# Беседа с Н. А. Клюевым

Николай Алексеевич Клюев

Клюев Н. А. Словесное древо. Проза

СПб.: ООО "Издательство "Росток", 2003.


## Беседа с Н. А. Клюевым


Несколько дней тому назад ко мне, проездом через Нижний, зашел народный поэт Николай Алексеевич Клюев.

Тот, кто поднял свое воодушевление на высоту поэтических терзаний и проникновенных религиозных устремлений, не может не быть интересен как личность в ее индивидуальных очертаниях и проявлениях. Я не беру на себя смелость говорить о Клюеве, выясняя его личность во всей ее цельности, но пользуюсь случаем поделиться с читателем моими впечатлениями, которые я вынес об этом незаурядном поэте.

Ко мне явился благообразный русский мужичок, остриженный в кружало, с очесливой большой окладистой бородкой. Его костюм прост, скромен и обычен. Пожалуй, для того, кто в Клюева повнимательнее вглядится, в его внешность, не трудно будет узнать крестьянина нашего Севера, далекого Заонежья: непричастностью к европейской культуре и городскому шуму веет от всего его вида. Наложишь на Клюева свою печать и суровый режим жизни в скитах: чувствуется в поэте какая-то отчужденность от жизни со всеми ее соблазнами и мишурой. Это чувствуешь, несмотря на то, что не забываешь о выступлениях Клюева с Плевицкой, в песнях которой так много неги, безумства и страстных желаний. Этим я не решаю вопрос о том, естественно или неестественно выступление Клюева в союзе с Плевицкой: я интересуюсь одним лишь Клюевым и той интимной индивидуальностью, которая только в незначительной части и мельком приоткрылась моему вниманию.

Н. А. Клюев поразил меня своей внутренней сосредоточенностью: его речь удивительно вдумчива, полна внутреннего созерцания, жива, образна и красива.

Перед вами, конечно, уж не оратор, обладающий вкусным аппаратом речи с готовыми выражениями для своей мысли. Он говорит просто, без "книжности", часто роняя живой образ и красивое сравнение. Вместе с этим, в нашей беседе с ним я не встретил диалектических особенностей Севера, которые нередко попадаются в его поэзии: я слышал от него простую, красивую и правильную речь.

Меня интересовало, как поэт относится к городу и к шумному свету столичной жизни, среди которого ему иногда приходится жить за последнее время. И я не был удивлен, когда услышал от него, что он каждый раз со слезами покидает благостную тишину далекого Севера для того, чтобы прожить месяц-другой среди петроградской или московской сутолоки.

Во время своего пребывания в Петрограде, ему чаще всего приходится встречаться с Ремизовым, который для него близок и как писатель и как человек. Видимо, под его влиянием и под влиянием других деятелей религиозно-философских кружков столицы сложилось отношение Клюева к современной литературе. В Москве его друзья и знакомые -- в среде артистов Художественного театра.

Мне было важно знать, как развивались литературные вкусы Клюева. Я, конечно, знал, что напрасно искать у Клюева систематического литературного образования, но всё же мне хотелось определить те литературные симпатии, которые у него образовались к "книжным" писателям.

И народный поэт мне прямо сказал, что книг он очень немного читал. Интереса к книге, по его словам, у него очень мало. Из этого я не усмотрел его горделивых признаний: скорее, об этом он говорил со смирением и скромностью. Говоря со мной о русской литературе, Клюев назвал то, что ближе его сердцу, на что горячее отозвалась его душа: он любит пушкинскую сказку "О золотой рыбке", любит Лермонтова, чувствует большую правду у Леонида Андреева.

Как видите, струя книжных влияний не велика, и, может быть, в своем существе совершенно случайна.

Есть у Клюева одна особенность: его яркая красивая личность, полная звуков и огня, чужда тому самоопределению, которое восходит к известному поэтическому credo и миросозерцанию.

-- Я -- не сектант ни в жизни, ни в литературе, которую я очень мало знаю, -- говорит мне Н. А. Клюев. -- Я принимаю всё, лишь бы только оно было красиво.

-- У меня никогда не бывало мысли определить свое отношение к жизни, -- продолжал Клюев, -- и я, вероятно, не сумею этого сделать. Пусть это сделают другие. Мне кажется, что для тех немногих, которые уделили мне свое внимание, это составляет источник их творческой радости. Стихом я говорю лишь о том, что открывается мне, как тайна, в радостном чувстве любви к природе и людям.

При ясности и прозрачности душевного состава, как таких чертах, которые определяют нашего поэта, мне было в высшей степени знать, как он представляет себе свою поэтическую силу и ту работу, которую он бывает в состоянии у себя подметить.

Для Клюева этот вопрос, видимо, не новый, но он не решается на него отвечать: ему кажется как будто дерзким проникать в ту глубину поэтического экстаза, который объемлет его душу в минуты окрыленных постижений.

"Я", говорил мне поэт, "никогда не стараюсь слагать стихи намеренно: я жду момента, когда они сами ко мне придут в душу и дадут знать о себе. Свои песни я слагаю кусочками, часто незаметно для себя, среди полевой работы и на молитве, во время отдыха и вообще тогда, когда на душе есть праздник, а в сердце благостное чувство".

Чем-то осязаемо светлым и хорошим веет от разговора с нашим народным поэтом: в нем, в его простых и красивых словах, чувствуешь вдохновенную веру в нетленную красоту мира и его преображение. И эта святая вера нашла себе, между прочим, яркое выражение в его "Новом псалме", который он мне прочел и который пока еще нигде не напечатан. Видя Н. А. Клюева и беседуя с ним, невольно с радостью понимаешь тот религиозный гимн, который он поет природе и Богу. Он -- незакатное пламя жизни, природы радостный причастник.


Борис Лавров


## ПРИМЕЧАНИЯ


Беседа с Н. А. Клюевым (Беседу вел Б. Лавров) (Волгарь. Н. Новгород. 1916. 23 дек.) (с. 421).

Печатается и датируется по тексту этой публикации.

...о выступлениях Клюева с Плевицкой... -- См. п. 114, 116 и примеч. к ним.

...в его "Новом псалме"... -- Первоначальное название ст-ния "Поддонный псалом".

...природы радостный причастник... -- Строка из ст-ния Клюева "Набух, оттаял лед на речке..." (1912).