# Телеграммы

Константин Алексеевич Коровин

Коровин К.А. "То было давно... там... в России...": Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

Кн. 1. "Моя жизнь": Мемуары; Рассказы (1929-1935)


## Телеграммы


Приятели мои решили на Рождество ехать ко мне в деревню, в мой деревенский дом. Там хорошо, лес, зима, от Москвы далеко, пустыня зимняя, неизвестность. В Москве надоело. Театры, рестораны, кружок -- приелось.

Приятели мои были охотники, хотя, в сущности, охотником был только Павел Александрович Сучков. Архитектор Василий Сергеевич больше был рыболов. Юрий Сергеевич Сахновский -- композитор, музыкант, не был охотником, но любил ездить ко мне. Николай Васильевич Курочкин все собирался сделаться охотником, но так ничего и не вышло. Решили пригласить еще знакомого, настоящего охотника, Караулова. Он даже медведя застрелил, охотник настоящий. У него и лицо такое, охотничье, брови большие, как из пакли, усы тоже, глаза карие, лицо загорелое, даже зимой.

-- Теперь зимой рысей много,-- говорю я.

-- А почему рысей? -- спрашивают.

-- Потому, я ходил по лесу, хвосты нашел. Рысиные хвосты. Они к зиме бросают хвосты, теряют. Я рысиных хвостов набрал, стекло от лампы чистить хорошо. Рысь зимой без хвоста бегает.

-- Вздор говоришь, всегда вздор,-- сказал бодро Павел Сучков.

Коля прибавил серьезно:

-- У него там волков до черта.

А Василий Сергеевич надеялся ловить в прорубках налимов, ночью. Коля Курочкин был рад ехать.

-- До чего я замучился,-- говорил.-- Одна меня так заела, не знаю, как отделаться.

-- Какая? -- спрашиваю.

-- Да ну ее к черту, не стоит говорить. Знаешь, бабы сначала кажутся прямо как ангел, а потом такая, понимаешь, ерунда выходит, понять ничего невозможно.

-- Ты ее захвати с собой, она развлечется,-- советовали мы ему.

-- Что вы, невозможно. Она поет.

-- Вот и хорошо, что поет.

-- Но у ней никакого слуха, понимаешь. Ужас.

-- Так как же ты, музыкант, это допустил?

-- Так я же не знал, что она поет. Как все в жизни сложно. Надоели эти истории. Я поеду с удовольствием в деревню.


* * *


На отъезд сбор назначен на Ярославском вокзале.

Поезд отходит в 9 вечера. Я увидал у буфета странного человека. Не узнал сразу. Караулов. На плечах у него был огромный сверток бечевки. С красными кусками кумача. Он пил чай. Пассажиры, проходя, останавливались, посматривали на него. Бечевка с красными лоскутами -- это для загона, обкладывать зверей.

Приехал Коля. В пальто. Котелок и резиновые калоши.

-- Что же это ты, так, ведь там сугробы. И котелок. Ведь холодно. Мороз. Замерзнешь.

-- Ерунда,-- ответил Коля.

Приехали Сучков и Василий Сергеевич. Вот это охотники. Сразу видно. Валенки до пояса, шапки с ушами, белые полушубки с меховыми отворотами. Одеты, как Садко в опере. Носильщики несут багаж. Клетку для попугая, какой-то большой фонарь, ловушки для мышей.

-- Павел, зачем клетки?

-- Оставь,-- сказал Павел Александрович быстро и пошел мимо.

Первый звонок. Вышли на перрон. Носильщики несут наш багаж в вагон. Только хотели войти в вагон, высокая дама с черными глазами и с сердитым лицом берет Колю за рукав, отводит в сторону и что-то часто говорит ему.

Уж второй звонок. Я посмотрел в окно вагона. Дама все говорит что-то Коле, так сердито. Смотрю: она старше его. Вдвое.

Третий звонок. Коля отскочил от дамы и прыгнул на ступеньки в другой вагон третьего класса.

Поезд тронулся. Мы сидим в вагоне. Коли нет.

-- Должно быть, остался,-- говорит Василий Сергеевич.

Проехали Мытищи, Пушкино. Вдруг -- Коля.

-- Где был?

-- Я, брат, ушел в самый конец поезда.

-- Это твоя певица?

-- Она, брат. Как бы, черт, не приехала, брат. Вот озлилась.

-- Обязательно приедет. Вы адрес дали? Завтра же приедет.

-- Вот беда! -- сказал Коля.-- Черт-те што.


