# Во имя красоты жизни

Леонард Кормчий

## Л. Кормчий


## Во имя красоты жизни


## I.


...Решение вытекло само собой, и они не удивились ему. Не хватало только одного слова, чтобы все стало ясным и простым, и слово нашлось. Когда оно слетело с уст, оба посмотрели друг на друга и каждому стало ясно, что этим исчерпывается все, ставится заключительная точка. На одну секунду только согласие в его взоре затушевалось легким колебанием, а потом он сказал тихо, но твердо:

-- Ты права. Мы устали ...

Потом замолчали оба. Оба задумались.

Действительно, это не могло продолжаться. Мелочи, нудные и раздражающие, скапливались постепенно и бороться с ними было невозможно. Нервы обострились от постоянного соприкосновения с ними и в душе все чаще и чаще стало появляться недовольство.

Правда, это появилось недавно... Совсем недавно... Подошло незаметно, как всегда подходит неизбежное ...

Нина сама не знала, когда это началось... Как-то вдруг, случайно, она обнаружила в муже недостатки. Мелкие недостатки, но это не мешало иногда ему казаться в ее глазах противным... А это была пытка... Что-то бессознательное боролось сначала с первыми впечатлениями, но потом сдалось и в душе появилось недовольство... Теперь даже казалось, что оно и всегда жило там... Тлело, тихо и молчаливо, как забытая искра в пригашенном костре, пока не прорвалась наружу...

Когда Нина открыла это в себе, она поняла, что дальше так не может продолжаться. Это было бы нагромождением мелких нелепостей в одну большую кучу, которая бы задавила потом, засосала, как тина засасывает камень... Было ясно, что порвалась какая-то струна, незаметно звучавшая в общем аккорде, но без нее появилась фальшь, выплыло что-то несуразное, нелепое, как лишний штрих в законченной картине... Нужно было покончить с этим.

Покончить -- это значило порвать цепь этой жизни и выйти в новую... расстаться с мужем.

Не было ни горечи, ни чувства обиды. Решение исторгалось не насильственно, а было лишь логическим результатом упорного мышления. Это позволяло думать спокойно и хладнокровно, как математик спокойно выискивает ошибку, вкравшуюся в его вычисления.

В муже было также заметно это. Утомление подошло к ним обоим.

Правда, Викентий старался не обнаруживать перемены, но этого нельзя было скрыть. Он мучился так же, как и она, и, поневоле, сквозь напускной аромат страсти, пробивалось иногда что-то мертвое, как пробивается трупный запах сквозь сильнейшие духи...

Глупо было насиловать себя. Вечного нет ничего, и не может быть вечной любовь. Оба они знали это. Знали и не обманывали себя даже тогда, когда их соединили чувства, когда страсть на время сплела их жизни в одну... Они честно говорили друг другу:

-- Мы будем наслаждаться любовью, пока чувства искренни и непосредственны. Потом мы расстанемся как два добрых друга, -- потому что жизнь коротка и мы не смеем нагромождать в ней нелепости и тратить ее на мелочи... Разойдясь, мы сохраним чистоту отношений и не поругаем своей любви...

И это было так просто и так красиво Чувства бились неподдельно и опьяняли настоящим восторгом. Было блаженство...

Теперь родник иссякал и не нужно было, чтобы он иссяк окончательно. Там, на дне, можно подчерпнуть не совсем чистую влагу и осквернить ею прошлое... Лучше оставить на дне сосуда влагу, чем проглотить с последними каплями яд... И Нина решилась.

И в муже она встретила сочувствие. Он, видимо, сам думал об этом, потому что даже не удивился.

-- Да, ты права, -- снова повторил он задумчиво, встал и пошел в темный угол к камину.

Она рассеянно поглядела ему вслед, и фигура его, стройная, молодая, напомнила о том, что прошло. В памяти тихо проплыли картины страсти и любви. Вынырнули из темного прошлого сонмом ярких кричащих призраков и ни одной темной тени не оказалось среди них. Шевельнулась в душе искренняя благодарность к тому, кто помогал создавать эти картины, полные дурманного чада, ярких красок и неги . ...

-- Да, Викентий, -- вырвалось у нее. -- Я знала, что ты согласишься со мной, потому что иначе и не могло быть. Насиловать себя мы не имеем права, а любовь сгорела за два года... Без нее же наша совместная жизнь превратится в пытку и потеряет цену и смысл. Не правда ли?

Ее взгляд искал сочувствия на его лице, матовым пятном выделявшемся на темном фоне угла. Но сумрак поглотил на нем выражения, стушевал отдельный черты в общее пятно. Только глаза отсвечивали чем-то задумчивым и слегка беспокойным, как отсвечивает в темную ночь морская вода, -- смутно и неопределенно,

-- Мы выше мелочей и предрассудков. Мы жить хотим и хотим взять от жизни все, что в состоянии она нам дать и это наше право. Мы любили друг друга, но это проходит... Оборвем же песню на первом слабом, неверном аккорде, чтобы она не потеряла цены и смысла...

