# Красный китеж. Троцкий

Михаил Ефимович Кольцов

Л. Д. Троцкий: pro et contra, антология

СПб.: РХГА, 2016. -- (Русский Путь).


## M. E. КОЛЬЦОВ


## Красный китеж


1


У Намюра тяжело ухают пушки. Валлония и Фландрия распростерты в пыли и крови. Воины Бельгии, Тили Уленшпигли двадцатого столетия, в серых кепи и с вещевыми мешками устало отодвигаются вглубь к Антверпену. Париж молчит, только осенние деревья в Венсенском парке тяжело шумят. В Café de la Paix -- грохот выстрела и падающего тела. Это Жан Жорес1 склонился простреленной широкой старой грудью на мраморный столик. Первый и последний пацифист великой войны.

На бульварах жутко громят немецкие магазины. В палате жужжит оппозиция. Иностранные корреспонденты покупают у уличных Гаврошей ворохи вечерних газет и шлют длинные срочные телеграммы.

Русские журналисты тоже мобилизованы. Длинные, тоскливые как изгнание евреев из Иерусалима, эмигрантские споры стали жарче и мучительнее. Свободное от споров, митингов и политических резолюций время все взрослое население русской колонии в Париже тратит на написание корреспонденции и впечатлений. Горы впечатлений! Дождь из впечатлений! Заказные пакеты везут впечатления парижских изгоев в русские газеты.

Лучше всех впечатления у Антида Ото. Умнее всех статьи у Антида Ото. Содержательнее всех корреспонденции у Антида Ото. Они растекаются широкими и красноречивыми фельетонами на столбцах "Киевской мысли" и "Одесских новостей". Читатели от Могилева до Евпатории зачитываются Антидом Ото. Они видят наяву, в пестрых и ловко сделанных картинах, в умелых характеристиках и сравнениях всю великую борьбу на Западе. Они ясно представляют себе, как кипит портовая жизнь в Марселе, как умирают люди на Марне, как волки когтят в горах альпийских стрелков, как маршируют по французским улицам колониальные войска.

А сам Антид Ото в это время колесит по всей Франции, перескакивает с поезда на поезд. Для своей газеты он повсюду успевает побывать -- этот быстрый и обходительный журналист с парламентской бородкой и ловкими движениями. В Булони, и в Кале, во Фландрии и в Вогезах, на артиллерийских заводах и в мастерских для искусственных носов. Антид Ото предприимчив и наблюдателен.

Вот госпиталь в великосветском отеле на Елисейских полях. Антид Ото улыбчиво следит за тем, как "аристократка, дочь генерала республиканской гвардии, величественная блондинка г-жа Н., не дрогнув, выполняете самые щекотливые обязанности инфимьерки, делаете солдатам желудочные промывания и, держа в руке сосуд, сохраняет grand air de dignité2, точно героиня классической трагедии Расина". Ему нравится и профессиональная сиделка Леони, корсиканка, очень красивая мужественной красотой. Надеть ей на голову фригийский колпак, и она могла бы быть образом республики...

А вот "молодой араб, которого вначале сильно лихорадило и к нему на ночь посадили наедине одну из великосветских сестер. На другое утро она решительно отказалась продолжать этот опыт. Пришлось посадить англичанина-санитара, бывшего циркового атлета, а предприимчивому арабу тубиб (врачиха) погрозила пальцем"...

А вот красивое пятно. "Смуглые головы в тюрбанах торчат изо всех окон и дверей. Форма хаки ярче подчеркивает экзотический тип азиатских солдат, призванных спасать французское побережье от немецкого нашествия"...

А вот англичане у Булони. "Почти из-под каждого синего зонтика наряду с фигурой торговки торчат спина и две крепкие ноги цвета хаки. Вдоль колючей проволоки раздается возбужденное взвизгивание. Несколько десятков шагов по шоссе, и я убеждаюсь, что Булонь выслала на эти передовые позиции цвет своего женского сословия. Но с другой стороны и англо-саксонская раса представлена здесь как нельзя лучше. Ни следа так называемой английской флегматичности"...

А вот те же англичане играют в футбол: "Англичане мигом сделали стойку и вонзились глазами в мяч. Р-ррраз! капрал хватил по мячу носком"...

Р-ррраз! -- кричит и Антид Ото за футболистами. Ему нравится спорт, спортсмены и спорт на войне. Передавая панегирическую биографию сэра Джона Дентона Пинкстона Френча, "члена знаменитой семьи графства Гальвей, провинции Коннаут", он с увлечением рассказывает, как Френч под бурскими снарядами, не моргнув глазом, рассуждал с военным корреспондентом о плохом освещении, мешавшем делать фотографические снимки. В этой кокетливой генеральской браваде Антид Ото видит "военачальника, скрывающегося за лихим спортсменом, за смельчаком, верящим в свою звезду"3.

Острое, красивое нравится ему. Он тоскует по интересным жестам и значительным фразам. Он чопорно приподнимает плюшевую эмигрантскую шляпу перед постелью старого капитана, который, умирая, посылает на смерть и двух своих сыновей, но гораздо больше нравится ему маршал Жоффр, который "прибыл домой на Рождество в штатском платье, простой, как всегда. Никто не скажет, что в его руках судьба Франции. Но зато он помолодел на 10 лет, уверяю вас"...

Его тоскливому, неуемному, как сухая губка, честолюбию, которое порой палящим жаром прет из строки, нужны новые атрибуты. Останавливаясь где-то на биографии Гаврилы Принципа, застрелившего Фердинанда Австрийского, он полупрезрительно замечает, что эпоха "пистолетных героев" уходит в прошлое.

