же ты прежде дышал, о зефир? где, сладостный, веял? Ты заунывен и тих: урны ли ты облетал? "Урны я облетал! по безмолвным веял могилам: Там не стонет печаль! там непробудный покой!" О ветерок! о голос из дальней отчизны, помедли! Но кругом все молчит! все в темноту облеклось! - Солнце с лазури скатилось давно; носясь над туманом, Месяц простер по лугам бледный, трепещущий свет; Звезды сияют, манят и сон на глаза низсылают - Башня, седой великан, дремлет над спящей землей. К ПУШКИНУ Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу Природа, - Щедрая Матерь, дала, верного друга - мечту, Пламенный ум и не сердце холодной толпы! Он всесилен В мире своем; он творец! Что ему низких рабов, Мелких, ничтожных судей, один на другого похожих, - Что ему их приговор? Счастлив, о милый певец, Даже бессильною завистью Злобы - высокий любимец, Избранник мощных Судеб! огненной мыслию он В светлое небо летит, всевидящим взором читает И на челе и в очах тихую тайну души! Сам Кронид для него разгадал загадку Созданья - Жизнь вселенной ему Феб-Аполлон рассказал. Пушкин! питомцу богов хариты рекли: "Наслаждайся!" - Светлою, чистой струей дни его в мире текут. Так, от дыханья толпы все небесное вянет, но Гений Девствен могущей душой, в чистом мечтаньи - дитя! Сердцем высше земли, быть в радостях ей не причастным Он себе самому клятву священную дал! К МОЕМУ ГЕНИЮ Приди, мой добрый, милый Гений, Приди беседовать со мной! Мой верный друг в пути мучений, Единственный хранитель мой! С тобой уйду от всех волнений, От света убегу с тобой, От шуму, скуки, принуждений! О, возврати мне мой покой! Главу с тяжелыми мечтами Хочу на грудь твою склонить И на груди твоей Слезами Больную душу облегчить! Не ты, не ты моим страданьем Меня захочешь упрекать, Шутить над теплым упованьем И сердце разумом терзать! Но было время - разделенья От братии ждал я, от друзей, - Зачем тоски и наслажденья Я не берег от их очей! Безмолвный страж моей святыни - Я стану жить в одном себе: О ней я говорю отныне, Хранитель, одному тебе! О ней! ее я обожаю, Ей жизнь хотел бы я отдать! Чего же я, чего желаю? Чего желать? - любить, страдать! Приди, о ты, мой добрый Гений, Приди беседовать со мной, Мой верный друг в пути мучений, Единственный сопутник мой! ТОСКА ПО РОДИНЕ На булат опершись бранный, Рыцарь в горести стоял, И, смотря на путь пространный, Со слезами он сказал: "В цвете юности прелестной Отчий кров оставил я, И мечом в стране безвестной Я прославить мнил себя. Был за дальними горами, Видел чуждые моря; Век сражался я с врагами За отчизну и царя. Но душа моя страдала - В лаврах счастья не найти! Всюду горесть рассыпала Терны на моем пути! Без отчизны, одинокий, Без любезной и друзей Я грущу в стране далекой Среди вражеских полей! Ворон сизый, быстрокрылый, Полети в родимый край; Жив ли мой отец унылый - Весть душе моей подай. Старец, может быть, тоскою В хладну землю положен; Может быть, ничьей слезою Гроб его не орошен! Сядь, мой ворон, над могилой, Вздох мой праху передай; А потом к подруге милой В древний терем ты слетай! Бели ж грозный рок, жестокой, Мне сулил ее не зреть, Ворон! из страны далекой Для чего назад лететь?.." Долго рыцарь ждал напрасно: Ворон все не прилетал; И в отчаяньи несчастный На равнине