# Дураки и умные

Константин Алексеевич Коровин

Коровин К.А. "То было давно... там... в России...": Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

Кн. 1. "Моя жизнь": Мемуары; Рассказы (1929-1935)


Дураки и умные


Под Москвой жил я с отцом и матерью, в Больших Мытищах. Отец болел и послал меня на станцию, с запиской, купить лекарство. На станции сказали: "Лекарства такого нет" и послали в дом вблизи станции. Когда я пришел в небольшой домик, то в нем увидел старого седого человека в очках. Он сидел за столом и читал большую книгу. Я подал ему записку отца... Старик поднялся, подошел к шкафу и стал вешать на маленьких весах белый порошок. Я посмотрел на большую книгу и увидел какие-то черные знаки, особенные. Старик подал мне пакетик и сказал: "Сорок капель".

Я отдал ему рубль и спросил у него, что это за книга.

-- А это книга мудрости, мальчик,-- ответил мне старик и дал мне сдачи.

-- А что здесь написано? -- допытывался я.

-- А вот тут, где ты держишь палец на книге,-- тут написано: "Бойся дурака больше, чем злодея".

Придя домой, я рассказал отцу про старика, книгу и спросил его:

-- Кто ж это дурак такой? Бывает ли такой на деревне? Отец мне ответил:

-- Нет, здесь нет таких. Это не те дураки -- есть другие! Они кажутся умными... Вот эти-то умные -- самые страшные. От дураков может погибнуть вся страна.

"Вот так история,-- подумал я.-- Кто ж это?"


* * *


Утром я был в школе. Как хорошо в школе: парты желтые, чистые, товарищи, пенал, перышки, книги с картинками, "Родное слово" и все такие веселые друзья... С Ленькой будем гонять кубари ужо, на льду. Ах, хорошо! А на одном коньке бегать?

Входит учитель Петр Афанасьевич -- худой, в очках, и садится. Задает задачу, задача легкая. Я смотрю на него и думаю -- вот он умный. Не может быть, чтоб он был дурак, не может быть. Он с нами поет тенором "Вечерний звон". Очень хорошо поет.

В перерыве занятий я подхожу к Петру Афанасьевичу и спрашиваю:

-- Кто такой дурак, от которого может погибнуть вся страна? Он смотрит на меня пристально и спрашивает:

-- Это кто тебе сказал?

Я ему говорю: "Вот на станции, старик..."


* * *


Эх, как кубари вертятся, когда гоняешь их кнутом по льду! У Леньки зеленый с желтым, а мой красный с черным. Мой лучше... Эх, хороша зима!

Пришел домой, лампа горит и щеки горят. Мать, чай, баранки. У отца сидит Петр Афанасьевич. На столе большая копченая селедка, пятачок стоит. Ленька со мной пьет чай внакладку, собака Шарик, замечательная: хвост крючком, служит, на носу кусок баранки -- пиль! -- хватает в воздухе баранку. Умная собака Шарик... Слышу, отец говорит:

-- Хотеть, желать -- это хорошо. Желать блага народу -- это благородно, высоко, прекрасно!

-- Свободы, равенства,-- говорит Петр Афанасьевич.

-- Да, верно,-- отвечает отец,-- но есть еще самое важное.

-- Что же? -- спрашивает Петр Афанасьевич.

-- Самое важное -- это уметь сделать это самое благо народу, это равенство, эту свободу. Но желать только -- это глупо.

-- Как глупо? -- говорит Петр Афанасьевич.-- Почему?

-- Желать и не уметь -- глупо. Создается непонимание... Этот страшный черт небесным факелом свободы сожжет и нивы, и жилища. Умные желают и умеют сделать, а дураки только желают.

"Вот к чему старик говорил на станции о дураках!" -- подумал я.


