# Человечек за забором

Константин Алексеевич Коровин

Коровин К.А. "То было давно... там... в России...": Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

Кн. 1. "Моя жизнь": Мемуары; Рассказы (1929-1935)


Человечек за забором


В России -- в нашей прежней России -- было одно странное явление, изумлявшее меня с ранних лет... Это было -- как бы сказать? -- какое-то особое "общественное мнение". Я его слышал постоянно -- этот торжествующий голос "общественного мнения", и он казался мне голосом какого-то маленького и противного человечка за забором... Жил человечек где-то там, за забором, и таким уверенным голоском коротко и определенно говорил свое мнение, а за ним, как попугаи, повторяли все, и начинали кричать газеты.

Эта российская странность была поистине особенная и отвратительная.

Но откуда брался этот господин из-за забора, с уверенным голоском?

Н.А. Римский-Корсаков создает свои чудесные оперы -- "Снегурочку", "Псковитянку", "Садко"...

-- Не годится,-- говорил человек за забором,-- не нужно, плохо...

И опер не ставят. Комитет Императорского театра находит их "неподходящими". Пусть ставит их в своем частном театре Савва Мамонтов. Голос за забором твердит: "Не годится..."

За ним тараторят попугаи: "Мамонтов зря деньги тратит, купец не солидный".

Вот уж и министр Витте заявляет Савве Ивановичу: "Что же вы театры держите? Несерьезное дело, не к лицу вам, как председателю правления железной дороги, заниматься увеселениями".

Другие примеры: Чехов, Антон Павлович, писатель глубокий. А господин за забором сказал:

-- Лавочник!

Или вот Левитан -- поэт пейзажа русского, подлинный художник, мастер, а тот же голосок шепотком на ухо:

-- Жид.

И пошла сплетня: и Школы-то Левитан не кончил, и пейзажи-то Левитана не пейзажи, а так, какие-то цветные штаны (остроумно, лучше не придумать!).

Да разве один Левитан? И Головин, и аз грешный тоже "не годились". Человечек за забором отрезал:

-- Декаденты.

И поехало. А что такое "декаденты" -- неизвестно. Новое, уничижительное. Вот и крестил им человечек кого попало. А когда приехал в Москву Врубель, так прямо завыли: "Декадентщина, спасите, страна гибнет!" -- Суворин, Грингмут, "Русские ведомости" -- все хором...

Видно, человек за забором вовсю работал.

А вот и Шаляпин. Поет он в Частной опере -- ставят для него "Псковитянку", "Хованщину", "Моцарта и Сальери", "Опричника", "Рогнеду". Но голос за забором хихикает:

-- Пьет Шаляпин...

Лишь бы выдумать ему что-нибудь свое -- позлее, попошлее, погаже, ведь он все знает, все понимает...

И кому кадил он, этот человечек, кому угождал -- неизвестно. Но деятельность его была плодовита. Он поселял в порожних головах многих злобу, и она отравляла ядовитой слюной всех и вся...

Когда я поступил художником в Императорский театр, господин за забором оказался тут как тут. При первых же моих оперных и балетных постановках на меня полились, как из ушата, помои, в расчете на поддержку "общественного мнения". Газеты хором неистовствовали: "Декадентство, импрессионизм на сцене Императорских театров". "Позор и невежество на образцовой сцене",-- писал Карл-Амалия-Грингмут, а за ним остальные газеты. "Новое время" и "Русские ведомости" заодно с "Московскими". Красота! Человечек за забором работал.

А в театре лица артистов были унылы. Малый театр волновался, балетные рвали на себе новые туники. Не нравились "декадентские" костюмы. Плакали, падали в обморок...

Артист Южин в "Отелло", по укоренившейся традиции, выходил в цветном кафтане с золотыми позументами и почему-то в ярко-красных гамашах--похож был на гуся лапчатого. Я попросил его изменить цвет гамашей. Он обиделся, а успокоился только тогда, когда я заявил:

-- У Сальвини -- белые, как же вам в красных? Поверивши, он долго жал мне руку:

-- Пожалуй, вы правы, но все так против... "Все" -- вот оно, "общественное мнение".

Вспоминаю я еще случай. В Большом театре в "Демоне" Рубинштейна грузинам почему-то полагалось быть в турецких фесках, и назывались они "бершовцами", по имени Бершова, заведующего постановочной частью.

Бершов, мужчина был "сурьезный", из военных. На репетициях держал себя как брандмайор на пожарах и, осматривая новую постановку, выкрикивал: "Декоратора на сцену!" Декораторы выходили из-за кулис, опустивши голову, попарно. Было похоже на выход пленных в "Аиде", на гневные очи победителя:

-- Отблековать повеселей,-- кричал Бершов.-- В небо лазури поддай!..

Он был в вицмундире, в белом галстухе, при орденах, и расторопностью хотел понравиться Теляковскому, новому директору. Но произошел случай, который его расстроил навсегда. В этом случае повинен я.