* * *


Подъезжаем к станции Сергия Троица. Остановка десять минут. Пассажиры выходят. Пьют чай. Буфет. Коля ушел к телеграфу.

Сели. Опять едем.

-- Брось,-- говорит Юрий Сергеевич Коле.-- Что молчишь? Приедет, ну и пускай.

-- Теперь не приедет,-- мрачно сказал Коля.-- Я, брат, телеграмму дал. Срочную. Написал, брат, попал под поезд.

-- Как!

Мы все удивились.-- Так.

-- Да что ты, с ума сошел?

-- Я, брат, знаю, меня нечего учить. Подписал телеграмму "министр Хилков".

-- Хилков! Ха-ха-ха. Министр путей сообщения!

-- Телеграфист посоветовал. Крепче, говорит, будет. Теперь ни за что не приедет.


* * *


Поезд остановился у Рязанцево.

-- Вылезайте, скорее,-- говорю я.-- Приехали.

Зима. Мороз. На небольшой станции у входа горят фонари. Снег. Иней на деревьях. К нам подходят возчики, Феоктист, Павел, берут багаж, говорят: "С приездом вас".

На станции пассажиров нет. Багаж кладут в розвальни. Виден темный лес, стеной. Над ним чуть просвет зимнего утра. Холодно. Едем большим лесом. Скрипят полозья по мерзлому снегу. Мороз щиплет лицо.

-- А что, рыси есть здесь? -- спросил Павел Александрович возчика.

-- Рыси есть,-- ответил Павел.

-- Видал?

-- Как же, видал. Не тут, а в Остееве. Злые, здоровые.

-- Что ж,-- интересуется Василий Сергеевич.-- Какие же они?

-- Эх, вот что кошки, громадные, хвоста нету только. И злющие, на голову с дерева бросаются.

-- И что же?

-- Ничего. Ежели пьяный, голову отъест. Боле ничего.

-- Хороши штучки,-- сказал Василий Сергеевич.-- А трезвого не трогают?

-- Где ж тверезого. Нешто можно, боятся. Ежели их много, то, вестимо, сожрут.

-- Приятно,-- сказал приятель Вася.

-- Раненая бросается,-- сказал Караулов.-- Я читал в охотничьем журнале.

-- У нас ружья в чехлах,-- заметил Кузнецов.

-- Что ж, зарядим,-- сказал Павел.-- Тут, под Остеевом, и волки бегают.


* * *


Светает. Заворачиваем мимо леса. Все кругом покрыто инеем. Вот виден и сад. Большие березы, и промелькнул огонек в окне моего дома. Заезжаем в ворота, сарай, колодец. Встречает с фонарем сторож, старик.

Входим в кухню. Тепло, радостно. Собака. Баран. Заяц. Все рады нам.

Ах, хорошо было в моем деревенском доме.

Большая комната, мастерская, длинный стол, на нем лампа, самовар, трещит камин. Окна синие, в узорах мороза.

Пьем чай. На больших тахтах у стен комнаты друзья располагаются спать.

Коля говорит:

-- У меня на ноге палец онемел.

-- Три его скорей.

-- Черт-те что,-- говорит Коля.-- Зачем это в природе сделан холод такой? Ух, у меня и голова озябла. Как ледышка.

-- То-то разговорился. Вправляй ее, скорей, в камин.

Выпив перцовки и закусив, приятели расположились на тахтах. Дедушка-сторож убрал со стола. Ручной заяц сидел и грыз сухарь.

-- Слышите? -- сказал Караулов.

Все замолчали. Вдали, у леса, послышались какие-то звуки. Как бы протяжный вой.

-- Это волки,-- насторожившись, сказал Караулов.

-- Э, что вы! -- засмеялся дедушка.-- А заяц-то, скажет. А он ничего, сухарь грызет. Какие волки. Нет.

-- А что же это?

-- А кто ее знает, бывает. Это не поймешь. Лес кругом...


* * *


Я уже засыпал. И что-то было в душе отрадное, где-то все там, далеко осталось -- Петербург, Москва, а здесь так хорошо. Этот дом, камин, мои приятели, собака, заяц, что-то дорогое, свое, милое. И далеко-далеко доносится звук колокола, родного, пролетающего... А в окно видно, близко, ветви орешника, покрытые инеем. И в темном небе мерцают остро звезды.

Проснулся утром. Приятели встают. На столе самовар. Пришла тетенька Афросинья. "С праздником вас",-- говорит.

-- Вот, грибков каких, Юр Сергеич, я заготовила. Ну, грыб к грыбу. Закуска прямо -- ну!

На столе горячие оладьи. Ветчина.

Ко мне входит приятель Коля, озабоченный.

