# Последний день Кирова

Борис Петрович Корнилов

Библиотека Поэта. Большая серия. Второе издание

М.--Л., "Советский писатель", 1966


## 148. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ КИРОВА


1


Скоро девять, пожалуй.

Утро.

Весел и прост,

он идет, моложавый,

через Троицкий мост.

Хорошо и морозно --

да, зимой холодней...

Он совсем несерьезно

относится к ней.

Он идет, улыбаясь:

лучше, если весна.

Всё же мелочь любая

забавна весьма.

Вон в небесной долине

полусвет синевы,

и хранят в нафталине

равнину Невы.

Он мурлычет:

-- Иду я,

полегоньку иду...

Люди греются, дуя

в кулаки на ходу.

Сколько разных попыток,

чтоб согреться, нашли?

На огромных копытах

першероны прошли.

Торопясь,--

не с того ли,

что кормушка зовет?

Повезли листовое

на какой-то завод.

Всё дымит, индевея...

Тянет к печке,

домой,--

нет,--

не сыщешь новее

декораций зимой.

Даже вымысла ради,

красоты

и ума...

Но зима в Ленинграде --

лучше всякой зима.

Ты еще не воспета:

зло морозных ночей,

солнце красного цвета,

совсем без лучей.

Как на улицах ранних

засыпают, дрожа

в тулупах бараньих,

домов сторожа.

Всё озябло.

И что теперь --

населенью беда?

Неожиданно оттепель --

и туман,

и вода.

Туча липкая плачет

и на улицы льет.

Люди падают, --

значит,

гололедица, лед.

Макинтошами машем,

держась за дома.

Только в городе нашем

столь смешная зима.

Но сегодня иное --

веселы облака,

и светило дневное,

и морозит слегка.

Он скрипит, словно ржавый,

под подошвами снег,

и идет моложавый

через мост человек.


2


Он идет, улыбаясь,

как зимы торжество,

и снежинка любая

забавляет его.

Площадь Жертв Революции

снегом полна --

сколько горя и радости

площадь таит,

начинается сразу

у моста она,

где машина огромная

"бьюик" стоит.

Как летящее туловище орла,

горделивая,

ночи полярной темней,

и готовы взмахнуть

два орлиных крыла.

Человек, улыбаясь,

направляется к ней.

Он садится в машину,

легок, вымыт и брит...

-- Ну, поехали, --

шоферу говорит.

Замечательным,

зимним согретый огнем,

гладит шофер

пушистый каштановый ус.

И смеется --

до пояса бурки на нем,

рукавицы оленьи,

суконный картуз.

-- Утро доброе...

Солнышко...

Славно горит...--

шофер Кирову радостно говорит.


3


Как мне день этот горек

и черен этот снег.

Я поэт -- не историк,

я простой человек.

Но желанье имею,

негодуя,

скорбя,

рассказать, как умею,

всё, что знал про тебя.

Про любовь

и про разум,

про невзгоды ночей,

всё, что знал по рассказам

твоих вятичей.

Ты в рядах и в колоннах

по России кружил,

мест не столь отдаленных

молодой старожил.

Ночь тебя испытала

и сказала: владей!

Это сплав из металла,

годов

и людей...

Сколько было тяжелых

в стране непогод,

как ошметки летели,

и гибла страна,--

кто тебя позабудет,

девятнадцатый год.

Украина,

Каспийское море,

война.

На рыбачьих баркасах

стоит пулемет,

и скорее, скорее --

ни сна, ни жилья.

Кто меня понимает,

конечно, поймет --

это Киров на Каспии --

песня моя.

Нефти кровь животворная,

жирная

вновь

на заводы,

на фабрики,

в наши края...

Это Кирова дело

и Кирова кровь.

Это только о Кирове

песня моя.

-- То, что видно, то видно,

дела велики,--

говорили солидно

о нем старики...

Мне рассказывал как-то

кузнец на ходу:

-- Значит, так это было,

дорогие мои.

Это в августе было,

в тридцатом году, --

я сижу со старухой,

гоняю чаи.

Дочка где-то в кино,

сын читает к уроку,

мухи сонные ползают по стене,

и чего-то кричит,

значит, радио сбоку.

Открывается дверь --

и Мироныч ко мне.

Никогда не бывал.

Но, себя уважая,

я, конечно, и виду не подаю,

а в душе, понимаете,

радость большая.

