# Очерки и рассказы Владимира Короленка. Москва, 1887 г. Цена 1 р. 50 к

Владимир Галактионович Короленко

Очерки и разсказы Владиміра Короленка. Москва, 1887 г. Цѣна 1 р. 50 к. Въ этотъ первый выпускъ произведеній В. Г. Короленка вошли слѣдующіе его "очерки и разсказы": Въ дурномъ обществѣ, Сонъ Макара, Лѣсъ шумитъ, Въ ночь подъ свѣтлый праздникъ, Въ подслѣдственномъ отдѣленіи, Старый звонарь, Очерки сибирскаго туриста, и Соколинецъ. Первые три были напечатаны въ нашемъ журналѣ, а о двухъ послѣднихъ нами были даны отзывы (Р. Мысль 1886 г., книга VII), почему мы здѣсь и ограничимся лишь нѣсколькими словами о 4, 5 и 6 очеркахъ, не входя въ общую оцѣнку литературной дѣятельности автора, сразу занявшаго одно изъ первыхъ мѣстъ среди молодыхъ русскихъ беллетристовъ. Въ очеркѣ Въ ночь подъ свѣтлый праздникъ просто и глубоко-задушевно разсказанъ случай, какъ бродяга арестантъ, въ бреду горячки, выбрался незамѣтно изъ тюрьмы, перелѣзъ черезъ стѣну и пустился бѣжать. Въ тюремной церкви шла заутреня. Молодой рекрутикъ, стоявшій на часахъ, услыхалъ пѣніе, раздавшееся во дворѣ при крестномъ ходѣ. "Солдатъ вздрогнулъ, выпрямился, снялъ шапку, чтобы перекреститься -- и... замеръ съ поднятою для молитвы рукой... Бродяга, достигнувъ земли, быстро пустился къ бурьяну.-- Стой, стой!... Голубчикъ, родимый!-- вскрикиваетъ часовой, въ ужасѣ подымая ружье"... "Изъ-за стѣны строй по несутся далеко въ поле первые звуки торжествующей пѣсни: "Христосъ воскресе!" И вдругъ, за стѣной, покрывая все остальное, грянулъ выстрѣлъ... Слабый, безпомощный стонъ пронесся за нимъ безпредметною, предсмертною жалобой, и затѣмъ на мгновеніе все стихло... Только далекое эхо пустыннаго поля, съ печальнымъ ропотомъ, повторяло послѣдніе раскаты ружейнаго выстрѣла передъ замолкшею въ ужасѣ ночью". Очеркъ Старый звонарь -- поэтиченъ, но нѣсколько сантименталенъ, на нашъ взглядъ. Это, впрочемъ, крошечный эскизъ, занимающій всего восемь страницъ.

Въ разсказѣ Въ подслѣдственномъ отдѣленіи авторъ изображаетъ двѣ замѣчательныя личности арестантовъ, едва ли возможныя въ какой-либо другой странѣ, кромѣ Россіи. Первое мѣсто занимаетъ Яковъ, котораго тюремное начальство считаетъ сумасшедшимъ или выдаетъ за таковаго, не имѣя достаточныхъ основаній причислить его въ какой-либо категоріи преступниковъ. Для этого начальства Яковъ -- самый безпокойный, самый непріятный арестантъ. При появленіи какой бы то ни было "власти" въ тюремномъ корридорѣ, Яковъ начинаетъ неистово стучать въ дверь своей одиночной камеры и кричать на всю тюрьму. "Скажи мнѣ, зачѣмъ ты стучишь?" -- спросилъ его разскащикъ.

