# Стой, солнце, и не движись, луна!

Владимир Галактионович Короленко

В. Г. Короленко


Стой, солнце, и не движись, луна!


Русская литературная сказка / Сост. и примеч. Н. А. Листиковой. -- М.: Сов. Россия, 1989.


В некотором царстве, в некотором государстве, за тридевять земель, в тридесятом царстве стоял, а может, и теперь еще стоит, город Восток со пригороды и со деревнями. Жили в том городе и в округе востоковские люди ни шатко ни валко, в урожай ели хлеб ржаной чуть не досыта, а в голодные годы примешивали ко ржи лебеду, мякину, а когда так и кору осиновую глодали. Народ они были повадливый и добрый. Начальство любили и почитали всемерно.

Лежал тот город Восток с округой в местах отдаленных, хоть три года от него скачи, ни до какого государства не доскачешь. И случилось как-то так, что во всех прочих местах начальство давно переменилось: на место воевод стали ландраты, потом капитан-исправник, потом еще поновее. Завелись даже думы; а в Востоковской округе по-старому правили все воеводы и все из одного рода Устаревших. Как это так вышло и кто того дела недосмотрел, этого и по сию пору объяснить никак невозможно; только всюду перемены пошли, а в Востокове с округой как сел воевода Устаревший, так и сидел до своей кончины. Сам, бывало, задумывается: когда же, мол, мне смена выйдет?.. Подумывал даже сам на иной манер повернуть,-- да так с этими мыслями и помер. А как востоковцам без начальства быть не повелось, то и стал ими править сын Устаревшего и тоже правил до своей кончины. А там пошел править и третий. Востоковцы и довольны: будто так и надо. И почитали своих природных воевод свыше всякой меры. Потому -- видят: никто Устаревших не ставит, никто не сменяет. Стало быть, от бога пошли.

Так и жили. Только со временем пошли по Востоковской округе неподобные речи: рано ли, мол, поздно ли, а уж выйдет Устаревшим упразднение.

Кто первый те речи пустил -- неведомо. Говорят: от заезжих людей пошло. Действительно, наезжие люди -- хитрые. Устаревшие им торги-промыслы разрешали, а они им же, как говорится, в шапку накладывали.

Позовет их, бывало, Устаревший на воеводский двор и станет спрашивать:

-- И как только вы, поганцы этакие, без воевод в своей стране живете?

А они отвечают:

-- Мы, мол, и сами, ваше воеводство, не рады. Известно, народишко от начальства отбился. Озорники!

-- Известно, озорники,-- воевода говорит.-- А вот у меня -- благодать. Что хочу, то и делаю!

-- Разумеется,-- говорят,-- благодать. На что лучше, ежели чего хочешь делать,-- никто не препятствует...

Ну, а пойдут после того же гости по востоковским людям торговать или по дворам ночевать, тут опять другие речи поведут:

-- Больно у вас,-- говорят,-- Устаревшие-то плохи. Чего и вы-то, полоротые, смотрите?..

Конечно, который крепкий человек, слушает да ухмыляется. Ладно, мол! Было бы нам солнце красное, да дождик, да вёдро во благовремении. Будет, мол, и хлебушко. А до прочего дела нет... Еще, бывало, другой раз и в драку полезут. А драться были горазды... Ну, да на грех мастера нет: другой, глядишь, и задумается. А уж это, известно, последнее дело. Думает-думает, да и сам туда же:

-- Оно, мол, и правда. Надо бы и у нас, как у людей. Чем мы хуже?

Может, и в самом деле от этого, может, и от другого чего, только пошли по округе темные толки... Дошло и до воеводы, и стал воевода тоже задумываться. Велит согнать обывателей, выйдет на крыльцо, посмотрит, посмотрит, да вдруг и крикнет:

-- Кто я по здешнему месту?

Людишки кланяются: "Ты, мол, по здешнему месту воевода, отец и благодетель".

-- То-то,-- говорит.-- Посадить их в холодную.

Людишки кланяются:

-- На то есть твоя воеводская воля!

А Устаревший доволен.

-- Вот,-- говорит,-- обыватель у меня как приучен... Откуда же мне может упразднение произойти, ежели они только кланяются да благодарят... Не может этого быть...

Велит опять людишек повыпустить,-- они сейчас смирно да благородно кто в лавку, кто за промысел. Воеводской милости рады. А толки-то все где-то ходят: "Будет Устаревшему воеводе упразднение..." И у воеводы на сердце сосет что-то.

Велит воевода звездочета позвать. Еще прежние Устаревшие выписали к себе из другой округи ученых людей: пущай, говорят, и у нас, как у других прочих начальников, ученые живут, около наших достатков кормятся, да про меня, воеводу, истории пишут. А там и из востоковцев, которые повострее, стали тоже доходить. Много понавыкли и много про воевод историй написали.

Вот позвал воевода одного ученого и говорит:

-- Скажи ты мне, умная голова, всю правду: откуда в прочих землях воеводам упразднение вышло и может ли мне выйти?.. Потому народ у меня смирный: боярин ласковый, на подачки падок, купец жадный да смирный, и все вообще только кланяются... Хочешь,-- говорит,-- в старые книги гляди, хочешь -- по звездам читай, а только говори всю правду, за свой живот не опасайся...

Пошел звездочет на свою вышку, сидел ночь, да еще ночь, и еще ночь. Всего три ночи. Потом на самой заре велит воеводу разбудить и говорит ему:

-- Глядел я,-- говорит,-- в старые книги и чел по звездам, и вот что я тебе скажу, воевода Устаревший. Всякому овощу есть свое время, и ничто в сем мире не вечно. Оттого и всякому чину со временем упразднение выходит, оттого и воеводы упразднились. Только редкие упразднялись в свое время, а больше безо времени, от своей глупости. Смотри же и ты, воевода, опасайся. Наипаче имей опаску, как подойдет весна красная да зазвенят потоки весенние...

Осердился воевода на звездочета и договорить ему не дал:

-- Вот,-- говорит,-- ты какой! Я думал, ты меня, воеводу, успокоишь... Хорошо же,-- говорит,-- я своего слова ломать не стану, живота тебя весьма не лишу. А только, чтобы те речи ты никому не мог повторить, сошлю тебя в самую дальнюю волость, где живет одна чудь бессловесная. Калякай там с чудью, сколько твоей душе угодно.