* * *


Большой зал. Огромный стол накрыт зеленым сукном. За столом сидят люди в блузах, в пиджаках. Кто в картузах. Ни на ком нет рубашки крахмальной и галстука. Среди них артисты театра, писатель, лица умственные, серьезные, без улыбки. Перед ними в рубашках, в пиджаках, в высоких сапогах здоровые, потные люди, вроде мастеров, рабочих, но не крестьяне. Их огромная толпа, они поют:

А деспот пирует в роскошном дворце.

Тревогу вином залива-а-ает.

Хорошо поют, уверенно так, глаза выпуча на начальство, что за столом. Начальство протягивает и жмет им руки с искренней дружбой, торжественно.

Выхожу из собрания и иду вместе с кучей людей. Переходим Театральную площадь. Ко мне обращается один:

-- Ты, отец, чей будешь?

-- Какой чей? Я сам -- свой. Я ничей. А ты чей? Он смотрит на меня и говорит:

-- Мы водопроводчики. Ежели захотим завтра -- вот тебе воды не дадим. Пей чай, тады что? Поговоришь... "Сам сво-о-ой!" Вот тебе, ходи на реку, что лошадь. Понял?

-- Понял,-- говорю я.

-- Вот что -- мы главные, понял?

-- Понял,-- отвечаю я.-- Вы главные...

-- Да, все наше, понял?

-- Чего ж -- все ваше...

-- Ну вот. Наше право, отец, понял?

-- Это верно,-- говорю я.

-- Лектричество горит. Вот... Вода наша -- затопим, тады што -- понял?

-- Понял, что вот вы, товарищ, и есть деспот.

Он остановился и посмотрел на меня. Его добродушная рожа исказилась. В глазу блестел злой огонек.

-- Я бы вас мог представить куда надо,-- сказал он,-- но мне некоды. Таку несознательность даже элемент понять должен.


* * *


Калейдоскоп воспоминаний сменяется. Ночь. Зима. Стук в дверь. Приехал отец. Его высокая фигура входит. Шуба, башлык покрыты снегом. На его бровях, усах -- снежинки.

-- Отойди,-- говорит он мне,-- холод, простудишься.

Я отхожу к столу. Он смотрит на меня лучшими в мире глазами, добрыми, и говорит:

-- На тебе, Костя.

Я развертываю бумагу: книги, тетради и ящичек красненький. Выдвигаю крышку, и там -- о красота, о радость! краски и чашечки, обведенные золотом... Я не сплю, и под подушкой моей -- этот ящик. Вынул и смотрю -- зеленая краска, рядом красная, лиловая, на них печати, короны,-- невозможно хорошо. Считаю: четырнадцать красок и чашечек четыре. Петр Афанасьевич говорил: "Рисовать и петь -- ты первый".

Нарисую завтра деревню, Леньку, Шарика и снегиря -- сидит на дереве, и подарю Петру Афанасьевичу. Нет... отцу! Нет, лучше отдам Леньке!


* * *


Калейдоскоп меняется. Мы посылаем малую лепту. "Так много жертв в ссылке",-- говорит мне пришедший добрый человек.

-- Доходит ли? -- спрашиваю я.

-- Говорят -- доходит.

-- Возьмите эту картину, может быть, выручите что-нибудь.-- Думаю.


* * *


Меняется. Где Ленька, милый друг мой? Давно ушло в даль прошлого все. Никого нет... Другой Шарик лает ночью на луну у леса, где был дом мой... там... в России... И лежит снег, замел сугробами дорогу к крыльцу. И никто не идет туда... И нет в нем огня, мной зажженного...

А здесь около меня, свернувшись, собака моя Тоби. Около мордочки -- мячик. Тоби смотрит на меня умными глазами. Взял в рот мячик, глаза его говорят...

-- Ну что ты все пишешь, поиграй со мной, я так тебя люблю!

-- Нельзя, Тоби... Я стар, я пишу сказку смерти...


ПРИМЕЧАНИЯ


Дураки и умные -- Впервые: Иллюстрированная Россия. 1931. 16 мая. Рассказ имеет подзаголовок: Из калейдоскопа воспоминаний. Печатается по журнальному тексту.