# Пещера

Константин Алексеевич Коровин

Коровин К.А. "То было давно... там... в России...": Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

Кн. 1. "Моя жизнь": Мемуары; Рассказы (1929-1935)


## Пещера


-- И что это делается? Понять невозможно,-- говорил пришедший ко мне Герасим Дементьич, крестьянин из Лемешков.

-- Лужкова посадили в тюрьму. Почто, говорят, дом у него крашен и железом крыт? Идут к нему -- деньги давай, говорят; а денег у его нет. И сажают, значит, почто денег нет. А дом железом крытой морду ему набили. Ну, его посадили, а сами жить в доме стали. Лучший дом себе выбрали, чтобы себе лучший, а ему за это тюрьма. Значит, теперь -- кто лодырь был, то и человек, и, значит, царь над всеми. Таперь голод, значит, есть нечего. Бегут куда кто, где выменять можно картошку или что. Приехали, значит, татарин с женой и два подростка-дочери. Ну, с голоду думают, наменяем чего и поедим. Приехали, значит, искать хлеба из-под Казани: в краю голод, значит. Ну, отец заболел тифом, да и помер. А за ним и жена его, татарка, тоже померла. Ну, сиротки две -- одной девять годов, другой одиннадцать. Майоров, что с наганом в Соболеве ходит, их увел по ягоды в лесок, да изнасильничал. Они обе ума решились. А он начальником ходит, хоть бы что, и хрест носит. Татаре, говорит. Смех ему. Какой же он человек, скажи пожалуйста? Нет, это не человек.

-- Учитель,-- продолжал Герасим,-- яблони большие выкопал в саду и себе пересадил. Они сейчас засохли, дурак еще, потому. Его дядя -- уголовный начальник розыска, потому ему, значит, все можно. На станции у нас весь спирт из ламп выпили. Ну, и ослепли все -- много выпили; говорят, потому и ослепли. Надолго дело такое пойдет, потому слобода дана, ну и гуляет кто как. Говорят, хоша маленько по-нашему поживем. Знаем, говорят, потом опять к рукам приберут...

Кто галдит, тот и главный таперь. Надысь солдат пришел, говорит -- до шести десятков живи, а боле нельзя, потому что чужой хлеб старики едят. А его слушает Баторин, а Баторину-то под восемьдесят, мужик крепкий. Да как он ему дал раза по уху, тот и с катушек долой и посейчас лежит на печи, молчит, боле ничего. Ну, у Баторина и удар, даст тебе раза, так семеро дома сдохнут. Вот удар! Наши ребята без понятиев озорничают. Надысь попа окружили, поют ему: "Ты наш батюшка святой, ты сымай портки долой". Ну, чего тут, озорство какое!..


* * *


Долго рассказывал Герасим. А в окна видны были облака -- величавые, они кружились на синем небе. В открытом окне дышали цветы и травы, и мирно под высокими елями розовела дрема, спускалась к обрыву реки. Мирная, божественная природа наполняла душу счастливой радостью бытия...

"Нет,-- подумал я,-- уйду в глушь; лучше быть зверем, кротом, совой".

И говорю приятелю, гостившему у меня:

-- Уйдем отсюда в глушь, на реку Ремжу, уйдем, в пещеру!

-- Герасим Дементьич, я на Ремжу уйду,-- сказал я и гостю из Лемешков.-- Уйду в пещеру, там лучше.

-- Правильно,-- отвечает Герасим и смеется.-- Соли да хлеба возьми. Пойдем, я тебе место хорошее покажу. Ух, хорошо! Я по охоте всегда там отдыхал, ну и место -- радость и красота. Только монахам бы там и жить. Пустыня, а есть Бог в ей. Ловко придумал ты это! От людев уйти хочешь. Не уйдешь только... Везде сыщут, дьявол человеческий глазаст. Верно, теперь без людев лучше. Что у них на уме, только душегубство да грабеж. Обиду друг другу чинят. А заметь, ни в ком улыбки нет, все всурьез свое дело ведут, смех-то пропал... Савинов уж чего прямо дурень, а теперь, посмотри, какой умный ходит, сурьезный -- кто я! Ехал надысь в город, дорогой уснул. Лошадь стала, ему ее и повернули, он проснулся и поехал. Ну, лошадь опять его ко двору привезла, а он -- вот лошадь и бить. Дура, говорит, лошадь у меня. Менять ее хочет, а сам дурее лошади.