Ему нужен новый крепкий двенадцати дюймовым железобетонный героизм. И он ждет этого, путешествующий фельетонист с беспокойной бородкой.


2


На белой дубовой двери -- старая круглая жестянка: "Классная дама". И новенький, наскоро состряпанный плакат: "Комиссариат военных дел П. Т. К. "4.

Где прежняя жиличка высокой строгой комнаты с целомудренно выбеленными стенами и широкими окнами на Неву? Уехала вместе со своими питомцами в Новочеркасск или где-нибудь в Елабуге отдыхает от петроградских ужасов и страстей?

Новые люди в Смольном.

У стены подле входа в "военный комиссариат" -- тесное кольцо солдат, матросов, штатских. Лица у всех -- безучастные, окаменевшие, серые от усталости и бессонницы. Но глазами все едят комиссара по военным делам.

Народному комиссару -- не впервые. Он привык выдерживать взгляд толпы. А как должно быть трудно выдерживать его на себе -- благоговейный и испытующий, молящий и недоверчивый взгляд!

Троцкий привык. Он и сам каждую минуту в наступлении. Неторопливо шевелит тонкими губами и одновременно пощупывает глазами лица собеседников. Тайный вызов: Верите? Боитесь?

Солдатам Троцкий чужд, нов и интересен. Таких они еще не видали. Подвойские и Мураловы, Зорины и Дыбенки -- все свои, понятные, взнесенные на высоту стихийной красной волной, выброшенные из недр революции, из ее кроваво-огненного нутра. Лениных и Бонч-Бруевичей они тоже знают -- многоречивые интеллигенты, "учителя" в "спинжаках" давно ходят в народ и плохо-ли, хорошо-ли -- знакомы с ним. Такие, как Троцкий, еще не являлись...

Он пришел извне, снаружи. Пришел к революции, а не вышел из нее. Не русский и не иностранец. Как будто еврей, но нет -- кажется, не еврей.

Со своего лица, резко семитического, он смел все национальное, все личное, свое. В умных злых еврейских глазах поселил пустоту. От курчавой бородки оставил только один мефистофельский клок -- старый знак международных авантюристов.

Он космополит. Он играет в общечеловечность. В этом его выигрыш. Русским людям чужд интернационализм. Во всей русской литературе нет ни одного героя-интернационалиста. И десятки космополитов -- людей без отечества.

Солдаты свергли Николая, своего знакомого. Свергли Керенского, своего. А поставили себе -- чужого интернационального человека с пустыми глазами и трагическим клочком на подбородке.

Они любят Троцкого. И его глаза. И его голос -- пронзительный, скрипучий, скребущий гвоздем по стеклу.

Когда Троцкий говорит, это вулкан, изрыгающий ледяные глыбы. Это Анатома, пришедший мириться с людьми. Что он им, умный, отважно-находчивый еврей, этим славянам, неожиданно сырым, лесным, скифам?

Чужое -- дорого. Они верят Троцкому. Он им нужен. Он даст хлеба и мир.

...Солдаты не читали статей и фельетонов Троцкого, они не знают, что Троцкий обманул их.

Что он не всечеловеческий, а свой, из Бахмута или Елисавет-града. Что он не вулкан, а хороший фельетонист. Они не знают Троцкого -- газетного, сначала умеренно-пылкого автора "Писем" в меньшевистской "Искре". Потом изящного, речистого, с хорошими манерами Антида Ото из "Киевской мысли" и "Одесских новостей". Того, который был удобен и портативен. И свободно укладывался в нижний фельетон "Киевской мысли". Который не старался дышать лавой, а был очень мил и разговорчив, и не было у него в глазах вселенской пустоты, этого веселого Троцкого -- фельетониста.

Вообще, они разнятся характером. Троцкий -- революционер и Троцкий -- фельетонист. Иногда они даже мешают друг другу.

Бывает, что Троцкий -- фельетонист нескромен в отношении Троцкого -- революционера.

Недавно в "Известиях" Троцкий гневно осуждал и упрекал всех тех, кто "не хочет уйти в историю" с трагической печатью Робеспьера. Это не по-товарищески. Если Троцкий -- революционер жаждет "трагической grandпечати Робеспьера", то зачем Троцкому -- фельетонисту об этом разбалтывать.

Ведь от Троцкого -- революционера ждали не трагической печати, а мира и хлеба.


## КОММЕНТАРИИ


Впервые: Кольцов М. Красный китеж. Троцкий // Куранты (Киев). 1918. No 8. С. 8-9. Печатается по первому изданию.

Кольцов Михаил Ефимович (наст. имя и фамилия -- Моисей Фридлянд; 1898-1940) -- российский советский публицист, писатель, общественный деятель, один из классиков российской журналистики. Активный участник революционных событий в Петрограде. В 1918 г. вступил в РКП (б), в разное время работал в наркоматах просвещения и иностранных дел. Редактор журнала "Огонек" и других, специальный корреспондент "Правды", руководил иностранным отделом Союза писателей СССР. Один из ведущих советских пропагандистов. Участник Гражданской войны в Испании. Арестован в 1938 г., расстрелян в 1940 г.

1 Жорес Жан (1859-1914) -- деятель французского и международного социалистического движения, борец против милитаризма, был застрелен националистом 31 июля 1914 г.

2 Достойный вид (фр.).

3 Троцкий Л. Френч // Киевская мысль. 1915. 13 января.

4 Петроградская трудовая коммуна -- название правительства марте 1918 -- феврале 1919 г. (вместо Петросовета).