Мигнул воевода, звездочета схватили,-- хотел он что-то еще сказать воеводе, пытался кричать, да тот не захотел слушать. Усадили звездочета в кибиточку, посадили с ним двух архаровцев, зазвенел колокольчик, и повезли ученого на самый край Востоковской округи, куда и ворон костей не занашивал, к самому холодному морю. Только и слышно, как море холодною волною плещет да чудь промежду себя балакает.

Никто не видал, как увезли звездочета. Было это на самой зорьке. Людишки спали, а кто и видел, не смел много рассказывать. Да ведь все-таки: где утаить, когда был человек среди людей, а тут человека не стало. Пала на востоковцев пущая тоска. По-прежнему в церкви по праздникам ходят, в будни делом занимаются и кланяются все по-прежнему, а молва-то так и ходит, так каждому в ухо и шипит: послал воевода звездочета в холодную сторону, знать, сказал ученый воеводе что-нибудь об упразднении... и стало в округе пущее беспокойство.

Что больше слухи идут, то воевода больше свирепеет. А больше воевода свирепствует -- и опять же больше слухи идут. Фискалы рыщут, доносят. Схватят Ивашку либо Ми-кишку с базару, волокут в воеводскую тюрьму, народ смотрит... Иные, которые построже, говорят: "Так и надо",-- а другие жалеют:

-- Эх, из-за этих Устаревших только людям перевод!

А фискалы слушают да новых волокут: то были все слетыши, а тут уж за отцов да за дядьев принялись. А говор не унимается.

-- Ежели,-- говорят,-- и дальше этак,-- бог с ними и с Устаревшими!

Беда, да и только!

Видит воевода эту крамолу и думает: "Верно, им другой такой же мудрец что-нибудь сказал. Сем-ка я всех ученых прекращу. Будет им на моем дворе кормиться да про меня, воеводу, книжки складывать".

А к тому времени ученых-то столько развелось, что давно и во дворе воеводском не умещаются. Стали вольным манером жить и про воеводу книжки складывать забыли, а вместо того стали прочими книгами торговать и ведомости выпускать. И начал он над всеми книжными людьми лютовать... Оставил на воеводском дворе малое число таких, что только жуют губами да у воеводы к фалдочкам, походя, прикладываются, а остальным велел кормы прекратить, а то и хуже...

Подивились востоковцы на воеводину свирепость, да делать-то нечего,-- отступились. Мол, дело не наше. Кто землю пашет, кто сапоги тачает, кто промыслами промышляет. В сытые годы, мол, едим мало, не досыта, в голодные годы кору гложем, на все воеводская милость. Когда ни то воевода усмотрит, опять милостив станет. А ученые стали ему неугодны,-- его дело, воеводское, а наше, мол, дело сторона.

Только смотрят людишки, посмотрят, что ни дальше, то больше -- чинит воевода не гораздо,-- принялся уж казну расточать; созвал именитых купцов -- дал им льготу, созвал дворян -- дани-пошлины скостил: "Вот, говорит, вам моя милость, чтобы, в случае чего, быть мне на вас в надежде..." Подивились людишки: годы будто плохие пошли, из каких капиталов воевода богатых людей задаривает? Ну, да ладно. Ничего! Хоша, говорят, не допьем, не доедим, все авось живы останемся... Пущай потешит свой нрав воеводский... От черни берет, богатых задаривает...

Опять только кланяются...

Пирует воевода с именитыми боярами, льстивые речи слушает, ан память-то и подскажи звездочетовы слова: "И купец смирен, и боярин льстив, и чернедь только шапки ломает... А опасны тебе, воеводе, земля-матушка, да красное солнышко, да звенящие потоки весенние..."

-- Что бы это значило? -- говорит себе воевода.-- И может ли такое быть? Нет,-- говорит,-- не может,-- а у самого что-то сосет, и сам все про весну думает, пуще прежнего сумрачен стал.

Услышал как-то, что детишки на улице песню поют: "Придет, придет весна красна". Он их собственной рукой за виски таскать.

-- Чему, мол, пострелята, радуетесь? Кто вам крамолу внушает? В школах небось пакость эта завелась.

Зашел в училище, а там учитель ученикам стихи читает:

Солнце встанет, солнце спросит...

"А-а! -- думает воевода.-- Вот оно что! Ладно!"

И стало ему учение ненавистно. Ну, пристав Негодяев приметил это и давай на школы походами ходить. Придет, разгонит и окна заколотит...

Вот приходит раз этот Негодяев с докладом.

-- Ну что? -- спрашивает воевода.

-- Все,-- говорит,-- благополучно, никаких происшествий нет, ваше воеводство.

-- А о чем говорят?

-- Мало и говорят-то. Больно народ присмирел. Только, мол, и радости, что праздник Христов да новый год встретить... А весна, мол, нынче по приметам будет ранняя да многоводная...

Вскочил тут воевода, как ужаленный. Откуда такие крамольные речи пошли? Сыскать, кто про весну слухи превратные пускает.

Пошел Иван Негодяев, позвал Иудушку Ухина и велел ему со домочадцы ходить по базарам, в домы и во дворы заглядывать и сыскать, откуда у людей речи про новый год и про раннюю весну, да про большую воду весеннюю.

Приходит вскоре тот Негодяев с докладом.

-- Сыскал ли, что приказано? -- спрашивает воевода, сам темнее ночи.

-- Сыскал, ваше воеводство. Есть в городе книжная торговля Сосноборского, так он целую партию календаря господина Суворина выписал. Народ покупает...

-- Как же,-- воевода говорит,-- ты мне этого своевременно не доложил? Знаешь, кто такой Суворин?

Иван Негодяев испугался.

-- Они,-- говорит,-- точно что в прежнее время... Только давно покаялись...

Воевода даже ногами затопал.

