# В Крыму

Константин Алексеевич Коровин

Коровин К.А. "То было давно... там... в России...": Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

Кн. 1. "Моя жизнь": Мемуары; Рассказы (1929-1935)


## В Крыму


I


В Крыму, в Гурзуфе, я нашел прекрасный кусок земли у самого моря, купил его и построил дом, чудесный дом. Туда ко мне приезжали гости, мои приятели -- художники, артисты, и многие все лето гостили у меня.

Я редко бывал в Гурзуфе. Мне нравилась моя мастерская во Владимирской губернии, там была моя родная природа. Все нравилось там -- крапива у ветхого сарая, березы и туман над моховым болотом. Бодрое утро, рожок пастуха и заря вечерняя... А на реке желтые кувшинки, камыши и кристальная вода. Напротив, за рекой, Феклин бор, и конца нет лесам: они шли на сто четыре версты без селений. Там были и родные мои мужики. Я любил мужиков, везде, где бы их ни видал,-- в русских уездах, губерниях, в их манящих селах и деревнях...


* * *


А в Гурзуфе, в Крыму, были татары, скромные, честные люди, тоже мужики. И при них начальник был -- околоточный Романков.

-- Усе, усе я понимаю,-- говорил он,-- погляжу и посажу, у меня не погуляешь... Усе улажу, кого хошь в клоповник посажу...

Он называл арестантскую "клоповником", а также "кордегардией".

-- Я вот Романков,-- говорил он,-- а вот в Ливадии сам живет...

-- Думбадзе? -- спросил его мой приятель-насмешник, барон Клодт.

-- Не...-- и Романков засмеялся.

Он был небольшого роста, опухший, голос хриплый, лицо круглое с серыми глазами, как оловянные пуговицы, под глазами синяк заживающий, и на роже свежие царапины и веснушки. Верхняя губа как-то не закрывала зубы. Лицо сердитое, и пьян с утра.

-- Это вот мундир у меня, Господи, ей-ей, старый, в грязи, продран... ей-ей... Что получаешь? Сорок два... Чего?., ей-ей... Это ведь что ж, гибель какая... Как жить?.. Хосударь приезжает в Ливадию, ей-ей... Как встречу?.. Мундир... двадцать пять рублей, не менее. Одолженье сделаете. Взаймы... Не дадите, буду знать, через кого Хосударя не встречаю... ей-ей... Хвоздевич спросит: вот скажу -- не справил... Не я прошу -- служба просит... ей-ей...

Романков приходил ко мне каждый день.

-- Чего вы тут делаете? Розы разные, картины списываете. А чего ето? Об вас никакого положения дать нельзя... Тоже вас бережем, сохраняем... а кто знает, под Богом ходим... Списываете... Вот там, гляжу надысь, далеко, у скал сидите. А что, ежели кто да снимет вас из нагана? Вы со стульчика-то кувырк, значит... ножки кверху. А кто в ответе: Романков в ответе, все я... Ей-ей, гляди да гляди!..

Он вздыхал:

-- На вас чин-то какой?

-- Статский советник.

-- Мал... Мы и действительных высылаем...


* * *


Позади моей дачи в Гурзуфе был базар -- небольшая площадь и двухэтажные дома с вывесками, трактиры и кофейни. Тут Романков каждый вечер царил, не стесняясь:

-- В Ливадии он,-- говорил Романков.-- А тут -- я. Порядок нужен.

Вечером на базаре разыгрывались бои: Романков таскал из трактиров пьяных за шиворот в "кордегардию".


* * *


У меня был приятель, татарин Асан, молодой парень-красавец. На затылке маленькая круглая шапка, вроде ермолки. Темные глаза Асана всегда смеялись, и он ими поводил, как арабский конь. Когда он смеялся, его зубы светились, как чищеный миндаль.

Неизвестно почему, околоточный Романков избегал Асана. Асан с ним был почтителен, изысканно вежлив, серьезен. Но глаза Асана смеялись...

Романков почему-то не смотрел на него и уходил, когда Асан был у меня.

-- Что тебя не любит Романков? -- спросил я как-то Асана.

-- Меня? Э-э-э... он? Любит меня, во любит! Твоя -- моя, любит, как брат. Я его не боится -- он меня не боится... как брат.

Асан хитро смеется.

-- Хороший начальник Романков. Судить любит, драка любит, вино любит, все любит... Его татарин учил. Хороший начальник.

-- Как же это татарин учил? -- спросил Асана барон Клодт.