битвы пал! Над высокою могилой, Где страдальца прах сокрыт, Дремлет кипарис унылый И зеленый лавр шумит! К МУЗЕ Что нужды на себя приманивать вниманье Завистливой толпы и гордых знатоков? О Муза, при труде, при сладостном мечтанье Ты много на мой путь рассыпала цветов! Вливая в душу мне и жар и упованье, Мой Гений от зари младенческих годов, Поешь - и не другой, я сам тебе внимаю, И грусть, и суету, и славу забываю! РУЧЕЙ Мальчик у ручья сидел, Мальчик на ручей глядел; Свежий, краснощекий, Он тоскующей душой За бегущею волной Несся в край далекий. "Как здесь стало тесно мне! Здесь в унылой тишине Чуть влачатся годы. Ах, умчусь ли я когда В даль волшебную, куда Льются эти воды?" Льются, льются токи вод, Миновал за годом год. Он узнал чужбину; Полетел, исполнен сил, Жадно наслажденье пил, Жадно пил кручину. Быстрым пламенем любовь В нем зажгла и гонит кровь. Сердце в нем вспылало: Как горит он все обнять, Все к груди, к душе прижать. Все для сердца мало. Он за славой полетел, Полетел навстречу стрел, В шум и ужас боя; Разгромил врагов герой, - Но насытился войной: Мрачен лик героя. Льются, льются токи вод, Миновал за годом год; Бросил он чужбину И, согбенный над клюкой, Вот понес в свой край родной Дряхлость и кручину. Над ручьем старик сидел, На ручей старик глядел: Дряхлый, одинокий. Он растерзанной душой За бегущею волной Несся в край далекий! АМУР ЖИВОПИСЕЦ (Подражание Гете) До зари сидел я на утесе, На туман глядел я, недвижимый; Простирался, будто холст бесцветный, Покрывал седой туман окрестность. Вдруг подходит незнакомый мальчик. "Что сидишь ты, - говорит мне, - праздный? Что глядишь на этот холст бесцветный, Или ты навек утратил жажду Бодрой кистью вызывать картины?" На него взглянул я и помыслил: "Ныне уж учить и дети стали!" "Брось тоску, - сказал он, - лень и скуку! Или с ними в чем успеть мечтаешь? - Посмотри, что здесь я нарисую; Перейми, мой друг, мои картины!" Тут он поднял пальчик, алый пальчик, Схожий цветом с юной, свежей розой: Им он водит по ковру тумана, Им он пишет на холсте бесцветном. Сверху пишет ясный образ солнца И слепит мой взор его сияньем, И лучи сквозь облака проводит, И огнем края их обливает; Он рисует зыбкие вершины Леса, напоенного росою; Протянув прелестный ряд пригорков, Не забыл он и воды сребристой; В даль он пролил светлый ручеечек, И, казалось, в нем сверкали блески, В нем струи кипели, будто жемчуг. Вдруг цветочки всюду распустились: Берег ими, дол, холмы пестреют, В них багрец, лазурь и злато блещут; Дерн под ними светит изумрудом, Горы бледной сединой оделись, Свод небес подъялся васильковый... Весь дрожал я - и, восторга полный, На творца смотрел и на картину. "Не совсем дурной я живописец, - Молвил он, - признайся же, приятель! Подожди: конец венчает дело". Вот он снова нежною ручонкой Возле леса рисовать принялся: Губки закусил, трудился долго, Улыбался, и чертил, и думал. Я взглянул, - и что же вдруг увидел? Возле рощи милая пастушка: Лик прелестный, грудь под снежной дымкой; Стройный стан, живые щечки с ямкой; Щечки те под прядью темных кудрей Отражали сладостный румянец, Отражали пальчик живописца. "Мальчик! мальчик! - я тогда воскликнул, - Так писать, скажи, где научился?" - Восклицанья продолжать хотел я; Но зефир