-- Знаю,-- говорит,-- я его покаяние, а сам вот календари сочиняет! Календари отнять, и которые куплены ранее, тем произвести тщательный поиск и народу объявить: нынешний раз никакого им нового года не будет, чтобы и не ждали. Понял? Я,-- говорит,-- им такой новый год покажу!

-- Слушаю-с,-- говорит Негодяев и сам сейчас кинулся к Иуде Ухину со домочадцы.

Пошла во всем городе переборка. Сосноборского обыскали, а поелику оный оказался польского происхождения, то его заточили, а животишки отобрали в казну. Календарей он выписал сотни две. Одну сотню нашли в наличности, штук восемьдесят по строгим объявкам принесли сами обыватели, прося их за то не казнить, будто купили они не с вымыслу, а по простоте и не зная подлинного закона. Таковых Иуда Ухин с Негодяевым заточили в тюрьму и о поступке их довели до воеводы, но воевода велел их помиловать. А двадцать штук календарей как в воду кануло.

-- Куда девались? -- спрашивает воевода у Негодяева.

-- Не могу знать... А только предположительно так надо думать, что все зло от кружков происходит... Называемые кружки саморазвития, ваше воеводство!

-- Что такое?

-- Молодые люди собираются, книжки читают...

-- И календари тоже?

-- Не без того, ваше воеводство.

-- Чтоб этого не было.

Негодяев, нимало не медля, собираться для чтения книг воспретил. На крамольники тотчас же образовали, вместо оных невинных кружков, тайные общества и, собираясь под кровом темных ночей, стали промеж себя читать календарь господина Суворина и предаваться превратным толкованиям: сколько дней осталось бы еще до нового года, ежели бы оный тиранством воеводы Устаревшего не был в Востоковской округе упразднен. Некоторые же, наиболее решительные, прибавляли, что сколь ни старайся Ухины с Негодяевыми, а весны им не удержать, которая вдобавок в этом году имеет наступить не девятого марта, а много ранее...

Так впервые появилась в Востоковской округе крамола, и с тех пор уже не удавалось извести оную, не взирая ни на какие Ухиных с Негодяевыми старания.

А воевода все скучает.

Ухины с Негодяевыми и рады: чем бы воеводу успокоить, они только и стараются что-нибудь нашептать да сфискалить. Даже друг дружку подсиживают. Приходит раз один Негодяев из мелких, подает воеводе листок ведомостей. Посмотрел воевода, прочитал. Ничего. Пожаров не было, трусу, мора или неприятельского нашествия бог миловал. Все хорошо. Воевода спрашивает:

-- Что же тебе, малому Негодяеву, надо?

А тот ему пальцем осторожно показывает: наверху листка прописано: декабря 15-го числа.

-- Ну так что?

-- А то, ваше воеводство, что завтра проставят шестнадцатое. До нового-то году всего две недели... Каких же, ваше воеводство, еще календарей надо!

Вскипел воевода, позвал Негодяева-старшего...

-- Это,-- говорит,-- что у тебя делается?

-- Виноват,-- говорит,-- ваше воеводство... Вещь действительно опасная. Недосмотрел.

-- То-то. Прекратить все ведомости! Не надо мне. А Негодяев-малый из-под руки уж тут.

-- Дозвольте,-- говорит,-- слово молвить. Нельзя этого дела прекратить: народу много от этого кормится. А можно иначе. Дозвольте мне газетину издавать да жалованьишко положите. А прочих помаленьку сократим, не сразу.

-- Ладно,-- говорит воевода.

Вышли потом оба Негодяевы, большой да малый, вот большой и говорит малому:

-- Подлец ты, Микишка, как есть. Как же ты это дело устроишь? Ведь и на твоих ведомостях все одно дни-месяцы ставить придется.

А малый Негодяев только ухмыляется.

-- Для чего настоящее ставить? Можно какие-нибудь зряшные выдумать. А то назад считать. Нонче вот пятнадцатое, а завтра станет четырнадцатое. Послезавтра -- и того меньше.

Посмотрел на него старший Негодяев, самому даже маленько страшно стало.

-- Ну,-- говорит,-- Микишенька! Далеко пойдешь. Меня, старого Негодяева, перенегодяил!

А тот говорит: рады стараться.

Так и сделали. Стал Негодяев-малый ведомости выпускать. Вышел первый нумер, диву дались востоковцы: на газете-то вместо числа и месяца стоит "Мартобря 14", а назавтра уж 13 стало, да так назад и пошло. А прочим газетчикам внушение... Ну, известно, которые понятливее сами стали так же писать: мартобря, мол, так и мартобря. Только два брата Невинномыские с товарищи запечалились шибко: люди они были солидные, писали складно, первыми умниками по городу слыли. И уж бывало, когда пропечатают что-нибудь в своей газете,-- то всегда аккуратно. И все им поэтому верили. А тут вот пиши невесть что, курам на смех. Собрались они скопом, написали о всех непорядках и пошли к воеводе. Только к воеводе их не допустили, потому воевода напугался: чего, говорят, этим бунтовщикам надо? И послал к ним Негодяева.

Вышел Негодяев к воротам, спрашивает вежливенько:

-- Кто вы такие? Чего ради бунтуете?

-- Мы, ваше здоровье, не бунтуем, мы есть Невинномыские, и в роду нашем с искони бунтовщиков не было. А пришли по своему делу к воеводе, потому что терпим крайнее утеснение.

-- Какое, мол, утеснение?

-- А такое, что училища расточили и не велят на ведомостях месяцы-числа ставить...

-- Как,-- говорит,-- не велят? А это что? -- И показывает им "Востоковские ведомости", на коих стоит ясно: мартобря 10 числа.

-- Помилуйте, ваше здоровье,-- завопили Невинномыские скопом,-- нам эту срамоту делать невозможно, потому что мы люди солидные и всегда писали аккуратно...

-- А не хотите,-- говорит,-- сами пеняйте на себя... Мы,-- говорит,-- крамолу терпеть не можем.

Пошли Невинномыские с товарищи от воеводского двора не солоно хлебавши. Толковали промежду себя, толковали, даже всплакнули малость. Которые, пожалуй, не прочь бы и послушаться: что же, мол, пропадать напрасно? Да старшие устыдили: когда, мол, это видано, чтобы Не-винномыские так осрамились. Когда уже нельзя нам верные числа ставить, выйдем вовсе без чисел!