Он мне руку свою,

я, понятно, свою.

Говорили мы с ним.

И сомнения были.

Посидел,

посоветовался со мной.

Мы Сергея Мироныча

очень любили...

Хоть и молод, а умный,

веселый, земной.


4


На роскошных моторах

и ночи и дни

в пышных шубах матерых

разъезжают они.

День такого не труден --

это видимый враг,

тунеядец

и трутень,

и совсем не дурак.

Этим был ненавистен

Киров, знавший навек

много тягостных истин,

большевик,

человек.

И за то, что спокоен,

за улыбку твою,

победитель

и воин

в открытом бою.

Молят:

-- Бог, помоги нам

и спаси нас, господь,

самого господина

и лакеев господ.

Мелким бисером вышит,

.бог ни слова в ответ, --

может, просто не слышит,

может, господа нет.

Что за гадкая свора?

Живут -- благодать, --

от банкира до вора

рукою подать.

Так и ползают тучей,

забывши покой...

Был, товарищи, случай

забавный такой.

Случай тот достоверен,

проверен давно,--

рассказать вам намерен

про свиданье одно.


5


По равнине пурга

порошит пушисто...

Сидит баба-яга

в гостях у фашиста.

У фашиста рога,

видимость свиная,

а у бабы нога,

нога костяная.

Злая ночь на носу,

и с лицом сварливым

ест фашист колбасу,

запивает пивом.

И красив, и не стар,

он сидит,

у бабы

кипятится навар

из могильной жабы.

И у бабы наряд --

одета по-вдовьи,

и они говорят

о средневековьи.

Поднялась, тяжела,

зашептала слабо:

-- Я в России жила,--

заявила баба,--

и глупа,

и темна,

и могилы тише,

и солому она

стелет на крыши.

Ночью ходит во двор,

покрытая тенью,

и не ест помидор

по предубежденью.

В кровь избита жена,

праздники,

сивуха,

волостной старшина

восклицает: "В ухо!"

Сыро, словно в гробу,

я же, мой коханый,

вылетала в трубу

на метле поганой.

Под небесным огнем,

молодой и храброй,

как бы зверем-конем,

управляю шваброй.

Покидала кровать,

милый, по простору

я неслась танцевать

на Лысую гору.

Злые звезды горят,

плоть лихую тешим,

две недели подряд

танцевала с лешим...

И захмыкала в нос

много слов соседних...

-- Хорошо! --

произнес

мрачный собеседник.

Голова из огня

высунула жало.

-- Все боялись меня, --

баба продолжала,--

каждый русский -- мой вассал,

темнота,

бессилье.

Гоголь про меня писал,

Николай Васильевич.

Собеседник встал, как тьма,

крик подобен лаю:

-- Про писателей, кума,

вовсе не желаю...

Баба, слезы лия,

сразу стала красной...

-- Про писателей я,

собственно, напрасно.

Ах, Иванова ночь!..

Хорошо в России,

не губить

и помочь

все меня просили.

Золотое бытье,

молодое тело...

Ой, как время мое

быстро пролетело.

Дни мои далеки --

в том краю раскосом

всюду большевики

кроют хаты тесом.

Ни вина,

ни плетей...

Леший -- медведь мой,

нынче даже детей

не пугают ведьмой.

Где прилечь?

Где присесть,

бесова невеста?

У тебя, может, есть

безработной место?

И захмыкала в нос

много слов соседних.

-- Я убью, -- произнес

мрачный собеседник, --

я меча не хочу,

речь скажу на тему,

как топор наточу,

свастику надену.

Нам не надо ума,

мы -- средневековье,

оставайся, кума...

За твое здоровье!

Я писал не в бреду --

я не шизофреник,--

даже в Дантовом аду

не считал ступенек.

Не фантазии запас --

злые тени эти, --

только сказка для вас,

взрослые дети.

Я устало дышу,

и перо сломалось...

Прочитайте -- прошу,

подумайте малость.


6


До чего разозлила

господина беда!

Он лакеям трусливо

говорит: "Господа...

ждали многие годы,

что-то делать пора.

Вот пока на расходы,

так сказать, серебра".

Говорит -- привечает,

жаден,

злобен,

поган,

и оружье вручает

системы "наган".

Угостил у стола их

(он окупит расход).

Господин Николаев

в гостях у господ.

Господин Николаев

может сделать один

всё, чего пожелает

его господин.