повеял вдруг и, тронув Рощу и подернув рябью воду, Быстрый, заклубил покров пастушки, - И тогда (о, как я изумился!) Вдруг пастушка поднимает ножку, Вдруг пошла и близится к утесу, Где сидел я и со мной проказник! Что же тут, когда все всколебалось - Роща и ручей, цветы и ножка, Дымка, кудри, покрывало милой? Друга, верьте, что и я не пробыл На скале один скалой недвижной! ПРОБУЖДЕНИЕ Благодатное забвенье Отлетело с томных вежд; И в груди моей мученье Всех разрушенных надежд. Что несешь мне, день грядущий? Отцвели мои цветы; Слышу голос, вас зовущий, Вас, души моей мечты! И взвились они толпою И уносят за собой Юных дней моих с весною Жизнь и радость и покой. Но не ты ль, Любовь святая, Мне хранителем дана! Так лети ж, мечта златая, Увядай, моя весна! ЭЛЕГИЯ Ясные грезы от вас, о бессмертные жители неба! Не отнимайте - молю! - райской мечты у меня: Нет оскорбления вам, когда безнадежный страдалец, Чарами ночи пленен, счастлив обманчивым сном. Сладостный голос ее, небесные, светлые очи, Прелесть - улыбка и взор, прелесть - волшебная грудь - Так! я видел Элизу! В прекрасном виденьи Элиза Руку сжимала мою; боги! скажу ль? на меня Нежно взглянув: "Я чистою дружбой утрату любови, Бедный! тебе заменю!" - мае говорила она. ВОЗРАСТ СЧАСТИЯ Краток, но мирен и тих младенческий, сладостный возраст! Но - ах, не знает цены дням безмятежным дитя. Юноша в буре страстей, а муж, сражаяся с буйством, По невозвратном грустят в тяжкой и тщетной тоске. Так из объятий друзей вырывается странник; но вскоре Вздрогнет, настижен грозой, взглянет в унылую даль: Ищет - бедный! - любви, напрасно хижины ищет; Он одинок - и дождь хлещет навстречу ему, Ветер свистит, гремят и рокочут сердитые громы, И, осветя темноту, молния тучи сечет! ---------------------------------------------------------------------------- Джеймс Макферсон. Поэмы Оссиана James Macpherson The Poems Of Ossian Издание подготовил Ю. Д. Левин Л., "Наука", 1983 Серия "Литературные памятники" OCR Бычков М.Н. ---------------------------------------------------------------------------- ОССИАН ВОСПОМИНАНИЕ О КАРТИНЕ ЖИРОДЕ Пастух Сын отдаленной чужбины, Муж иноземный, - куда? В бездне лазурной пучины Теплится искра-звезда; Там же в парах белоснежных Спит золотая луна; Нет еще вихрей мятежных, Всюду еще тишина. Но уже пали на очи Брови седой полуночи; Бурь просыпается дух. Странник Жаждут и сердце и слух Песней Улина и Гала: Дом благодатный Фингала Близко ли, древний пастух? Пастух Хладный, немой, обгорелый, В сизой трепещущей мгле, Остовом дом опустелый Черный стоит на скале; Смотрит на синие волны: Из дружелюбной страны Уж не приносятся челны Шумно к подножью стены; Уж за трапезой Фингала Арфа давно замолчала: Рино и Гал и Улин, Да и мужей властелин, Сам он, отец Оссиана, Все они в царстве тумана; Сын только бродит один. Скорбью ведом и мечтами, Бродит унылый певец Между родными гробами, Сирый и дряхлый слепец. Строгой судьбой пораженный, Он полонен темнотой; Но его дух дерзновенный Мир созидает иной, Мир сладкозвучья и стона: Там еще дышит Минона, Юноша Рино не пал, Жив и Оскар и Фингал; Кровные барда обстали, Слушают песни печали Призраки с облак и скал. Пастырь умолкнул, и взоры Муж иноземный подъял С дола на мрачные горы: Камни