-- Так,-- говорит Асан,-- так, немного... На лодке возил на Адалары, знаешь? Два брата Адалары? Пустые горы, там стриж-птица живет, воды нет -- никого нет... Никуда не поедешь -- прямо гора. Я привез его крабы ловить и оставил. Три дня он там отдыхал. Кричал, никто не слышит... Ну, привез его опять назад. Такой стал хороший начальник, как надо... Я ему сказал: "Будешь хороший начальник! Не твоя -- не моя. А то татарин увезет опять, совсем туда -- крабов ловить..." Вот...


* * *


Как-то утром я писал на балконе розы и море с натуры. На лестнице, которая шла от дома к морю, стоял околоточный Романков, в новом мундире, и, вытянувшись, держал руку у фуражки, отдавая честь.

"Что такое с ним?" -- думаю я. Я опять обернулся: Романков снова вытянулся и отдал честь.

Что такое?..

Я ушел в комнату с балкона и говорю своим приятелям, Клодту и Сахновскому:

-- Что-то с Романковым случилось...

Все мои приятели пошли посмотреть. Околоточный стоял навытяжку и отдавал честь, выпучив глаза.

-- Что с вами, Романков? -- спросил его Юрий Сергеевич Сахновский.

-- Не могу знать -- приказано! -- громко ответил Романков.

После завтрака я и приятели мои сидели в столовой. Вдруг отворилась дверь, вошел Романков и с испуганным лицом хрипло крикнул:

-- Идут-с, идут...

Мы встали. В дверях стоял богатырского роста исправник Хвостович и смотрел испуганно за собою, в открытую дверь.

Что такое, что делается?..

К еще большему нашему недоумению, в дверях показался невысокого роста господин в котелке, седенький, невзрачный незнакомец.

-- Хотелось бы повидать...-- тихо сказал вошедший,-- художника Коровина... Хотелось бы...

-- Вот он,-- сказали приятели, показывая на меня.

-- Здравствуйте, дорогой Константин Алексеевич,-- сказал вошедший ласково.-- Я от Владимира Аркадьевича приказ получил: к вам поехать на поклон. Я музыкант... музыкант... Танеев,-- брат у меня тоже музыкант... Согрешил я, Константин Алексеевич,-- оперу написал... Это что ж такое... оперу... Вот тут у меня она...

И он вынул из кармана большой сверток.

-- Я ведь сосед ваш, в Ливадии, недалеко... Сговоримся, вы ко мне, может, пожалуете, я вам поиграю... Если у вас есть инструмент, я и тут помузыкаю...

Мои приятели посмотрели на стоявших за Танеевым людей в мундирах -- Хвостовича, Романкова и еще каких-то с раскрытыми ртами -- и рассмеялись. Танеев оглядел нас всех с удивлением:

-- Как у вас тут весело... Приятно, когда весело... смеются...

-- Пожалуйте к нам, пожалуйте. Я уже получил письмо,-- сказал я,-- от директора и сделал наброски декораций. Я их отправил в Петербург, чтобы показали вам. Но, должно быть, вы уже были здесь.

Танеев был рад познакомиться с музыкантами -- Сахновским, Варгиным, Куровым. Они разговорились. Когда музыканты разговорятся -- надолго: до обеда, за обедом, после обеда... Вечером я посмотрел с балкона и увидел у подъезда полицейских, с ними Хвостович и Романков.

-- Скажите, что значит...-- спросил я у Танеева,-- полицейские стоят тут. Зачем?

-- Пускай стоят.

Когда Танеев уехал, Варгин объяснил мне, что этот Танеев -- брат композитора Танеева, тоже композитор. Но также и личный секретарь Государя. Тут я понял, почему вся эта церемония.

Романков после этого уже не приходил ко мне и бегал от меня, как от Асана.


II


Ночью я писал из окна кафе базар.

Трактиры освещены, из окон слышна музыка. По лестнице в трактир и из него шатался народ. Вдруг -- свалка, гам. Из трактира вылетает пьяный прямо на мостовую. Драка. Вижу -- Романков держит двоих за шиворот. Те вырываются. Романков бьет, его тоже бьют. Потом все смолкает. Лезут опять в трактир, потом опять кричат: "Караул!". Драка. И так весь вечер.

-- Что же это такое? -- говорю я Асану.

-- Ну что, любит твоя -- моя начальник -- надо себя показать...

-- Да ведь и его бьют...

-- Ну, что... Любит -- бьют. Ну, потом мирятся -- пьют... Вино пьют...


* * *


Но ожил и повеселел Романков, когда ко мне в Гурзуф приехал гостить Федор Иванович Шаляпин. До того Шаляпин понравился Романкову, что околоточный говорил:

-- Для Федора Ивановича, ей-ей, в нитку расстелюсь, этто людей таких, ей-ей, нету ниде... Это чего -- бох! Прямо расшибусь для его... ей-ей...

