# Омшайник

Константин Алексеевич Коровин

Коровин К.А. "То было давно... там... в России...": Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

Кн. 2. Рассказы (1936-1939); Шаляпин: Встречи и совместная жизнь; Неопубликованное; Письма

М.: Русский путь, 2010.


## Омшайник


Помню, как-то однажды приехал я в деревню Буково, к приятелю своему, охотнику-псковичу Герасиму Дементьевичу. Приехал зимой писать из окна его дома-избы картину.

Хорошо зимой в деревне. Белые снега обильно покрыли леса и долины. Замело деревни, и глухо и тихо в снегах проходит деревенская жизнь. В доме Герасима тепло, чисто, как-то особенно уютно. Топится лежанка. Радостно встретили меня жена и дочь Герасима и сказали мне, что тятенька скоро придет. К нему тоже из Москвы приехал гость-охотник.

-- Кто приехал?-- спросил я.

-- Кто его знает, ранее он не бывал. Пошли, чучелов захватили. Знать, на загон тетеревей пошли.

Хозяйка поставила самовар и хлопотала с дочерью -- угостить меня. Ставили на стол оладьи, грибы соленые, грузди, рыжики, солонину лосиную. Разбирая краски, кисти, холсты, я посматривал в окно. Высокие сарайчики, покрытые снегом, за ними большой темный сосновый лес. А впереди загородка и ветви деревьев сада в инее, темное зимнее небо, к вечеру и светлые рожки молодого месяца весело глядели средь ветвей.

Положив на палитру краски, я торопливо стал писать сумеречный пейзаж.

Вскоре по тропинке из-за сарая показался Герасим,-- он нес зайца,-- и с ним приехавший охотник из Москвы.

-- Здравствуй, Ликсеич, вот рад,-- сказал Герасим, входя. -- И чего, уж и за картину принялся!

Московский охотник смахивал снег с валенок в передней и сказал, входя:

-- Я вам не помешаю?

-- Нет, что вы,-- ответил я.

Москвич,-- большого роста, красивый человек,-- так деликатно и застенчиво подошел к столу, налил себе стакан чаю и, сев на лавку с краю стола, пил чай, закусывая хлебом.

Оглянувшись, я увидел, что он украдкой смотрит на мою картину.

-- Простите,-- сказал он,-- я так люблю смотреть картины. Когда смотрю, прямо вот какая радость, меня в дрожь ударяет. Это вы сарайчики пишете? До чего я люблю эти сараи, избы, лес! И не знаю сам отчего, но вот чудно: каменные дома, казармы, дворец мне не нравятся. Сады с куртинами, стриженые деревья, клумбы с цветами -- видеть не могу, а вот заросль лесная, эти сараи,-- я смотрю, глаз не оторву. Что такое это во мне?

-- Это ты, Ликсеич, сарайчик списываешь, это Глушкова, Александра Иваныча, его омшайник. И вот чего было. Глушков-то богатый, отец его нажил, на Волгу ходил. Ну, значит, вот что. По весне на лето он одежину, значит, шубы, свою, женину -- и все хорошее зимнее добро, в омшайник этот прятал, чтобы в доме не держать. Спаси Бог, пожар, а омшайник-то на отлете стоит, нежилое место, значит. Спрятал это он одежонку, а тут Красная горка -- свадьбы, значит, бывают. Сосед его, Павел Гвоздев, дочь выдавал. Глушков-то и видит, как, значит, Павел-то Гвоздев и собирается к венцу дочь везти. Ну, тарантас, гости все выходят из дому, садятся на подводы, ехать, значит, в церковь. Только Глушков и видит, что у соседа-то его, Гвоздева, шуба его надета, и у дочери, и у жены вся его одежина. "Ишь ты,-- думает Глушков-то,-- как он у меня нашел себе одежу". Взял ключи да и пошел в омшайник. Вот этот самый, что списываешь, пошел поглядеть. Отпер замок и видит, сундук открыт, а одежины его нет, всё украли.