-- "Стою за Бога, за великаго Государя, за Христовъ законъ, за святое крещеніе, за все отечество и за всѣхъ людей"... "Обличаю начальниковъ... начальниковъ несправедливыхъ обличаю. Стучу"... Правдивая душа Якова, подвижническая, почти "святая" душа чуетъ неправду и не мирится съ нею, не идетъ ни на какую сдѣлку, хотя умъ его и не въ силахъ формулировать, въ чемъ заключается сущность "неправды" и какова должна быть "правда". Богъ, великій Государь и законъ,-- вотъ для Якова источники и выразители "правды", и онъ "стоитъ" за нихъ по-своему, претерпѣваетъ истинное мученичество и жизнь свою готовъ положить, протестуя во имя "правды" обличительнымъ стукомъ и криками въ одиночной тюремной камерѣ. Нѣтъ силы, которая бы могла заставить Якова отступиться отъ его "правды", отъ его сознанія обязанности "обличать беззаконниковъ". Не менѣе оригинальна и вторая, едва очерченная, но являющаяся вполнѣ цѣльною, фигура "камышинскаго мѣщанина". При опросѣ тюремнымъ начальствомъ этотъ "мѣщанинъ" не хочетъ давать никакихъ отвѣтовъ. Когда его спрашиваютъ: "какой вѣры?" -- онъ говоритъ: "никакой!" -- "Какъ никакой?! Въ Бога вѣруешь?-- Гдѣ онъ, какой Богъ?...Ты, что ли, его видѣлъ?" На вопросъ другихъ арестантовъ: "Вѣдь, ежели, сказываешь, къ примѣру: нѣтъ! Такъ что же есть?...-- Ничего!-- отрѣзалъ камышинскій мѣщанинъ коротко и ясно". Авторъ говоритъ далѣе: "Ничего!... Выходитъ, что камышинскій мѣщанинъ сужденъ, осужденъ, закованъ, сосланъ,-- вообще страждетъ изъ-за... ничего! Казалось бы, къ тому, что характеризуется этимъ словомъ "ничего", можно отнестись лишь безразлично. Между тѣмъ, камышинскій мѣщанинъ относится къ нему страстно, онъ является какъ бы адептомъ, нодвижникомъ чистаго отрицанія. Онъ безстрашно исповѣдуетъ свое "ничего" передъ врагами этого оригинальнаго ученія". Затѣмъ авторъ сопоставляетъ этихъ двухъ несомнѣнныхъ страдальцевъ: мѣщанина, готоваго погибнуть злою смертью изъ-за своего "ничего", и Якова, "производящаго неуклонное стучаніе во имя Господне". "Что это,-- говоритъ Короленко,-- непримиримые враги или союзники? Однородныя ли это явленія, или явленія разныхъ порядковъ? Что тутъ существеннѣе: пункты сходства или пункты разногласія; общее у обоихъ -- отрицаніе существующихъ условій, или религіозно-сектантскіе взгляды, которые есть у Якова и которые изгналъ изъ своего обихода камышинскій мѣщанинъ?" На такіе вопросы авторъ не даетъ отвѣтовъ, да ихъ нельзя дать въ сколько-нибудь опредѣленныхъ выраженіяхъ, тѣмъ болѣе въ короткомъ беллетристическомъ разсказѣ. Несомнѣннымъ намъ представляется одно, это сходство, бытъ можетъ, тождественность основныхъ причинъ, исходя отъ которыхъ и слѣдуя разными путями, камышинскій мѣщанинъ дошелъ до своего несокрушимаго "ничего", Яковъ -- до подвижническаго стучанія въ тюремную дверь "во имя Господне".

Выдающейся особенностью и признакомъ крупнаго таланта является во всѣхъ произведеніяхъ В. Г. Короленка умѣнье нѣсколькими яркими чертами охарактеризовать каждое дѣйствующее лицо и опредѣлить его положеніе и отношенія къ другимъ лицамъ, умѣнье взять изъ массы жизненныхъ и личныхъ мелочей только существенное и необходимое, но при этомъ захватывающее самую глубину нравственнаго бытія изображаемыхъ лицъ, самые тонкіе оттѣнки душевныхъ движеній. За то г. Короленко съ первыхъ же шаговъ занялъ въ литературѣ очень видное мѣсто и съ каждымъ дальнѣйшимъ шагомъ все болѣе и болѣе упрочиваетъ за собою репутацію талантливаго беллетриста.


"Русская Мысль", кн. I, 1887