Так и сделали: на следующий день в Востокове на одних ведомостях стояло мартобря 9-го. Читают обыватели и говорят: "Врешь, подлая душа, негодяевское отродье, сейчас мы верные месяц-число узнаем доподлинно". Кинулись газетину Невинномыских покупать, ан там -- чисто! Никакого числа нету...

Запечалились востоковцы: календарей нет, а теперь вот и по газете числа не узнаешь. Стали Невинномыских корить: "Для чего дней настоящих не показываете: не умеете вы за правду пострадать". А те в ответ: "А много ли вы звездочету помогли, когда он правду сказал?"

А Негодяев тем временем воеводе нашептывает:

-- Кабы,-- говорит,-- не я, Невинномыские хотели воеводский двор разорить, а тебя, воеводу, упразднить... Да я их усмирил. А теперь, погляди, чего делают,-- ведомости без числа выпускают, чтобы все твое воеводино тиранство видели. Прикажи мне их до конца расточить.

Да воевода на ту пору обмяк. Заплакал только:

-- Ладно,-- говорит.-- Вижу я, что они не хотят мне, воеводе, удовольствия сделать... Пущай! Когда-нибудь я им это попомню...

И пуще запечалился. Никто уж его веселым и не видывал. То запрется на воеводском дворе, на вышке, то опять невесть куда уедет. А и на люди выйдет -- радости мало. В прежние, бывало, времена пойдет Устаревший по улицам, людишкам любо-весело, в городе радостно. С одним поговорит, у другого спросит, к иным даже в дома захаживал, детей крестил. А тут идет, кругом фискалы шныряют, на встречных как волки глядят.

Бывало, и в школы захаживал. Людишки тогда не больно к школам-то прилежали: на что, говорят, баловство это. Так Устаревший сам их журил, уму-разуму наставлял: "Учение, скажет, бывало, свет, а неучение тьма! Ученый, говорит, и себе больше достанет, и мне, воеводе, недоимку внесет..." А ноне сами востоковцы вникли, училищей понастроили, стали детей туда гонять. А Устаревший,-- чем ему бы радоваться,-- опять из-под бровей волком глядит:

-- Ишь,-- говорит,-- прорвало их, стараются. Все подлецам календари Суворина читать хочется...

А газетчик Негодяев забрал такую силу, что даже Иудушка Ухин стал его бояться. Что Ухин с товарищи недослушает, недоглядит, то Негодяев в своей газете уже и пропечатал, а то еще такого прибавит, подлая душа, чего и не бывало.

Встали раз утром Невинномыские, глядят,-- а люди от них сторонятся.

Взяли они негодяевские ведомости, а там вот что пропечатано: "Оные, говорит, ведомые воры и бунтовщики, питая в сердцах своих крамольные ожидания, составили в городе Востоке общество "любителей солнечного восхода". Под видом якобы невинной любви к красотам природы, прикрываясь даже стремлением к прославлению творца, сии злые воеводы нашего ненавистники, прокрадываясь под покровом ночи к урочищу, именуемому Васькин Умет, и оттуда, глядя на солнечный восход, предаются неистовому радованию... Чему же оные радуются, и то, надо быть, хорошо известно братьям Ухиным. Но от оных примечается несмотрение, отчего воеводский интерес приходит к умалению, а город с округой -- к конечной гибели".

А как воевода и этот раз только заплакал ("ладно, мол, я им и это попомню"), то Негодяев, придя в неистовую о воеводском интересе ревность, стал самого воеводу корить за слабость и при сем в восторге восклицал:

-- Ну, ударь меня, ударь за это, ударь за мою службу!..

Воевода и его не ударил, и даже за усердие похвалил и приказал против Невинномыских принять меры. А именно повелел, дабы "таковые сборища впредь прекращать всемерно". Но как и после приказу многие крамольники, прокрадываясь мимо стражей, приходили на то место и, глядя на солнце, вздыхали, проливали слезы, а иные даже слагали в честь оного светила канты, то воевода приказал "на холме, откуда прежде всего показывались солнечные лучи, поставить полицейскую будку, а около будки околоточного надзирателя Держиморду, с таковым притом расчетом, дабы, когда солнце первыми лучами над землей взыграет, то на осветившемся небосклоне фигура Держиморды выступала бы с полною ясностию, олицетворяя собою бодрствующее непрестанно начало власти...".

Братья Невинномыские приказу воеводы подчинились и ходить на заре к мызе перестали, но молодые востоковцы, склонные к буемыслию, не бросили этого дела и даже стали от времени до времени чинить на Держиморду засады и лукать в него камнями и поленьями. С тех пор пошло в Востоке уже явное бунтовство и озорство, и оное уже до конца воеводствования Устаревшего не переводилось.

Стал тогда воевода писать указы явные и тайно-подметные. И прежде насчет законов в Востоковской округе не вовсе ладно было: обыватель исполняет, а Негодяев попирает. Так, по крайности, востоковцы хоть знали, что им исполнять надлежит, на что Негодяев наступить может. А тут уж вовсе с толку сбились: напишет воевода указ да Негодяеву с Ухиным объявит. Людишки, ничего не зная, поступают по прежним объявленным указам, а Негодяевы да Ухины чинят им воздаяния по указам тайно-подметным.

Мартобря числа этак 25-го объявлено с барабанным боем, дабы "обыватели с сего числа и впредь неукоснительно самовольный счет дней прекратили, друг у друга о днях бы не спрашивали и на вопросы ответствовать не осмеливались. На предмет же обычных благопотребных занятий и для содержания чреды полезных трудов -- о происходящей по законам естества смене дня и нощи -- имеют быть извещаемы с пожарной города Востока каланчи неупустительно".

А тайно-подметный указ по команде гласил тако:


"Секретно


Известно, что многие неблагонамеренные люди, устремляясь на погибель всей округе к упразднению воеводского чина, не останавливаются ни перед чем. Замечено в последнее время, что оные, по научению Не-винномыских с товарищи,-- избрали для своей смуты самую чреду дневного и нощного течения, которую, стараясь ускорить, питают в сердцах надежду на якобы имеющее наступить рановременно весеннее время. Чему имеете вы, Негодяевы с Ухиными, наблюдать неупустительно. Дабы:

1) Отныне извещать о наступающей смене дня и ночи с пожарных каланчей поднятием флага (день) или же фонаря (ночь).