мостов и забрал, Своды упавшей бойницы, Сельму и поле могил Змий быстротечной зарницы Белым огнем серебрил; Грома огромные струны Задребезжали; перуны Весь очертили обзор; Вздрогнул от ужаса бор, Скалы трепещут от гула... Чу! чья-то арфа дерзнула С арфой небесною в спор! Смелы и резки удары, Тверд повелительный глас, Грозны священные чары: С дивных и пламень угас И улеглися стихии; В лоно безмолвья и сна Пали воздушные змии, Снова на небе луна; Старца луна осветила: Будто широкие крыла, Вьется с рамен его плед; Молча и прадед, и дед, Сын, и отец, и клевреты, В лунное злато одеты, Слушают барда побед... Помню эфирное племя... Некогда зрел их и я В юное, мощное время (Где оно? где вы, друзья?). В райские годы, когда мы Из упованья и снов Строили пышные храмы Для небывалых богов! Часто я в светлые лета Вдруг из святыни поэта Гнедича, {1} сына Камен, {2} Несся ко гробу племен; Поли необъятного чувства, В дивном созданьи искусства Видел воскресший Морвен! - Ах! и мой Дельвиг, {3} Вильгельму Он с вдохновенным челом В Лору вождем был и Сельму, В радостный, царственный дом. Рек же владыка: "Чужбина В Сельму послала певцов; Чашу привета, Мальвина, Дева, царица пиров!" Гнедич и Дельвиг! и оба В дверь безответного гроба, Оба и вдруг вы ушли! - В глубь беспредельной дали Ухо вперяю напрасно; Все и темно и безгласно: Там они, высше земли! Тихо; по звездному своду Ходит немая луна; Ночь обаяла природу Маками мертвого сна; Дремлют и стоны и бури. Вдруг... по дрожащим лучам Что-то скользнуло с лазури, Зримое вещим очам... Холодно! млею; мой волос Весь поднялся, как живой; Всею моею душой Делятся радость и трепет; Песнью становится лепет... Братья! не вы ли со мной? 1835 ПРИМЕЧАНИЯ Оссиан. - Рус. старина, 1884, т. XLI, No 2. с. 348-351 (в публикации дневника Кюхельбекера под датой 6 января 1835 г.). Печ. по автографу (Инст. рус. лит. (Пушкинский Дом) ЛИ СССР). В поэтическом творчестве декабриста Вильгельма Карловича Кюхельбекера (1797-1840) образ Оссиана связывался с раздумьями о судьбе и назначении поэта. В стихотворении "Поэты" шотландский бард выступает в одном ряду с Анакреоном, Гомером, Эсхилом, Ювеналом, германскими бардами, Шиллером, Ломоносовым и Державиным, которые представлены как вдохновители и наставники человечества. Упоминая в подзаголовке стихотворения "Оссиан" "картину Жироде", Кюхельбекер, видимо, допустил ошибку. Судя по содержанию стихотворения" он имел в виду картину не Анн Луи Жироде-Триозона (1767-1824), который изобразил Оссиана, встречающего в загробном мире павших наполеоновских генералов, но Франсуа Жерара (1770-1837), представившего Оссиана с арфой в окружении теней его героев (см. выше, с. 273). Обе картины были написаны по заказу Наполеона, и Кюхельбекер мог их видеть во время пребывания в Париже в 1821 г. 1 Гнедич Н. И. - см. выше, с. 561. 2 Камены (римск. миф.) - музы. 3 Дельвиг Антон Антонович (1798-1831) - поэт и журналист, друг и соученик Кюхельбекера и Пушкина по Царскосельскому лицею; к Дельвигу было обращено стихотворение "Поэты". 4 До смерти мне грозила смерти тьма... - В 1845 г. Кюхельбекер ослеп. 5...рано улетевшие друзья... - умершие-друзья поэта, к которым он обращается дальше: А. С. Грибоедов, А. С. Пушкин, А. А. Дельвиг и Е. А. Баратынский.