* * *


Ночью вышли мы из дому, нагруженные поклажей, взяли хлеба, соли -- сахару не было,-- топор, лопату, удочки, ружье, одеяла, подушки, медный чайник, конечно, кастрюлю, сковороду, спички, фонарь. Простились со стариком-сторожем, дедушкой.

-- Под Вепревы ямы пойдем, помалкивай, принеси что будет,-- сказал Герасим.

Была тихая лунная ночь. Перешли ночной брод, шли лесом. В лесу лунный свет простирал изумрудные тени. В таинственном свете блестела листва... Слева на речке, внизу, показалась глухая мельница. Бедный домок мельника освещен луной, слышен шум воды, пущенной в открытую вешку плотины,-- шум печальный, унылый. Мы присели отдохнуть. На мельнице скрипнула дверь, и из дома вышла женщина, стала, освещенная луной. Глядит на дорогу.

-- Ванюша, родимый, ой, горе наше! Я ль говорила, не езди, почто с мукой-то, ой, убьют... Ванюша, где ты? Что пропал где? Саньку убили, Господи, помоги. Где ты, Ванюша? Где?

Женщина, рыдая, ушла в дом...


* * *


Чуть свет мы пришли к песчаному обрыву. Над обрывом огромный ельник, и внизу, как большое зеркало, омут реки, отражавший обрыв и лес. Ельник спускался до воды, длинные стебли иван-чая выглядывали из серых ветвей засохшей ели. В чистейшей воде омута, на утреннем солнце, поворачивая черными хвостами, медленно плавали голавли.

-- Смотрите, рыба! Ишь, какие здоровые. Поймаем,-- обрадовался мой приятель.

-- Вот это самое место,-- сказал Герасим.-- Ну и вода, глянь-ка, все дно видать. Смотри, рыбы что! И ягоды много, малины, ишь, что здесь! Сюда никто и не ходит -- далеко. Да и заросль недалече. Ну, пройти нипочем и нельзя. Топь. Одному здесь жутко, а вот вместе хорошо. От людев прятаться -- нет места лучше.

Найдя мелкое место реки, мы перенесли поклажу и выбрали место стоянки у песчаного обрыва.

-- Здесь в обрыве сделаем пещеру. А покуда разведи теплину. Я пойду нарву мяты. Эх, сахару-то нет!

Герасим щурит глаза и, ухмыляясь хитро, вынимает из кармана сверток:

-- Смотри, сахар,-- удивляется приятель.-- Сахар, целый фунт куском, гляди-ка!

-- Вчера выменял на крупу,-- смеется Герасим.

Скоро запылал костер. Над ним висел на палке котелок. Кипела уха из окуней. Герасим таскал кучи зеленых еловых ветвей. Я рыл пещеру, приятель чистил грибы.

-- Дай-ка ружье,-- говорит мне Герасим,-- дай-ка, я жаркое подглядел.

И ушел с ружьем. Моя собака, Феб, радуется жизни и прыгает у ног Герасима. "Пустыня",-- думаю я и копаю в обрыве пещеру. Кукует кукушка.

-- Роскошная жизнь,-- говорит приятель,-- уха, грибы, дичь, только вот пещеру надо готовить, а то ночь придет, тут медведь, поди, ходит.

-- Да что ты -- медведь умней людев, он не тронет,-- сказал вернувшийся Герасим.-- Ты вот на станции поди сейчас -- что делается. Вот вчера-то, слыхал? Дарья-мельничиха мужа ждет, плачет, а его уже две недели как убили у Боголюбова. Муку вез. Теперь за хлеб убивают. Говорить ей правду неохота, дитев трое осталось, старшего сына тоже убили за муку... А мята не хуже чаю, ежели сахар есть.

Герасим, лежа на песке, попивал мяту из стакана.