2) Наблюдать наистрожайше, дабы сие совершалось не чаще, чем по законам естества полагается, с таковым притом предварением, что о всяком преждевременном и излишнем извещении с виновных будет взыскано по всей строгости сих подметных законов.

3) Ежели который-либо из дежурных на каланче, по природной ли человекам свойственной немощи, или по иной причине, не усмотрит своевременно восходящего уже солнца, то за сие с таковых дежурных взыскиваемо быть не имеет.

4) С таковым, однако же, расчетом, дабы впредь до распоряжения,-- не вовсе течение времени прекратить".


Пошло тогда в Востоке чистое светопреставление. Встанут людишки рано, на солнышко посмотреть, ан в той стороне, где ему восход бывает,-- Держиморда стоит, солнце фалдочками от мундира закрывает. Хотят лавки открывать,-- нет приказу, на каланче-то еще фонарь висит, да сальная свечка в фонаре чад пускает. Ложиться захотят, ан на каланче флаг болтается, а фонаря нет. Значит, надо лавки открывать. Собрались именитые востоковцы, пошли к Негодяеву жаловаться.

-- Прикажи,-- говорят,-- брантмейстеру хоть порядок-то наблюдать...

-- Он,-- говорит,-- и наблюдает по закону.

-- Да ведь это какой же закон?

-- Тайно-подметный...

-- Мы,-- говорят,-- коли так, к самому воеводе пойдем.

-- Ступайте,-- говорит.

А сам вперед побежал: "Так и так, говорит, бунт!" Вышел воевода к именитым людям, они перед ним на колени. Давно не видали, обрадовались, слезят, землю целуют: "Милостивец ты наш, ясное солнышко..."

-- Чего надо?

-- Да только и надо: пущай поаккуратнее с каланчи чреду времени объявляют. Всем будем довольны...

Да кто-то еще сболтни:

-- Календари тоже вот... Воевода и вспылил.

-- Вижу,-- говорит,-- куда вы гнете... Календарей захотелось... Мечтатели!..

С тем и ушел.

Кинулись тогда востоковцы к попам на подворье: "Вы-то, мол, что смотрите, чай, вам к заутрене давно надо звонить. Праздник на дворе!" А поп только бородой мотает: "Приказу, говорит, не было".

-- Какой тебе приказ? Чай, праздник-то божий...

А он:

-- Всяка душа,-- говорит,-- да повинуется.

-- Да чему,-- людишки говорят,-- повиноваться-то?

А поп опять:

-- Несть бо воевода, аще не от бога...

Так и не добились толку. Много после того в раскол ушло... А тут Негодяев-младший в своей газете опять статью пустил: "Времена, говорит, настали непереносные". Людишки читают и говорят: правда! "Дние, яко же нощь". И опять люди говорят: и это правда. "Людие, говорит, метутся, яко же стадо без пастыря". И это опять в аккурат. "Един, говорит, у нас пастырь -- воевода милостивец, а Невинномыские, как волки лютые, смутили стадо".

-- Стало быть,-- говорят востоковцы,-- и это правда.-- Собрались толпой, давай Невинномыских, чем ни попадя, глушить.-- От вас, говорят, сколько время нам никакого спокою нет.-- Перебили тогда этого смирного народу без числа.-- Ну, говорят, чай, теперь наш Устаревший успокоится, даст народу одышку...

Да тут, вместо отдышки, пущее горе. Когда избивали Невинномыских с товарищи, одного-то, видно, били не по-настоящему. Помереть-то он помер, да перед смертью маленько отдышался. Отдышался, поднял голову, посмотрел на народ, а народ-то уже прокинулся от лютости. Стоят кругом, смотрят, вздыхают. Потом один и говорит:

-- Прости ты нас, человек добрый, Христа ради. Глядят, а он только усмехается, тихо таково да ласково.

-- Бог простит,-- говорит им,-- бог вас простит, бедные вы люди. Вы в своей, говорит, темноте тому делу не повинные... Вот, говорит, когда вешнее солнышко над Востоковской округой взойдет, красное, говорит, вешнее, жаркое... Не будет тогда ни воеводы Устаревшего, ни Негодяевых, а Ухиво и семя переведется... тогда вы и обо мне вспомяните. Я, говорит, в сырой земле порадуюсь. А теперь, говорит, схороните вы меня честь честью...

С тем и помер.

Запечалились востоковцы. За что столько народу переглушили? Пошли со слезами домой, а которые пожалостливее да посовестливее, взяли того беднягу на руки, принесли к церкви, гроб сколотили, могилу вырыли, давай хоронить. Позвали попа, он было уже ризы надевать, да тут кто-то из Ухиных шепнул: "Вот, мол, кого хоронить будет, воеводского супротивника. Как бы тебе не нагорело". Поп ряску подобрал да задним ходом из церкви убег, у просвирни схоронился. Видят людишки, нет попа. Подняли гроб, понесли по улицам на погост, сами "со святыми упокой" всем народом поют. Понесли мимо Устаревшего, а он в окно смотрит... Затрясся весь.

"Вот оно,-- думает,-- упразднение идет".

Тут уже и Негодяеву-старшему конец пришел. Призвал его воевода, чины, ордена снял, разжаловал его в хлебопеки: ты, мол, не умеешь порядок делать. Заместо порядка у тебя смута.

Востоковцы было обрадовались: слава те господи, воевода у нас опамятовался. Даже иллюминацию по этому случаю без дозволения начальства зажгли. Ан вышло-то опять хуже: на место Негодяева воевода призвал старшего сержанта гвардии Мрак-Могильного.