-- Что ты грустный? -- говорю я ему.

-- Знаешь, что. Я, брат, боюсь, как бы она все-таки не приехала. Я хочу в деревню к Павлу уйти, а то она нагрянет. Вы скажите, что меня здесь нет. Пропал, и все тут.

-- Ты же телеграмму дал.

Пришел сторож со станции, подал за чаем срочную телеграмму. Читаем: "Если он жив, пусть знает. Люблю, люблю. Анфиса". Коля стоял, вытянув лицо, и мигал.

-- Ага! -- сказал Сучков.-- Любит. Понял: любит! Она теперь, брат, тебя не выпустит. Пропал.

Коля глядел испуганно. Он бросился к столу и начал писать.

-- Надо послать. Сейчас. Где Феоктист? Вот телеграмма. "Он умер. Хилков".

И Коля отдал записку и деньги на телеграмму:

-- Скорей, поезжай, посылай.

-- Ты что же это делаешь? -- говорят приятели и хохочут.-- Теперь она приедет обязательно. Пойми. Хоронить приедет.

-- Вот что,-- советовал Караулов.-- Надо еще дать депешу. "Тело отправили в Москву. Хилков".

-- Верно,-- согласился Коля.

-- И ничего не верно. Ерунда,-- говорит Василий Сергеевич.-- Нужно дать телеграмму: "Отвечайте немедленно: кто покойник. Министр Хилков".

-- Правильно. Надо же его из мертвецов вывезти,-- горячился Павел Сучков.-- А чего ты молчишь?

И я тоже внес свою долю в общее веселое творчество: "Пьем с горя. Покойник поправляется. Отвечайте". Все телеграммы отправили.


* * *


На стол ставят жареного гуся. Грузди. Волвянки. Опенки. Графины. В них березовая и полынная.

Юрий Сергеевич в рубашке, шитый ворот цветочками. Поддевка суконная, сборки сзади. Караулов в меховой куртке, Сучков в охотничьем казакине, обшитом зеленым кантом. Коля в сюртуке. Василий Сергеевич в белом камзоле, перевязанном черкесским поясом с ножом, которым он режет ветчину.

Юрий Сергеевич, выпив рюмку, сказал:

-- Хорошо, холодная.

-- Пойду,-- говорит Караулов.-- Посмотрю порошу. Следов поищу. Лыжи взять. Пойдете со мной, Павел Александрович?

-- Обязательно,-- отвечает Сучков.-- Скажи,-- обращается он ко мне.-- Где это ты здесь собирал хвосты, рысиные?

-- Кто-то едет,-- сказала тут тетушка Афросинья, глядя в окно.

В ворота въехала повозка. В ней сидела женщина. Коля побледнел. Мы вышли из-за стола и бросились к окну, смотреть.

-- Это не она,-- сказал Коля радостно.

-- Барышня приехала, спрашивает вас, Кистинтин Ликсеич.

Я и Павел Александрович пошли на кухню.

Там стояла приезжая незнакомка, невысокого роста, со вздернутым носиком, блондинка.

-- Вот приехала,-- сказала она.-- Меня послала Анфиса Карловна узнать, что случилось с Николаем Васильевичем на поезде. Они оченно беспокоятся.

-- Пожалуйте,-- говорим мы.

Она разделась в коридоре.

-- Озябли, вероятно?

-- Нет, ничего,-- ответила блондинка.-- Я в шубе.

Павел Александрович говорит:

-- Николая Васильевича тут нет. В Москву увезли. Такой болван, знаете, пролезал по вагонам, искал нас, ничего не видит, ну и попал в буфера. Его раздавило.

-- Почему же болван? -- обиженно сказал Коля, стоящий в дверях.

-- Барыня просили,-- говорит блондинка.-- Ежели помер, дак фотографию чтоб прислали, потому она собирает. У них много патретов таких. Письмо тоже ей не оставил ли? Они другого теперь взяли в лепетиторы, чтобы пенью учили. Куда Николаю-то Васильевичу! Он, говорят, жигулястый был. Царство Небесное.

-- А вы-то его не знаете?

-- Нет, не видала.

-- Только потому и говорите,-- вновь обиделся Коля.

Светило солнце. Голубые тени в лесах весело лежали от деревьев, на ярком снегу. Россия... Какой вздор! А было весело...


## ПРИМЕЧАНИЯ


Телеграммы -- Впервые: Возрождение. 1935. 6 января. Печатается по газетному тексту. министр Хилков -- Хилков Михаил Иванович (1834-1909), министр путей сообщения (1895-1905).