# Михаил Корелин. Ранний итальянск╕й гуманизм и его историография. Критическое исследование. Том II. Франческо Петрарка. T. III. Боккаччио

Михаил Сергеевич Корелин

Михаилъ Корелинъ. Ранній итальянскій гуманизмъ и его исторіографія. Критическое изслѣдованіе. Томъ II. Франческо Петрарка. T. III. Боккаччіо. Изд. второе. СПБ. 1914. Цѣна 1р. 30 коп.

Новое изданіе докторской диссертаціи безвременно скончавшагося московскаго профессора начинается не первымъ томомъ, быть можетъ, потому, что, по слухамъ, въ первомъ томѣ читатели найдутъ критико-біографическое введеніе, которое и могло задержать выходъ въ свѣтъ начала изслѣдованія.

Книга Корелипа, судя по лежащимъ предъ нами выпускамъ, переиздается безъ всякихъ измѣненій и дополненій. Какъ всегда, этотъ методъ имѣетъ свои достоинства и недостатки. Никто не посягаетъ на индивидуальное творчество автора, но и никто не считаетъ нужнымъ поставить читателя въ курсъ всѣхъ пріобрѣтеній, какія сдѣлала наука за послѣднія полтора десятка лѣтъ въ области, гдѣ работалъ Корелинъ. Нельзя скрыть отъ себя, что въ данномъ случаѣ, при переизданіи второго тома, редакціонныя дополненія были бы чрезвычайно кстати. Трудъ Корелина, при всѣхъ его бездарныхъ достоинствахъ, отнюдь не принадлежитъ къ тѣмъ, которые составили эпоху, проложили новые пути въ изученіи того или иного вопроса, бросили совсѣмъ новую мысль и т. п. Самое построеніе второго, напр., тома таково, что сильно препятствуетъ образованію цѣльнаго и яркаго впечатлѣнія у читателя. Авторъ беретъ трактатъ Петрарки, излагаетъ вкратцѣ его содержаніе, дѣлаетъ обзоръ исторіографіи, относящейся къ этому трактату, а въ заключеніе излагаетъ собственное свое сужденіе; затѣмъ переходитъ къ другому трактату. Этотъ методъ чрезвычайно затрудняетъ знакомство съ собственными мыслями автора, который, вдобавокъ, преувеличенно сдержанъ и лакониченъ въ ихъ формулировкѣ. Разбираемый томъ -- хорошій критическій комментарій къ исторіографіи ранняго гуманизма. Собственная изслѣдовательская работа автора, работа несомнѣнная и большая, какъ-то не видна, затерялась, распылилась между безчисленными оцѣнками чужихъ мнѣній. При этомъ постоянно сказывается подавляюще-сильное вліяніе Кертинга (Petrarca's Lеbеn und Werke); отъ этого вліянія авторъ нигдѣ не освобождается, не смотря на общую независимую критическую оцѣнку, которую онъ даетъ труду Кертинга. Вообще, слѣдующія части труда, цѣльнѣе по построенію, -- хотя, по необходимости, изобилуютъ повтореніями того, что уже сказано въ предыдущихъ томахъ. Въ концѣ концовъ, основные выводы, къ которымъ приходитъ Корелинъ относительно Петрарки, въ сущности, уже были установлены въ предшествующей литературѣ: индивидуализмъ Петрарки, примирительныя тенденціи, заставлявшія Петрарку какъ бы искать синтеза средневѣкового міросозерцанія съ новыми воззрѣніями на человѣка -- все это было самостоятельно и подробно охарактеризовано покойнымъ московскимъ историкомъ, -- но все это.уже далеко не было новостью, когда онъ писалъ. Громадная начитанность въ произведеніяхъ Петрарки позволяетъ однако Корелину воскрешать многое, чего читатель не найдетъ ни у кого изъ его предшественниковъ. За иллюстраціями той или иной мысли (и иллюстраціями свѣжими, не захватанными) у Корелина никогда остановки не бываетъ. Въ частности, онъ превосходно изучилъ сравнительно малоизвѣстные латинскіе трактаты перваго гуманиста и изучилъ ихъ во всѣхъ деталяхъ. Когда ему нужно, напр., охарактеризовать рѣзкое отношеніе Петрарки къ современнымъ ему цеховымъ ученымъ, онъ весьма кстати приводитъ слѣдующія строки: "Наше время счастливѣе древности, такъ какъ теперь насчитываютъ не одного, не двухъ, не семь мудрецовъ, но въ каждомъ городѣ ихъ, какъ скотовъ, цѣлыя стада. И неудивительно, что ихъ много, потому, что ихъ дѣлаютъ такъ легко. Въ храмъ доктора приходитъ глупый юноша, чтобы получить знаки мудрости; его учителя,-- по любви или по заблужденію прославляютъ его; самъ онъ чванится, толпа безмолвствуетъ, друзья и знакомые аплодируютъ. Затѣмъ, онъ всходитъ на каѳедру и, смотря на всѣхъ съ высоты, бормочетъ что-то непонятное. Тогда старшіе наперерывъ превозносятъ его похвалами, какъ будто онъ сказалъ что-то божественное: между тѣмъ звонятъ колокола, звучатъ трубы, раздаются поцѣлуи и на макушку возлагается круглый магистерскій беретъ. По совершеніи этого, съ каѳедры сходитъ мудрецомъ тотъ, кто взошелъ на нее дуракомъ -- удивительное превращеніе, неизвѣстное даже Овидію". Такихъ яркихъ, живыхъ цитатъ у Корелина очень много.

Этотъ томъ былъ бы цѣннѣе, еслибы редакція пополнила его обзоромъ новѣйшей литературы о Петраркѣ: тогда значеніе этой части, какъ критическаго пособія, сильно повысилось бы. Но въ слѣдующихъ частяхъ книги трудъ покойнаго ученаго не нуждается въ этой редакціонной работѣ. Литература о Боккаччіо, напр., за послѣдніе годы не дала ничего сколько-нибудь важнаго, и поэтому третій томъ Корелина, посвященный Боккаччіо, выглядитъ какъ-то свѣжѣе второго тома. Вообще, Боккаччіо нашелъ въ Корелинѣ интереснаго и вдумчиваго истолкователя и самостоятельный трудъ его здѣсь виднѣе, нежели въ томѣ, посвященномъ Петраркѣ. Но справедливость требуетъ замѣтить, что, напр., книга Веселовскаго о Боккаччіо и живѣе, и ярче, и даже нужнѣе, нежели книга Корелина. Покойный московскій историкъ былъ и ученымъ, и эрудитомъ,-- но, какъ эрудитъ, онъ былъ крупнѣе, нежели какъ ученый. Съ нетерпѣніемъ ждемъ завершенія этого изданія, давно сдѣлавшагося библіографическою рѣдкостью. Трудъ Корелина сразу сталъ одною изъ необходимыхъ настольныхъ книгъ для всякаго добросовѣстнаго студента историко-филологическаго факультета, -- занимается ли онъ исторіею Европы вообще или исторіею европейской литературы въ частности.


"Русское Богатство", No 12, 1913