Сержант этот прежде в полиции служил, только промашку раз сделал. Был в городе большой парад, в церкви народу набилось видимо-невидимо. И кто-то, человек без совести, у воеводской тещи кошелек из кармана вытащил. Призвал тогда воевода сержанта Мрак-Могильного: "Ты, говорит, у меня за парадами смотришь?" -- "Я, ваше воеводство, это точно".-- "Как же это у тебя такой случай? Что хочешь, говорит, то и делай, а чтобы вперед этого ни отнюдь не было".

Думал-думал сержант Мрак-Могильный, как сделать, чтобы уж наверное этого никогда случиться не могло. Да и надумал: поставил у церкви плашку небольшую да заплечного мастера тут же. На колокольне заблаговестили. Народ у церкви сбился, жмутся все, никто в церковь идти не желает, потому что у паперти плаха. Приезжает сам воевода. "Что тут такое, говорит. Ты что это затеял? Зачем плаху у храма божьего поставил?" -- "А это, говорит, ваше воеводство, я по вашему указу средство надумал. Теперь уж у меня на парадах ворам-то полно воровать. Стану я, говорит, им правую руку рубить... Левой им несподручно".

Испугался тут воевода.

-- Как же ты,-- говорит,-- воров-то узнавать станешь?

-- А что,-- сержант отвечает,-- мне их узнавать: больно хлопот много, недосуг. Я,-- говорит,-- кто в церковь идет, всем по правой руке оттяпаю, так уж тут и вор не уйдет... Только вот они супротивничают, больно набаловались. Прикажи им подходить. Пожалуйте, господа. Нечего тут!

-- Дурак ты, дурак,-- говорит воевода.-- А ежели вор-то -- левша. Ты мне весь народ перепортишь! Доброму-то перекреститься станет нечем, а вор и левшой таскать станет...-- Позвал околоточных -- велел того сержанта убрать. И посадили его на цепь, потому что со временем стал уже на людей зря кидаться.

То было в прежнее время, а теперь вспомнил воевода про сержанта да прямо с цепи на место Негодяева и посадил.

Стоном застонал город Восток со всеми пригороды и со деревнями, стали Негодяева поминать, отцом родным называть. Кинулись опять к попу: иди, говорят, воеводе от писания скажи, может послушает, опять Негодяева вернет... А поп опять: "Несть, аще не от бога".

-- Неужто,-- говорят,-- и сержант тоже от бога?

-- А то от кого же? Власть предержащая...

Еще больше тогда народу в раскол ударилось, а воевода и в ус не дует. Думает: ну, теперь сержант уж у меня всех усмирит. А цепной сержант по городу на тройке летает, глаза точно колеса вертятся, усы точно две сабли турецкие, народ от страху от одного умирает.

А весна-то, вместо ранней, и вовсе не идет. Уж ей давно быть надо, а вместо того кругом снег лежит, по ночам метель воет, деревья подо льдом ломаются. Прилетели было первые ласточки, да скоро позябли. А которые не позябли, за теми сержант с архаровцами гонялся да на площади головы рвал.

Запечалились востоковцы.

-- Видно,-- говорят,-- и впрямь Устаревшему дана такая власть, что может чреду времен прекратить...

Только Невинномыские еще несколько утешали. "Надейтесь, говорят. Как уже хуже того, что теперь есть, и быть более нечему, то, значит, пойдет дело к лучшему". Сержант над ними за то лютовал, но они не унимались. А один молодой -- самому воеводе на улице крикнул: "Врешь, воевода, не сможешь весну победить! Исчезнете оба с сержантом, как черви! Еще таких примеров не бывало, чтобы воеводскими приказами течение времен воистину отменялось..." Схватили его, а как по расследованию оказалось, что оный крамольник читал историю, то учебники Иловайского приказано все пожечь без остатку...

Кинулся тогда народ из Востоковской округи... Стали собирать пожитки, детей да стариков на телеги сажать да за рубеж, где весну начальство не запрещает, потянулись. Сведал сержант, стал войска собирать... Диву дались востоковцы: ни с кем войны нету, а через город войска идут, казаки скачут, пушки гремят. И все на рубеж. Обложили границу -- зверь не прорыщет, птица не пролетит... Сержант доволен:

-- Теперь,-- говорит,-- ваше воеводство, спите спокойно,-- я, -- говорит,-- крамолу эту вывел, людишки больше уж и не ждут ничего: ни им к весне, ни весне к ним ходу нет...

Замерла вся Востоковская округа... Не то сонное, не то мертвое царство: люди ходят, озираючись, ошалелые, брат брата, отец сына боятся...

Доволен воевода Устаревший, сержанта Мрак-Могильного похваливает...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Стоял на рубеже с полуденной стороны казак караульный... Поставили казака, велели караулить, чтобы никого за рубеж не пускать, а наипаче, чтобы из-за рубежа не пришло какого неблагополучия... Казак, известно, человек служащий: поставили, стоит; случится что -- он в ответе. Стоит да смотрит: кругом снег глубокий лежит, воронье над снегом летает...

Только вдруг слышит казак: журчит что-то, тихонько таково, крадучись. Послушал он, послушал, потом оглядываться стал: где бы это? Оглядывался, оглядывался, потом креститься начал... И радостно-то ему,-- видно, и впрямь не осилить божьей весны воеводскими приказами,-- и боязно: вдруг этакое да в его караул приключится. Не чаял казак и смены дождаться... Пришла смена,-- ушел поскорее, ничего не сказал.

Только ночью глубокой, в самую полночь,-- вдруг на рубеже из пищали ударили. А потом в другом месте, в третьем, пошла трескотня по всей линии. Засуетились дежурные, заскакали ординарцы и офицеры. Что такое? С кем воевать, кого отражать? "Весна, такая-сякая, прососалася через рубеж, журчит всюду..." Слушают казаки, крестятся. Лица у всех радостные, только ответа боятся...

Послали гонца к воеводе. Прискакал гонец в полдень, а в городе-то время полночь на каланче значится. Спят обыватели, ставни всюду заперты, сторожа в трещотки бьют... Один сержант по мертвому городу скачет, глазами стреляет. Попался ему гонец навстречу: "Стой, что за человек?"

-- Гонец к самому воеводе!

-- Сказывайся мне, я тебе важнее воеводы.-- Известно, обнаглел сержант на всей своей воле. Ну, казак видит: начальство строгое.-- Так и так, мол, ваше-ство,-- на рубеже весна прососалася.