* * *


Теплится костер. Вдали кричит выпь: "Фу, фу, фу..." В пещере, прикрытой ельником, спят глубоким сном мой приятель Вася и Герасим. Костер боком освещает их. На ногах Герасима сапоги во многих заплатах, а жилет моего приятеля с различными пуговицами -- перламутровой, большой черной и оловянной. Видимо, он сам их пришивал. В его огромной фигуре что-то трогательное. Его бросила жена, равнодушие делало его сиротливым существом. Огромные его руки и эти пуговицы на жилете вызывали странную к нему жалость.

Искры костра летели в темное небо. Далекие звезды мерцали над лесом. И как хотелось сказать людям: "Придите сюда, посмотрите, как хорошо в этой пустыне, как таинственно тихо, какая красота этой простой ночи, какое дыхание и милая бедность этих песчаных пригорков и величавое торжество звезд в просветах ветвей, опустившихся к таинственным водам. Какой свет и тепло огня, добра, очага. Зачем вы так поссорились и ищете счастья там, где его нет и никогда не будет? А ведь тут, в летнюю ночь, в глуши -- высший удел красоты и радости земли..."

Вдруг в тиши ночи, далеко, раздался крик, крик смертный и жуткий. В той стороне, откуда мы пришли. Что-то тяжелое, страшное охватило душу. Крик был женский. Я разбудил Герасима:

-- Слушай, далеко кричит женщина, что-то нехорошо кричит. Герасим смотрит, глаза его освещаются огнем костра.

Вдруг опять крик, а за ним выстрел, один, другой, и залп. Герасим пристально смотрит в темноту ночи.

-- Дарья мужа ждала,-- это там... Лихо дело... Убили, знать. Чу, слышь, далече. Я молчал, он слушал. Потом шепотом сказал мне:

-- Слышь, галдят.

Я ничего не слыхал. Герасим взял ведро воды и полил костер. Он зашипел, и темный дым охватил нас.

-- Дезертиры работают, винтовки я слышал, аль самогонщиков ловят... Ишь, что их... Буди Василия Сергеевича, пойдем в лес, собака залает, беда! На огонь пойдут. Пойдем, а то убьют нипочем...


* * *


Мы легли в темном лесу над обрывом. Почти над самой головой, громко охая, закричал филин.

-- Вишь, орет, как леший,-- сказал Герасим.-- Это ведь он нарочно пугает, чтобы мы ушли. Уйдем, а ему и легче будет пташек ловить.

Внизу нам видно темную реку и в ней глубоко звезды. Большая рыба плеснула вдали. В ночи как-то особенно слышится, будто кто-то идет, кто-то хлещет по воде и что-то падает, катится колесом, стонет глухо. Когда прислушаешься, ночь полна невнятных шумов.

Раздался сильный свист. Слышно, как шел кто-то и остановился.

-- Тут самогон гонят,-- сказал чей-то голос.

-- Иде? Огонь-то потушили. Ей, самогонщики, угостите! Купим. Бутылку продайте,-- говорил в нашу сторону другой голос.

-- Какой ты огонь видел? Ишь, показалось тебе. Самогонщики. Чего еще? Ори! Тебе покажут вот, тогда узнаешь, дурак.

-- Ей, ей, видал огонь. Теплушку, только, знать, дале за заворотом...

-- Дурак, боле ничего. Сюда и гону, и ходу нет. Тут чертям только жить. Надо на Ремежке идтить.

-- Держи их,-- крикнул Герасим. Феб залаял.

Люди на соседнем берегу бросились бежать, и мы долго слышали топот их ног в ночной тишине.

Светало. Мы спустились к пещере. Опять развели костер...


* * *


Утро. По светлому голубому небу загорелись розовые, как перья волшебной птицы, облака, и луч солнца позолотил берег. Зеленая осока светится ярко.

Утро. И вновь жизнь! Проснутся люди и начнут искать справедливости, и убивать, и ненавидеть... А какое счастье жить!

И сюда, в нашу пещеру, придет человек и отнимет нашу жизнь, и только эхо нашей смерти пройдет по пустынным долинам...


## ПРИМЕЧАНИЯ


Пещера -- Впервые: Возрождение. 1931. 22 июня. Печатается по газетному тексту.