С Шаляпиным случилась неприятность. Он плыл с военным министром Сухомлиновым на миноносце, и Федора Ивановича продуло. У меня, проснувшись утром, он почувствовал себя плохо. Не может ни головы повернуть, ни подняться с постели, страшные боли.

Рядом жил доктор -- он жил лето и зиму в Гурзуфе. О нем стоит сказать несколько слов.

Архитектор, который строил мою гурзуфскую дачу, Петр Кузьмич, был болен туберкулезом. Доктор его вылечил -- архитектор стал толстый, как бочка, такой же, как доктор. А лечил его доктор водкой и коньяком -- оба пьяны каждый день с утра.

-- Туберкулез выходит из такого человека...-- говорил доктор.-- Ему не нравится, ну и уходит.

Посмотрев на Шаляпина, доктор сказал:

-- Прострел.

И прописал Шаляпину коньяк.

Когда я пришел, доктор и его пациент дружно дули коньяк. Так, серьезно, молча, лечил наш доктор и ушел от Шаляпина поздно, еле можаху... А Федор Иванович чтото говорил мне перед сном: про номера Мухина в Петербурге, про самовар, на самоваре баранки греются... придешь из бани, хорошо в номерах Мухина... Говорил, говорил, да и заснул.

Утром Шаляпин уже двигал головой, но прострел еще сидел -- и Федор Иванович встать не мог, опять доктор лечил целый день, и опять ушел еле можаху.

Навещал Федора Ивановича и околоточный Романков. Приносил газеты и письма, держал себя почтительно.

Я говорю Шаляпину:

-- Околоточный неплох...

-- Да, хорош.

-- И доктор тоже неплох у нас...

-- Да. Но как же это... Две бутылки коньяку в минуту... Он же этак море выпьет -- и ничего.


* * *


Вскоре Федор Иванович вышел из своей комнаты в сад у моря, где была терраса. Она называлась "сковородка", так как была открыта и на ней жарило крымское солнце. На краю террасы, в больших ящиках, росли высокие олеандры, и розовый цвет их на фоне синего моря веселил берега гор.

-- Вот там, эти горы -- Адалары,-- говорил Шаляпин, лежа на кушетке.-- Это острова. Там же живет какой-то фотограф. В чем дело? Я хочу просить, чтобы мне их подарили. Как ты думаешь?

-- Думаю, что отдадут "Пустынные скалы".

-- Да. Я их взорву. Сделаю ровную площадь, навезу туда земли, посажу пальмы, выстрою там себе дом. Попрошу у Сухомлинова старые пушки -- они же им не нужны,-- и поселюсь на острове.

-- А зачем вам пушки? -- спросил доктор.

-- Зачем? А затем! Ко мне туда ни один корреспондент не сунется. Пушечки-то не понравятся. Я буду жить один. Как хочу. Один.

-- А как же ты будешь на материк выходить? -- спросил я.-- Бури, море бьет.

-- Я туннель сделаю, под морем, на сушу.

-- Тоннель. Он выйдет на чужую землю. Ты вылезешь из тоннеля, а тебе владелец земли скажет: "Куда лезешь, назад!"

-- Верно. Так и знал. В этой же стране жить нельзя. Нельзя жить. Позвольте мне выйти с острова, а мне говорят -- нет, не позволяем. Это же черт знает что!

Федор Иванович сердился.

-- Это верно,-- подтвердил околоточный Романков, бывший здесь же.-- Чего еще, ей-ей, на кой они? Кому Адалары нужны? Чего там? И не растет ничего. Их море бьет. Там камни на камнях. Ежели хотите, Федор Иванович, мы сичас их возьмем. Фотограф там сидит, сымает эдаких разных, что туда ездют. Я его сичас оттуда к шаху-монаху! Мигом! Чего глядеть, берите!

-- Это, наверно, вулканические возвышенности,-- сказал доктор.-- Вы сровняете их, дом построите, прекрасно. Ну, а вдруг извержение, дым, лава, гейзеры хлещут...

-- Ну вот, гейзеры... Нельзя жить здесь, нельзя.

-- Там деревья расти не могут, ветер норд-ост...

-- Ну что это такое? Жить нельзя. Воды нет, нор-ост...

-- Взорвать-то их можно,-- заметил архитектор Петр Кузьмич.-- Но там может оказаться ползун.

-- Это еще что такое? -- удивился Федор Иванович.-- Ползун. Что такое?

-- Тут усе ползет,-- говорил околоточный Романков.-- Усе. Гора ползет у море, дорога, шассея ползет. В Уялте так дом Краснова у море уполз.

-- Верно,-- подтвердил архитектор.-- Анапа, город греческий, весь в море уполз.

-- Знаешь ли, Константин,-- посмотрел на меня Федор Иванович.-- Твой дом тоже уползет.

