# У колодца

Константин Алексеевич Коровин

Коровин К.А. "То было давно... там... в России...": Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

Кн. 1. "Моя жизнь": Мемуары; Рассказы (1929-1935)


## У колодца


В начале марта солнце уже светит как-то радостно. В лучах его есть веселье весны. В окно сбоку я вижу за большой елью ветви орешника. Они золотым узором блестят над голубой далью бесконечного мелколесья. Перед окном, близко, снегири в красных жилетках, красавцы, прыгают с ветки на ветку. Солнце освещает их. Они так восхитительны, так украшают сучки и ветви сада моего. Я говорю моему слуге, Леньке:

-- Посмотри-ка, сколько снегирей, видишь, какие веселые. Рады, что весна скоро...

-- Ведь их не едят,-- говорит Ленька серьезно, басом, и подает мне длинную записную книжку, где Ленька записывает расходы.

Я беру книгу и читаю. Написано: "Керосину, керосину, керосину, керосину, керосину, керосину".

-- Что же это такое у тебя? Все "керосину, керосину".

-- Сегодня на станцию поеду,-- говорит медленно Ленька,-- надо в лавку Мартьянову платить.

-- Отчего ж ты всю книгу исписал керосином?

-- Так, у нас карасину сколько выходит!.. Вы всю ночь пишете, две лампы горят...

-- Ну, ладно! -- говорю я,-- возьми деньги в верхнем ящике и купи сразу два пуда керосину.

-- А во что взять-то его?

-- Ну -- в бидон.

-- Он худой... течет, в него ведь стреляли Пал Лисандрыч с Карауловым, цель ставили; на двести шагов стреляли из малопульки.

-- Ну, ведро достань.

-- Как же... ведро опоганишь, от его карасином пахнуть будет.

-- Много же ведер у нас,-- говорю я.

-- Да много,-- говорит мрачно Ленька,-- их все в колодце оставили. Там что-то нехорошо, говорят...

-- Что нехорошо? -- спрашиваю я.

-- Дедушка говорит, что нельзя воду из него брать. Афросинья опустила ведро, а его как дернет!.. Она посмотрела в колодец и сказала: "Ишь, леший дергает..." А ей из колодца тоже говорит кто-то: "Ишь, леший..." Она воду теперь на деревне берет.

-- Что ты? -- говорю я.-- Неужели ты веришь такой чуши?

-- Я,-- говорит Ленька,-- не верю. Только они боятся воду брать. Оттуда кто-то тоже говорит, прямо вот как человек... Я сам слышал...

-- Что за ерунда, постой.

И стал надевать валенки, пошел в переднюю. Говорю Леньке:

-- Пойдем. Давай ведро.

У колодца колесо и перекладина, на ней веревка. Я зацепил ведро, оно быстро пошло в колодец, раскручивая веревку с перекладины. Стукнулось о воду. Глубокий колодец. Я завертел колесо, поднимая. Ведро застряло. Не шло кверху.

-- Вот! -- сказал Ленька.

Дедушка, сторож дома моего, тоже пришел и смотрел.

-- Ну, что,-- говорю я,-- задело?

-- Вот, вот,-- говорит дедушка,-- с чего это? Боле месяца не пущает, хочь што тут. И молитву Феоктист читал, ан, ну, вот возьми...

-- Это что-нибудь бросили туда,-- сказал я и опять сильно повернул колесо. Ведро пошло.

Ленька помог мне, стал вертеть ручку. Ведро поднималось. Я смотрел в колодец и сказал:

-- Идет.

Из глубины колодца голос ответил: "Идет". Я наклонился и сказал: "Кто ты там?" Голос ответил: "Кто ты там?" И так ясно, свежо и совсем другим голосом. Впечатление было, что, правда, будто кто-то сидит на дне.

-- Пускай опять ведро,-- сказал я Леньке.

Голос из глубины тихо сказал: "Пускай опять..."

-- Это верно,-- с улыбкой говорю я,-- там кто-то сидит...

-- Кто его знает,-- подтвердил дедушка,-- только вот не пускает ведро-то. Ведь чего еще, восемь ведер там оставили. Ты сюды тащишь, а он туды тянет,-- вот што. И прямо человечий голос... и где? -- в колодце. Ты ему говоришь, а он тебе тоже наперекор. Вот и узнай, чего это... Живешь, а вот эдакое и заведется...

Это было, конечно, эхо. Голос его был так молод, так манящ, так бодр, что воображение рисовало какого-то юношу, сидящего там, глубоко в колодце...

Должен сознаться -- где-то в глубине души и я готов был верить, что в колодце и впрямь поселилось таинственное существо...


* * *


Среди суеты и шума жизни, больших работ в театре мне было всегда отрадно уехать в глушь, где стоял дом мой, на трех десятинах земли.

Какое восхищение! Живет радость. Этот дом мой и сад около дома, вроде куска леса, внизу речка в кустах черемухи, утро, вечер, смена созерцания, солнце, лето, зимой метут метели, вьюги. Летом сад, как рай. Пение птиц, малинник, березы у сарая. Какое утро! Мне никогда не было скучно в деревне. Ко мне приезжали и приходили мои друзья-охотники. Их рассказы были полны особенных впечатлений, таинственных настроений природы, особенностей русского духа.