Неизвестно с какой стати в постановке "Руслан и Людмила" в пещере Финна ставили большой глобус, тот же, что и в первой картине "Фауста".

Придя в Большой театр на репетицию "Руслана", я позвал Бершова и спросил его:

-- Кто такой Финн и почему у него в пещере глобус?

Бершов только посмотрел на меня стеклянными глазами, а машинист, которого звали Карлушка, ответил за него:

-- Глобус ставят Финну, потому он волшебник-с, как и Фауст.

-- Уберите со сцены глобус,-- сказал я рабочему-бутафору.

Когда бутафоры уносили глобус, артисты, хор, режиссеры смотрели на меня и на глобус с боязливым удивлением и любопытством. Потом шепотом говорили, что, пожалуй, верно, глобус ни при чем у Финна. А режиссеры из молодых, окрыленные моей смелостью, доказывали, что и при Фаусте не было глобусов. Перестали ставить глобус и в лабораторию Фауста.

Но человечек за забором продолжал работать. И вот "Русские ведомости", профессорская газета, с апломбом поставила точку над г -- воспользовалась первым поводом для уличения меня в полном невежестве.

Дело было так. При постановке "Демона" Рубинштейна я поехал на Кавказ и писал этюды в горах по Военно-Грузинской дороге. Эскизы мои изображали серые огромные глыбы гор ночью: скалы, ущелья,-- где Синодал видит Демона и умирает, сраженный пулей осетина...

Мне хотелось сделать мрачными теснины ущелья и согласовать пейзаж с фантастической фигурой Демона, которого так мастерски исполнял Шаляпин. Высокую фигуру Шаляпина я старался всеми способами сделать еще выше. И, действительно, артист в моем гриме, на фоне такого пейзажа, казался зловеще-величественным и торжественным.

Тогда-то "Русские ведомости" и написали свою злостную критику:

На постановку "Демона" тратятся казной деньги, на Кавказ посылается художник Коровин, а он даже не удосужился прочесть поэму нашего гениального поэта Лермонтова. В поэме "Демон" слуга обращается к князю Синодалу:

Здесь я под чинарой

Бурку разложу

И, уснув, во сне Тамару

Узришь ты свою...

А Коровин чинары не изобразил. "Какая дерзость так относиться к величайшему поэту земли русской! Вот какое невежество приходится терпеть от новых управителей образцового театра..."

Конечно, все это было чистейшим вздором: денег на поездку я не брал, а ездил на свой счет. Но дело не в этом. Ошеломил меня больше всего упрек в незнании Лермонтова, и я написал в редакцию "Русских ведомостей" письмо, в котором выражал свое удивление и огорчение... как могла профессорская газета принять вышеприведенные вирши оперного либреттиста за поэму Лермонтова? Тогда приехал ко мне Н.Е. Эфрос и просил забыть эту "ошибку".

Однако "Русское слово", к великому конфузу "Русских ведомостей", письмо мое напечатало.

А вслед затем получил я повестку, приглашающую меня в отдел Министерства внутренних дел...

Во дворе большого дома, напротив Страстного монастыря,-- крыльцо. Звоню. Дверь открывает жандарм. Я показываю ему повестку.

-- Пожалуйте,-- говорит жандарм и ведет меня по коридору, по обе стороны которого -- двери; одна из них отперта, и в комнате сидит дама в глубоком трауре, а перед ней жандармы роются в чемоданах.

В конце коридора мне показали на дверь:

-- Пожалуйте!

Я вошел в большую комнату. Ковер, письменный стол. Прекрасно одетый господин с баками встает из-за стола, с любезной и сладкой улыбкой рассыпается в приветствиях.

-- Очень рад, ну вот, Константин Алексеевич, так-с!

-- Я получил от вас повестку,-- начинаю я.

-- Ну да. Так-с. Но это не я писал. Пустяки-с. Маленькая о вас справочка из Петербурга. Вы так нашумели, все газеты кричат. Вот, например, статья Алексея Павловича Ленского...

И он сделал серьезное лицо.

-- Вы ведь знаете Александра Павловича? Артист Божьей милостью. Как играет. Боже мой! Я, знаете, плачу. И вот он -- тоже. Карл Федорович Вальц, маг и волшебник -- тоже... Согласитесь! Ах, что ж это я? Садитесь, пожалуйста...

-- Так вот,-- продолжал он,-- от вас нужно нам маленькое разъяснение... Сигары курите?

И он пододвинул мне серебряный ящик с сигарами и сам закурил. "Какой любезный человек,-- подумал я.-- Как расчесан, какая приветливость! Приятный господин!" А в голове мелькнуло: "Не этот ли и есть человек за забором?"

-- Нам нужно от вас, Константин Алексеевич,-- как ни в чем не бывало, заговорил он опять,-- узнать...

Тут он многозначительно запнулся и затем медленно докончил:

-- Какая разница между импрессионизмом и со-циа-лизмом?

По правде сказать, я не знал, что такое социализм, а импрессионистами мы, художники, называли отличных французских мастеров, писавших с натуры красками, полными жизненной правды и радости. Знал я, конечно, также про существование разных социальных учений, но никак не подозревал, что между тем и другим есть что-нибудь общее.