-- Очень просто,-- утешил доктор.

-- А вот Монте-Карло не ползет,-- сказал Федор Иванович.-- Это же не страна! Здесь жить нельзя.

-- Это верно. Вот верно. Я -- что? Околоточный надзиратель, живу, вот, сорок два получаю, уехал бы куды. Чего тут зимой -- норд-ост, тверезый на ногах устоять не можешь. Ветер прямо бьет, страсть какая.


* * *


Федор Иванович поправился и в коляске поехал в Ялту.

За ним сзади скакал на белой лошади в дождевом плаще околоточный Романков. Плащ развевался, и селедка-сабля прыгала по бедрам лошади.

-- Эх,-- говорил позже Романков.-- Этакий человек, Федор Иванович, вот человек. Куда меня прямо, вот околоточного ставит, прямо на гору подымает. Вот скоро Романков что будет, поглядят. А то судачут: Романков-то пьет, пьяница...


* * *


Но в гору Романков так и не поднялся. Однажды приехала в Гурзуф, по дороге из Симферополя, коляска. Остановилась у ресторана. Из коляски вышел пожилой человек очень высокого роста, немолодая дама. Пожилой человек снял шляпу и стряхнул пыль платком, сказав даме:

-- Ах, как я устал.

Околоточный Романков был рядом и заметил, сказав:

-- В коляске едут, а говорят -- устал. Не пешком шел.

Пожилой человек услыхал, пристально посмотрел на околоточного и строго сказал ему:

-- Иди под арест. Я за тобою пришлю.

И ушел с дамой в ресторан. Романков опешил.

-- Кто этот барин? -- спросил он кучера.

Кучер молчал.

-- Чего. Немой, что ли, молчишь. Скажи, рублевку дам, ей-ей. Пять дам, ей-ей. Кто?

Кучер молчал.

-- Двадцать дам, не пожалею, скажи.

Но кучер молчал. Романков глядел растерянно.

-- Эва, горе. Во-о, горе. Ох, и мундира на нем нет. Кто? Батюшки, пропал, пропал я.

И он шел, мотая головой, говоря:

-- Вот что, что вышло.

Ночью за Романковым приехал конвой, и его увезли в Симферополь.

Так его в Гурзуфе и не стало.

А кто был этот высокий барин, я не знаю и сегодня...


## ПРИМЕЧАНИЯ


В Крыму -- Впервые: Возрождение. 1935. 16, 19 июня. Входит в издание "Константин Коровин вспоминает...". Печатается по газетному тексту.

кордегардия -- помещение для караула, охраняющего крепостные ворота или въезд в усадьбу.

Хвоздевич, Хвостович -- Михаил Михайлович Гвоздевич, исправник в Ялте.

...брат у меня... музыкант...-- Сергей Иванович Танеев был не братом А.С. Танеева, а троюродным дядей.

...оперу написал...-- речь идет об опере А.С. Танеева "Метель", художественное оформление которой было поручено К.А. Коровину. Премьера состоялась в 1916 г. на сцене Мариинского театра (см.: "Константин Коровин вспоминает...". С. 567).

военный министр Сухомлинов -- Сухомлинов Владимир Александрович (1848-1926), генерал от кавалерии (1906), начальник Генштаба (1908-1909), военный министр (1909-1915).

"Пустынные скалы" -- имеются в виду Адалары -- два небольших скалистых острова в Черном море неподалеку от Гурзуфа.

...дом Краснова у море уполз -- Краснов Николай Петрович (1864-1939), архитектор. Окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества в 1886 г. Получил распределение в Ялту. Уже через год был назначен главным архитектором Ялты. Построил в городе женскую гимназию (1898), павильон и церковь при мужской гимназии (1894-1898), здание Крымско-Кавказского горного клуба, торговые ряды Стахеева, костел. Выполнял частные заказы. Возвел в Крыму более шестидесяти построек, большая часть которых -- дворцы, виллы, особняки. От Главного управления уделов Романовых получил заказ на генеральную реконструкцию всех дворцовых строений и строительство нового дворца в царском имении. В октябре 1911 г. за возведение Ливадийского дворца Н.П. Краснов получил титул Архитектора Высочайшего Двора и был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени. В 1913 г. был избран Петербургской Академией художеств академиком и утвержден в чине надворного советника. В 1915-1916 гг. спроектировал и построил в Массандре санаторий имени императрицы Александры Федоровны "для выздоравливающих и переутомленных" офицеров, получивший название "лазарет для офицеров". 9 февраля 1917 г. архитектор был удостоен титула действительного статского советника. После революции оказался почти без средств, эмигрировал, какое-то время жил на Мальте. С 1922 г. и до последних дней жил и работал в Белграде.