Мне казалось, что я живу в раю.


* * *


Вот и теперь пришел ко мне крестьянин Герасим Дементьевич и говорит:

-- Лисеич, один ты, поди, скучаешь?

-- Нет,-- отвечаю я,-- видишь -- картину пишу.

Герасим подошел и смотрит мою картину. Помолчав, говорит:

-- Хитрое дело... Ишь, списал, свечи горят, а там, в окне, сумереет. Эвона месяц из-за лесу выходит. Ну, скажи, Лисеич, и кому такая картина нужна? Скушно ведь... Ты бы написал, как бурмистров гончий кобель за зайцем лупит. Вот это была бы картина. Вот, Лисеич, услыхал -- один ты, ну и пошел проведать. И вот что вышло, послушай. Иду это я, знаешь, у леса, где курган, на Кусковке, значит, обрыв большой. Иду. Слышу, в овраге внизу, под обрывом, кто-то так жалобно "Ох-ох" кричит. Я подошел к краю, гляжу -- внизу человек. По снегу на четвереньках елозит. Подумал: "Чего это он здесь?",-- да крикнул. Он встал и глядит кверху на меня, плачет да охает жалостно. Гляжу: это Семен-угольщик.

-- Семен,-- кричу ему,-- чего это ты?

А он снизу кричит:

-- Помоги, пропадаю...

Я сбоку по отлоге спускаюсь к нему. Узнал меня, говорит: "Герасим, помоги, чего это со мной, прямо незнамо как с кручи-то я сорвался..." Круча-то велика, летом бы насмерть убился. Говорю: "Чего это ты, Семен, пьян, что ли?" А он говорит: "Чего пьян... Шел от Пречистой, говею я, шел, призадумался -- какие грехи у меня, думаю, что попу говорить буду. Иду и считаю грехи-то. Ну, был выпивши,-- насчитал восемь раз. Да, под Покрова, верно, сильно пьян был. Ну, еще что? Бревно, верно, из казенника спер: надо было у печки в избе подпор поставить, а то печь кривит. Ну, какой грех, все одно в лесу сгниет. Ну, и еще, верно, в пятницу молочище с кашей хлебал. С кузнецом поругался, ну и еще... А как-то вроде голос во мне и говорит: "А Акульку-то помнишь, сукин сын..." Да как ахну с обрыва кубарем и лечу прямо вниз. Так и эдак, по сучьям, бьет в лицо, ух ты... И ударило оземь, хлоп... Хорошо -- снег... Вот ведь что..."

-- Вот из-за баб-то как выходит,-- говорит, смеясь, Герасим.-- Сбился с дороги, снег, сугробы...

-- Куда ты,-- говорю,-- Герасим Дементьич, Семена довел? Хороший мужик.

-- Куда? К вам привел, на кухне сидит сейчас. Может, дашь, Лисеич, какого лекарствия, рожу-то он раздрал...

Вошел Семен, высокого роста, черный, курчавый. Перекрестился на икону. Лицо исцарапано.

-- Ненароком к вам,-- говорит,-- зашел. Больно ногу зашиб.

-- Садись,-- говорю,-- Семен, чай пить -- озяб поди.

-- Чего озяб...-- сказал Семен,-- с кручи летел, жарко было. Да вот нога...

-- Постой,-- говорю я,-- покажи-ка ногу.

Семен снял большой валенок и засучил плисовые штаны. Коленка опухла.

-- Ничего, Семен,-- пройдет.

Семен, выпив чай, перевернул стакан на блюдце, встал, сказал:

-- Ну, домой надоть выбираться.

Вдруг он крикнул:

-- Ух ты...-- и опять сел.-- Ух, нога... Вот ведь что. Верно, бабье -- блуд. Я и не знал... Ох, больно. Хошь кричи. Как дойду ли...

Семен идти не мог.

-- Оставайся,-- говорю я,-- Семен, ночуй, а завтра в Петров отвезут тебя, в больницу.


* * *


Утро. В доме никого. Все ушли. Я надел шубу и вышел на крыльцо. Смотрю, а все у колодца. Герасим что-то смеется, а Семен так серьезно, нагнувшись, кричит в колодец:

-- Заладил одно -- "Грех, грех, грех",-- сердится Семен и опять кричит в колодец.

Я подошел и говорю Семену:

-- Вот в колодце-то у меня оракул сидит.

-- Не слыхано дело,-- говорит Семен.

-- Да это эхо, Семен. Что скажешь -- то оно тебе то же в ответ.

-- Вот, вот,-- соглашается Семен, выпучив глаза.-- Ну, и дурак же! Я ему: "Грех", и он заладил -- "грех, грех, грех". А какой грех? Я вдовый, и она тоже вдовая. Акулина-то...

-- Ну, легче нога-то? -- спросил я Семена.

-- Маненько полегче. До фельшера Герасим довезет...

И до чего чуден народ. Такого и нет нигде...


## ПРИМЕЧАНИЯ


У колодца -- Впервые: Возрождение. 1935. 3 марта. Печатается по газетному тексту.