Чуть сержант с коня не свалился, потом повернул лошадь, поскакал к воеводскому двору, и казак за ним.

А уж по городу точно в набат ударили: никто, кажись, и не слыхал, как казак сержанту про весну докладывал, а вышло так, будто он то слово в набатный колокол ахнул. И случилось тут чудо чудное и диво дивное: на каланче-то еще фонарь чадит, а по всему городу без начальственного приказу ставни открываются, народ на улицу валит, обнимаются, точно в светлое христово воскресенье, плачут от радости. И у всех одно на уме: ну, видно, весна-то и впрямь воеводских приказов сильнее!

Пошел по улицам шум... А тут как раз ласточка прилетела. Села пташка божия на воеводском заборе: тилик, тилик, тилик... Кинулись за нею архаровцы, ан людишки (прежде подлым обычаем и сами помогали) -- теперь мешают да ножки архаровцам ставят...

9 Русская литературная сказка 257

На ту пору приехал к воеводе Устаревшему из другой округи начальник какой-то: слышал он, что житье Устаревшему хорошее, что хочет -- делает, и захотелось ему посмотреть, верно ли.

-- Верно,-- говорит Устаревший.-- Все могу. Вот,-- говорит,-- нынче я у себя весну запретил...

А на ту пору на улице вдруг из пушки грянули.

-- Это, мол, что?

-- Это,-- ординарец воеводский докладывает,-- сержант по ласточкам из пушек палит. Летит их видимо-невидимо из-за рубежа...

-- Для чего это он делает? -- спрашивает гость.

-- А потому,-- воевода отвечает,-- чтобы людишкам неповадно было. А то -- все ведь, глупые, весну поджидают...

Покачал гость головою.

-- Ты бы,-- говорит,-- им лучше дозволил.

-- Как же,-- говорит,-- им дозволить, когда в моей округе дело-то еще к осени подходит? А за осенью-то,-- говорит,-- еще лето пойдет...

Он уж и сам поверил своему счету: думает,-- и впрямь время назад пошло.

Посмотрел гость на воеводу да давай свои пожитки укладывать: с тобой, говорит, беды наживешь. Ты бы, говорит, хоть календарь Суворина посмотрел.

-- Календарь? -- говорит воевода.-- Да у меня теперь в округе ни одного календаря не сыщешь. От этих-то вот календарей в наших округах воеводы перевелись, никакой власти не стало. А я воевода природный, у меня этого баловства нет...

-- Ну, так прощай, счастливо оставаться. А я у тебя и дня не останусь, когда уж ты с весной воевать принялся. Бывало это и у нас в старину, да добра от этого не видали. Ты бы хоть Иловайского учебник прочитал.

-- Я и Иловайского-то всего пожег...

Поехал гость, глядит: в городе шумно и неспокойно. К полудню солнце поднялось, греть начало, с крыш каплет, по улицам ручьи бегут. Сержант с командою скачет, по ласточкам из пушек палит, народ разгоняет. А народ-то уж не слушается. На стенах плакаты какие-то наклеены, все читают, на шесты тоже листки от суворинских календарей навесили, носят по городу и все кричат:

-- Весна пришла! Долой сержанта!..

Народу все прибавляется, идут к воеводскому двору. А у воеводского двора команда лопатами воду отгребает, а вода все прибавляется. Глядел воевода из окна, видит, что команде не управиться, выскочил во всей парадной форме да давай и сам руками потоки весенние загораживать... Оглянулся воевода,-- слышит: не то, что уж вода звенит, народ кругом над воеводою грохочет... Махнул рукой, убежал к себе на вышку. А народу все больше да больше, запрудили всю площадь, кричат:

-- Весна пришла. Подавай нам сержанта на расправу... Попробовал воевода выйти на крыльцо:

-- Кто,-- говорит,-- я по здешнему месту?

-- Ты,-- говорят,-- воевода Устаревший, с весной воевал, время вспять обращал... Да мы супротив тебя ничего. А подавай нам -- кто тебя, Устаревшего, научал. Давай сержанта. Ставь нам опять Негодяева-старшего.

Связали сержанта по рукам, по ногам да на воеводских глазах в воду бросили. Поплыл сержант, как колода с потоками весенними, и на его место,--делать нечего,-- позвал воевода Негодяева.

Вышел Негодяев на крыльцо и говорит народу:

-- Молитесь богу, православные. Воевода, по великой милости, дозволяет опять счет времен повернуть.

-- Это что же выйдет? -- спрашивают у него.

-- А выйдет, что пускай теперь будет Зимний Никола. Через три месяца, гляди, и весну разрешим.

Разлютовался тут народ: "А, говорят, подлое семя. Вы опять за старое. Да нет: нонче уж весна пришла, долой Негодяева!"

Схватили старика. Он кричит: "Братцы, календари разрешим!" Ладно. Связали да и бросили в воду вслед за сержантом.

-- Теперь,-- говорят Устаревшему,-- ставь ты нам Невинномыского-старшего.

Заплакал воевода.

-- Детушки, да ведь он враг мне исконный: календари передерживал да канты про весну сочинял.

-- То нам и любо. Весна пришла! Ставь Невинномыского.

Нечего делать. Позвал воевода Невинномыского-старшего. "Послужи ты мне, говорит, забудь старое".

-- Ладно, ваше воеводство. Мы вам с искони слуги верные были, только вы не верили. Вот вас до чего Негодяевы, да Ухины, да сержанты довели. Ну, да авось дело поправим. Только уж слушайте меня.-- Вышел он к народу, седенький да благолепный, и проливает радостные слезы:

-- Дождались мы,-- говорит,-- светлого дня. Воевода милостивец весну разрешил: пущай, говорит, будет! Теперь, братцы, на земле мир, в человецех благоволение. Послушали люди, головами качают.

-- Какое,-- говорят,-- тебе благоволение: вчера сержант из пушек по ласточкам палил, завтра воевода другого архаровца сыщет... Ты нам скажи, как нам навсегда этой срамоты избыть?..

Шумит народ, а Невинномыский все только в грудь себя колотит да слезы проливает.