К револьверу-железу

идет, как в бреду...

Прикажите -- зарежу,

убью,

украду...

Буду преданным другом

и вашим слугой,

вечно к вашим услугам,

золотой,

дорогой.

План уже разработан

совсем, почитай...

Вы желаете?

Вот он,

прошу почитать.

Как сильней и ретивей

побеждать и творить,

на партийном активе

будет он говорить.

Как поход новый начат,

про Советский Союз...

Только... (Поняли.)

...значит,

не расскажет, боюсь.

Мы подходим к решенью

смелее,

смелей, --

Киров будет мишенью

для пули моей...

И мерцает похожий

на роскошь уют...

Он встает.

Из прихожей

пальто подают.

Лихорадка и злоба,

потом торжество --

оттопырены оба

кармана его.

И на каждой ступеньке

бьют по ногам --

в левом потные деньги,

а в правом -- наган.


7


И дорожная лента

сходит на нет,

это Смольный,

легенда,

Областной комитет.

Полный шума и света,

легкой кровью согрет,

секретарь комитета

идет в комитет,

по-мальчишечьи, левой

портфель охватив.

Через час заседанье --

партийный актив.

Лучший цвет Ленинграда,

весь Ленинград

будет слушать звенящий

и чистый доклад.

Слово будет, как птица,

и петь и кружить.

Он им скажет:

-- До чертиков

хочется жить ..

Он идет, улыбаясь,

засмеяться готов,--

основатель заводов,

людей,

городов.

-- Мы не то еще сделаем,--

скажет опять, --

где была только белая

заполярная гладь,

мы повсюду готовы,

где по шею снега,

где полярные совы

и баба-яга.

Всё проклятое это

сыграет на нет...

Секретарь комитета

идет в кабинет.

Подлой смертью подуло,

и грохот летит,

вороненое дуло

в затылок глядит.

И упал секретарь,

и качнулась высоко

вековая России

тяжелая мгла.

Это нас убивают

в затылок и сбоку,

чтобы мы их не видели,

из-за угла.

Мы их знаем, продажных,

и черных и белых,

и над ними огромная

наша гроза.

Секретарь, секретарь,

незабвенный и милый!

Я не знаю, куда мне

тоску положить...

Вьется песня моя

над твоею могилой,

потому что "до чертиков

хочется жить".

Я гляжу, задыхаясь,

в могильную пропасть,

буду вечно, как ты,

чтоб догнать не могла

ни меня,

ни товарищей

подлость

и робость,

ни тоска

и ни пуля из-за угла.


8


Песня вьется живая,

вечер весел и прост,

я иду, напевая,

через Кировский мост.

И веселого снова,

и любя, и скорбя,

молодого,

живого,

вспоминаю тебя.

Я даю обещанье

провалам морей --

будет наше прощанье

возле смерти моей.

Я повсюду, где вырос

в полный рост

город Киров,

и Кировск,

и Кировский мост.

Ты могилу не вырыла,

пуля.

Живет

имени Кирова,

дышит завод.

Это жизнь боевая,

которой рад.

Я иду, напевая...

Зима...

Ленинград.

<1935>


## ПРИМЕЧАНИЯ


148. "Новый мир", 1935, No 12, с. 106. Троицкий мост - через Неву в Ленинграде (ныне -- Кировский мост). Площадь Жертв Революции. После Великой Отечественной войны восстановлено прежнее название -- Марсово поле. Гоголь про меня писал и т. д. Имеется в виду, вероятно, "Вечер накануне Ивана Купала" Н. В. Гоголя. Иванова ночь -- Иван Купало, древний земледельческий праздник, отмечавшийся летом. Даже в Дантовом аду и т. д. Данте Алигьери (1265--1321) -- великий итальянский поэт, автор "Божественной комедии", состоящей из трех частей -- "Ад", "Чистилище", "Рай". Николаев -- человек, стрелявший в Кирова. Через час заседанье -- партийный актив. Кирой должен был 1 декабря 1934 г. выступить на партийном активе Ленинграда, в Таврическом дворце. По коридору Смольного он шел в свой кабинет и был убит выстрелом в затылок. До чертиков хочется жить -- перефразированные слова С. М. Кирова из его речи, произнесенной на XVII съезде ВКП(б) 31 января 1934 г. Киров говорил: "Черт его знает, если по-человечески сказать, так хочется жить и жить".