Он соглашался с ней. На самом деле в их сердцах остыло то, что раньше влекло друг к другу. Огонь погас и уже не поднимал горячего потока крови, не мучил сладкой пыткой. Страсть прошла, обожгла огненным вихрем и скрылась. Осталось что-то мелкое, тихо тлеющее, -- обыденное, мещанское.

-- Да, это верно, Ни...

Он назвал ее почему-то так, как называл в то время, когда страсть сплетала им яркую ткань наслаждений. Он давно уже не произносил этого имени и теперь как-то нелепо прозвучало оно. Ей показалось даже что-то пошло-унизительное в этом сокращении и неприятное чувство шевельнулось в душе.

И он спохватился. Смущение скользнуло во взоре.

-- Это правда, -- поторопился заговорить он. -- Мы должны расстаться. Пора... Мы должны расстаться затем, чтобы прошлое сохранило свою чистоту. Чтобы любовь наша была всегда ярким, красочным и красивым пятном нашей жизни. Не нужно, чтобы контуры его расплылись и смешались с грязью. Не так ли?

Она молча кивнула головой. Задумалась... Он хотел было еще сказать что-то, -- обаяние какой-то торжественности удержало слова. Они были лишни уже и застыли на устах, как застывают в мрачной неподвижной торжественности полутемных храмов...


## II.


Молчание длилось долго... И по мере того, как затягивалось оно, в него вкрадывалось что-то тревожное и натянутое. Казалось, носилось в комнате что-то глухое, неопределенное, силясь воплотиться в какой-то образ, чтобы напомнить о чем-то упущенном, заполнить какой-то пробел...

Он чувствовал странное беспокойство и удивлялся ему. Невольно смотрел на лицо жены, словно надеясь найти в нем причину странного состояния.

И вдруг... смутное беспокойство сменилось в его душе вполне определенной тревогой... Мелькнуло в памяти маленькое детское личико, улыбающееся, милое, и тревожная мысль больно ужалила мозг...

-- Нина, а Лёля?

Он побледнел и странная виноватая улыбка искривила уголки губ, когда он произносил эту фразу.

Забыли о ребенке! Ведь Лёля... Он маленький еще... Ему они нужны ... Нужны оба...

Тревожно забились мысли в голове и путались, создавая сознание беспомощности. Когда все казалось таким ясным и решенным, вдруг ворвался новый комок, смял, перепутал все и жалким казалось плетение мысли.

Нина спокойно поглядела на него. В ее лице он прочел что-то холодное, обдуманное.

-- Я думала и об этом. Бедный Лёлька так мал, и, понятно, мы нужны ему. То есть один из нас нужен, хотела я сказать.

В нем ядовито вспыхнуло что-то ревнивое. В словах ее он почувствовал покушение на тот веселый жизнерадостный комочек тела, что был дорог ему... Гораздо дороже ее.

-- Мне кажется, я тоже имею на него право, -- резко вырвалось у него.

Глаза Нины выразили удивление.

-- Ну да, конечно. Ты имеешь право на его привязанность так же, как и я... И он должен остаться с одним из нас. Ясно, кажется?

Легкие дрожащие нотки слышались в ее голосе и холод твердого решения на лице смягчался чуть заметной бледностью. Она волновалась, но старалась скрыть свои чувства.

Он понял, о чем говорила она. Да, сыну нужен был один из них и только. Второй же должен сломать звено и вырвать из сердца то, что живет в нем.

-- Лёльке достаточно забот одного из нас, -- продолжала Нина. -- Он не может явиться препятствием для... для... Если хочешь даже ради него мы должны пощадить свою жизнь и себя. Ведь все эти нудности, все неуловимые почти нелепости родительских отношений отзываются на душе ребенка, сором залегают в ней. Ради него мы не смеем коверкать себя.

Убежденность звучала в словах. Викентий внимательно вслушивался в них и ждал самого главного... Она поняла.

-- Не думай, что я эгоистка, -- змейка холодной усмешки соскользнула с ее губ, -- нет. Я не собираюсь отнимать от тебя сына: он твой так же, как и мой. Однако одному из нас придется расстаться с ним... И лучше всего этот вопрос разрешить жребием...

Он вздрогнул: ее спокойный тон неприятно задел его. Ставить сына на жребий! Родного сына! Шевельнулось в душе возмущение.

-- Нина!

-- Но ведь это только справедливость, Викентий.

Это была правда. Ему почему-то стало неловко.

-- Жребием мы разрешим вопрос, чтобы... чтобы... не осталось ни капли горечи. Понимаешь?

Она с трудом выговорила фразу, но сразу же оправилась... Его поразила ее твердость. Он наклонил голову, соглашаясь, а между тем в душе залегло что-то неприятное.


## III.


Она спокойно приготовляла жребий. Только чуть дрожали пальцы, свертывая в трубочки бумажки, точно по ним пробегало электричество. Две бумажки. Одна с коротенькой надписью: "твой". Другая -- пустая...

-- Вот, готово, -- сказала она, подходя к нему. -- Вытаскивай.

Она была совсем спокойна. Только побледнели губы да тонкие пальцы вдавились в бумажный трубочки.