-- Братцы,-- говорит,-- да ведь весну нам разрешили. Календарь скоро новый напечатаем...

-- Нет,-- говорят,-- плох и этот. Давай нам из Невинномыских да поретивее.

Шумели, шумели, даже и драки немало было. Всю ночь воевода на своей вышке дрожмя дрожал. А наутро пришли опять к нему выборные и говорят:

-- Вот что, Устаревший: уезжай ты от нас подальше. Грех только из-за тебя выходит... Да и перед другими округами стыдно. Сделаем мы теперь у себя, как у людей.

-- Детушки,-- воевода говорит,-- зачем меня гнать? Я воеводский мундир сниму, исправницкий надену, вот и ладно.

-- Нет,-- говорят,-- не согласны!

-- Думы вам заведу!..

-- Мы и сами заведем, без тебя. А с тобой одна срамота. Опять, то и гляди, ухитришься, станешь потоки весенние руками загораживать.

Делать нечего. Сел воевода в колясочку -- покатил вон из округа с семейством. Едет по дороге,-- а кругом-то уж поля зеленеются, воеводе даже чудно:

-- Эх,-- говорит,-- маленько у меня сержант оплошал! Оттого все и вышло.

В полях людишки пашут, никто-то воеводе шапки не ломает, на станцию приедет, только одни ротозеи и глядят на него, усмехаются. Осердился воевода, так и хочется ему крикнуть:

-- Кто я по здешнему месту? Да только заплачет...

Глядь, на одной станции народ сгрудился. "Что такое,-- думает воевода.-- Не одумались ли мои людишки, не опять ли меня назад повернуть желают?" Ан нет, это, говорят, мы звездочета из чудской земли встречаем, которого воевода за правду сослал...

И верно,-- подкатывает к станции звездочет, борода седая по пояс. Народ "ура!" кричит, с почетом его встречают.

И встретились на станции воевода с звездочетом. Узнал тот воеводу.

-- Эх,-- говорит,-- глупый ты, глупый, воевода, не хотел ты меня слушать. Говорил я тебе про потоки весенние...

-- То-то говорил. Я и остерегался.

-- Кабы,-- говорит звездочет,-- не ваша, Устаревших, манера, что не дадите вы людям слова сказать, сейчас на фельдъегерских в дальние волости ссылаете, так я бы тебе, воеводе, тогда же объявил. Народ у тебя был смирный да повадливый, ни от купцов, ни от бояр, ни от чернеди опасности тебе не было.

-- Знаю, от солнца красного да от потоков весенних. Так и вышло.

-- То-то и вышло оттого, что ты меня не дослушал. Хотел я тебе сказать: остерегись только воевать с солнцем красным, да с весной, да с потоками весенними. Людишки у тебя на диво смирные, правил бы ты до смерти.

Взял тут он бывшего воеводу и вывел на пригорок. С пригорка-то далеко видно: кругом поля расстилаются, леса темнеют, речки по земле змеятся и сверкают. По нивам пахари пашут, будто мураши ползают. И где такой мураш проползет, земля, как бархат, почернеет. И уже половина земли черная...

-- Гляди,-- говорит,-- глупый ты человек. Понимаешь ли ты эту силу великую? Была земля вся белая от снегу, господь снег согнал. А человек ее чуть не всю ровно бархатом пашней покроет. А ты, глупый воевода, со своим сержантом хотел великое земное стремление удержать и вспять обратить. С весной бороться вздумал...

Посмотрел воевода кругом и вздохнул: "Глупый я, глупый! Неужто я это все задержать хотел?" А звездочет говорит:

-- Ты бы, воевода, каждой весенней былинке радоваться должен. Ты бы, воевода, смотрел, чтобы никто весне-матушке и великой народной работе мешать не мог. Ты бы великому деланию помогать должен: увидел ты, что в твоей округе новая былинка появилась, ты бы и ту пригрел да окопал. Узнал ты, воевода, что у твоих людишек новая мыслишка в головах засветилась,-- ты бы и ей помог да поддержал... Или хоть не мешал бы, и то дело! И шло бы в твоей округе великое делание, и благословляли бы тебя все роды. А пришло бы время, ты же бы сам у себя и перемену сделал... А ты,-- смешно сказать,-- с календарями воевать стал, по ласточкам из пушек палил, а то и забыл, что иной раз и камни... да что камни -- календари с учебниками,-- и те супротив тебя возопить могут. Кончено твое дело, воевода Устаревший, и не познаеши к тому места своего. Аминь!

Так оно и вышло. Завелись после того в Востоковской округе новые порядки, думы да соборы. Первое время не вовсе было спокойно, так что даже порой улица на улицу ходила и волость на волость. Все спорили, как лучше устроить. И не раз на ту пору Устаревшие подсылали отставных околоточных, чтобы народу про них напоминали: дескать, вот при ком спокойно было. Да людишки только смеялись:

-- Это те, что руками потоки весенние ловят да вспять обращают? Не надо! Как уж никак перебьемся, а на эту срамоту не согласны.

Так и перевелся род Устаревших воевод в Востоковской округе.


ПРИМЕЧАНИЯ


В. Г. Короленко родился в Житомире в семье уездного судьи; учился он в Петербурге, в технологическом и горном институтах, а также в Петровской земледельческой и лесной академии. За участие в студенческих волнениях и революционной деятельности не раз исключался из учебных заведений и ссылался. В основном его творчество было проникнуто социальными мотивами и посвящено актуальной для той эпохи тематике. Короленко быстро вошел в число наиболее признанных писателей конца XIX века. Он обращается и к русскому фольклору, и к исторической теме в повести на библейский сюжет "Сказание о Флоре, Агриппе и Менахеме, сыне Иегуды" (1886), вкладывая в нее свой резкий протест против теории "непротивления злу насилием".

В сказке "Стой, солнце, и не движись, луна!" фольклор и иносказание используются в целях обличения современного общества. Сказка написана под влиянием Салтыкова-Щедрина. Впервые была напечатана лишь в 1927 г.

Печатается по изд.: Короленко В. Г. Собр. соч.: В 10 т. Т. 4.-- М., 1954.