Так я приблизительно и ответил.

-- Ну вот, так и запишем,-- сказал мой собеседник и стал писать.

-- А, скажите,-- обратился он ко мне опять,-- почему импрессионизм явился как раз в одно время с социализмом?

Я ответил: "Не знаю". И с досады пошутил:

-- Впрочем, может быть, открытие Пастером сыворотки от укуса бешеных собак как раз совпадает с днем вашей свадьбы? Почему бы?

-- Так-с,-- ответил он.-- Но я бы просил вас быть искреннее. Он встал и быстро зашагал взад и вперед по комнате.

-- Я тут ни при чем,-- повторил он.-- Но вот-с, запросец из Петербурга. Согласитесь, могут быть осложнения. Вам это не будет приятно.

-- Что же это: допрос? -- осведомился я.

-- Ну, допрос, не допрос, а... разъяснение. Вот видите, и "Русские ведомости" -- тоже. Даже они-с, согласитесь! И весь театр, и Грингмут. Согласитесь! Ленский -- тоже. Вот что-с. Прошу вас, к завтрашнему утру приготовьте в письменной форме ваше определение импрессионизма и социализма и принесите мне. Напишите кратко, по вашему разумению. Ну-с, а теперь до свиданья. На дорожку сигару? Отличная сигара, кого-нибудь угостите.

Теляковский, бывший уже управляющим Императорских театров, когда я рассказал ему об этом допросе, посмотрел на меня своими серыми солдатскими глазами и сказал:

-- Вот оно понимание красоты и искусства!

Он добавил:

-- Подождите, я сейчас оденусь. Поедемте вместе.

В зале дома генерал-губернатора к нам вышел Великий князь Сергей Александрович, высокий, бледный, больной. Теляковский говорил с ним по-английски. Великий князь обратился ко мне:

-- Вы вошли в театр, где было болото интриг, рутина, и, конечно, вызвали зависть прежних. Ничего не отвечайте в министерство.

Через день ко мне приехал какой-то репортер и привез статью для "Московских ведомостей", написанную репортером в защиту моего направления. Эту чью-то статью я должен был подписать, якобы в свое "разъяснение".

Я оставил статью у себя для просмотра -- против чего долго возражал репортер,-- а наутро послал ее через нотариуса в редакцию "Московских ведомостей", с просьбой не писать от моего имени провокаторских статей.

Репортер примчался ко мне взволнованный и, горячась, объяснил, что писал статью он по указанию самого Грингмута.

-- Не шутите с Грингмутом, вы его не знаете. О, разве возможно! Это столп! Патриот! С кем вы спорите, берегитесь!

"Вот он милый человечек за забором",-- подумал я опять.

А милый человечек все продолжал работать, неустанно хлопотал, развернулся вовсю: лгал, клеветал, доносил, все знал и жил, вероятно, неплохо. И поклонников у него была уйма...

Ах, как скучно на свете, на прекрасной земле нашей, от этого человечка за забором!


ПРИМЕЧАНИЯ


Человечек за забором -- Впервые: Возрождение. 1931. 23 мая. Входит в издание "Константин Коровин вспоминает..." Печатается по газетному тексту.

"Псковитянка" (1872), "Снегурочка" (1885), "Садко" (1897) -- оперы Н.А. Римского-Корсакова.

Суворин -- см. ниже, прим. к с. 253.

Грингмут -- см. выше, прим. к с. 65.

"Русские ведомости" -- одна из крупнейших газет, выходивших в Москве (1863-1918), орган либеральной интеллигенции.

"Хованщина" -- опера М.П. Мусоргского (1872-1880, завершена Н.А. Римским-Корсаковым, 1883).

"Моцарт и Сальери" -- опера Н.А. Римского-Корсакова (1897).

"Опричник" -- опера П.И. Чайковского (1872).

"Рогнеда" -- опера А.Н. Серова (1865).

Когда я поступил художником в Императорский театр...-- см. выше, прим. к с. 64.

"Отелло" -- опера Дж. Верди (1886).

"Руслан и Людмила" -- опера М.И. Глинки (1842).

"Фауст" -- опера Ш. Гуно (1859).

Финн -- персонаж оперы "Руслан и Людмила".

При постановке "Демона" Рубинштейна я поехал на Кавказ -- см. рассказ "Демон" на с. 51-54 кн. 2 наст, изд.; опера А.Г. Рубинштейна "Демон" (1875) по одноименной поэме М.Ю. Лермонтова.

Синодал -- здесь и далее: князь, жених Тамары, персонаж оперы А.Г. Рубинштейна "Демон" (1871); либретто П.А. Висковатого по одноименной поэме М.Ю. Лермонтова (1829-1841). Первая постановка осуществлена 25 января 1875 г. в Мариинском театре.

"Здесь я под чинарой..." -- в либретто (1875) П.А. Висковатого: "Я под чинарой..."