Странным веяло от всего этого... Больно просто выглядело все, так просто, что отзывалось шуткой. Он усмехнулся даже.

-- Но, Нина, подумала ли ты...

Запнулся... Понял, что это не шутка и холодное что-то сжало сердце. А вдруг она выиграет? Выиграет и уйдет с сыном, он останется здесь один, совершенно один... Что тогда будет?

Осторожность говорила, что лучше бы все осталось по-старому. Темная пропасть неизвестных будущих переживаний дышала холодом и было страшно ее.

Он взял ее руку и тихонько опустил вниз.

-- Нина, -- сказал он тихо, -- не делаем ли мы ошибку. Она сосредоточенно поглядела на него, С минуту подумала.

-- Но как же быть иначе? Скажи, ты по-прежнему любишь меня?

Он колебался. Смерил взглядом фигурку жены и промолчал.

Она, пожалуй, и была ему дороже многих женщин, но он не мог любить ее той, прежней любовью... Привязанность оставалась ещё, но и в ней проскальзывали холодные нотки.

-- Вот видишь. Ты молчишь, значит, мы изменились, А во имя чего мы смеем убивать жизнь? Не во имя же нелепой традиции семейного очага, которую ты презираешь не меньше меня и считаешь ветхим пережитком нравственного рабства. Ведь помнишь, что обещали мы друг другу.

Он помнил. Хорошо помнил. Жена оказывалась правой, но настойчивость ее неприятно задела его. Что-то едкое всплыло внутри.

-- Ну да. Помню. Но ты что-то подозрительно торопишься напоминать об этом...

Нина отдернула руку.

-- Этим ты только подтверждаешь необходимость развода, -- ледяным тоном отозвалась она. -- Вытаскивай же.

Опять протянула бумажки. Он спохватился, что сказал глупость, и покраснел с досады. Чтобы скрыть замешательство, наклонился к билетикам.

Она следила за его движениями. Когда рука его в нерешительности застыла над билетиками, сердце ее сжалось и лицо покрылось бледностью, словно дыхание мучительной тревоги сдунуло с него жизненные краски.

-- Не мучь же... Тащи, -- вырвалось стоном из плотно сжатых губ.

Он взял бумажку... Развернул... Лицо просияло и две холодные капли осели на лбу... "Твой" -- было написано на бумажке.

Какая-то тяжесть свалилась с души и радость проникла в нее... Но взгляд упал на жену и что-то виноватое шевельнулось в груди.

Нина, бледная, прислонилась к камину. Рука ее судорожно мяла бумажную трубочку, а губы старались сложиться в улыбку, но не могли и беспомощно подергивались.

-- Те... тебе повезло, -- с трудом выдавила она. Хотела приветливо, по дружески, улыбнуться, но губы передернулись помимо воли и слезы покатились из глаз.

Ему как-то стыдно было смотреть на эти слезы -- жемчужины страдания, скатывавшиеся по бледному личику... Жалость зарождалась в душе и что-то говорило в ней, упрекало в чем-то.

Она сразу же подавила рыдания. Вздохнула, прикусила нижнюю губу и протянула ему руку.

-- Да, тебе везет, -- сказала она дружеским тоном. -- Смотри, храни его!

Тонкие пальцы дрожали в его руке. Он плотнее зажал их и от этой хрупкой, дрожащей руки поплыла к телу волна тепла... Близким, родным дохнуло от темных глаз, что-то грустное, как осенняя ночь, закралось в душу, защемило сердце... Невольно привлек ее к себе, обхватил рукой... И она, словно во сне, машинально прижалась к нему, как это делала раньше, на заре любви...

Но это длилось не больше минуты... Мягко выскользнула из его объятья, шепнула что-то дрогнувшим голосом, чего он не понял, и ушла в темную гостиную ...

Он смотрел вслед, следил, как потонула ее фигура во мраке, и печаль росла.

Неужели это и все? Неужели так же исчезнет она с его горизонта, как исчезла из светлой комнаты? Но нужно ли это?..

Глаза скользнули по обстановке, словно надеялись найти ответ, но ничего не нашли. Сиротливым чем-то повяло от комнаты, дохнуло холодом пустоты... И вдруг она стала дорога, дорога до безумия. Он шагнул следом за ней.

-- Нина!

-- Что? -- сдавленно донеслось из темноты.

-- Нина, вернись! Будем снова вместе, как и раньше... Я не могу без тебя ...

Ответа не было. Он долго вслушивался с напряжением в тишину темной комнаты и, наконец, совсем рядом услышал тихое, почти детское всхлипывание...

-- Нет, нет, Викентий... Только не подходи ради всего святого! нет, так лучше... Право, так лучше...

И, говоря это, она чувствовала, что отрывает что-то с болью от сердца -- последние крупинки любви, и была уверена, что это нужно, что этим необходимо пожертвовать во имя вечной красоты жизни... Была уверена, а между тем было жутко и чудилось будто где-то в мрачном углу комнаты что-то нелепое скалилось в торжествующую улыбку.


----------------------------------------------------


Впервые: журнал "Пробуждение" No 2, 1913 г.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.