"Вот,-- думает,-- дело какое, сосед-то какой у меня". Он к уряднику. И урядник глядит -- видит, кража. Только замок цел, ходу нигде нет, пол цел, потолок тоже -- удивленье, и понять нельзя.

А жена Глушкова ездила в церковь к венцу, ей муж-то, Глушков, и говорит: "Видала одежину нашу--мы обворованы, Гвоздев обокрал", а она: "Батюшки,-- говорит,-- да неужто". Урядник поехал к земскому. Ну, значит, через день приехал земский, идут, глядят в омшайник, отпер Глушков замок и видит, в сундуке вся одежина лежит, шубы висят, все цело. Земский как заорет:

-- Это вы что ж, надо мной шутки шутите, что ли? Я кто вам такой, хвост собачий?

Так-то и так-то их: на две недели под арест Глушкова и уряднику попало.

Глушкову говорят, не иначе -- это омшайник балует,-- омшайник, значит, черт дворовый. Зашел это он ко мне, Глушков, и говорит: "Герасим, завтра мне идти в тюрьму сажаться, чего это такое, ума не приложу. Неужто омшайник балует? Как бы его изловить? У тебя капканы есть, вот бы поставить". А у меня в те поры портной жил, деревенский, такой проходящий, парень пройдошный. И говорит ему, Глушкову: "Я их лавливал".

Тот обрадовался: "Сделай милость, пымай мне его, не пожалею ничего".

-- Меду,-- говорит,-- надо да четверть водки, тогда,-- говорит,-- пымаю.

Поехал Глушков к земскому начальнику и в ноги ему прямо: "Повремените сажать меня, ваше благородие, я пымаю его, вора, это омшайник, не иначе, что леший".

-- Ну ладно, пымай,-- говорит земский. -- Не пымаешь -- месяц сидеть тебе.

-- Вот глядите,-- сказал Герасим, показывая в окно,-- вона Глушков-то идет, я его покличу, он вам сам расскажет.

И Герасим вышел в дверь.

-- Ну и рассказы,-- сказал московский охотник, улыбаясь.

-- Удивительно,-- согласился я.

-- А ведь есть в этих сарайчиках, в лесу темном, в месяце что-то такое, что идет к этим рассказам, есть какая-то тайная и дивная красота.

Вошел Глушков в большой шубе, такой осанистый, пожилой, снял шубу, перекрестился, поздоровался со всеми и сел на лавку к столу. Дочь Герасима налила ему чаю.

-- Вот,-- говорит Герасим,-- смотри, Александр Иваныч, Ликсеич твой омшайник списывает.

-- Чего ж, охота ежели,-- сказал Глушков,-- а мне на его и глядеть моркотно, хошь бы он сгорел, я к ему и не хожу.

-- Скажите,-- говорю я,-- Александр Иванович, нам Герасим рассказал, как у вас с одежиной вышло, что же, изловили вы омшайника?

-- Ловили,-- ответил Глушков,-- месяц целый с портным ловили, верите ли, мне две сотни стоило. И вино, и пиво, и меду, и чай-сахар... Только вот прямо он из рук ушел.

-- Видали вы его?

-- А как же!

-- Какой же он?

-- Да так вот, махонький, вроде собаки аль кошки, горбатый. Корзинкой, вот что сено берут, его накрыли. Ну и держим. Портной-то мне и говорит: "Сядем на корзину; да надо выпить, а то он тверезых не любит, пойди,-- говорит,-- за вином". Я это пошел, принес вина. Ну, выпили бутылку, портной-то слабый, захмелел и давай песни петь.

Хороша наша деревня,

Только славушка плоха.

-- Будя,-- говорю я ему,-- лови, а то вино-то мое пьешь целый месяц, а дела нет.

-- Иди,-- говорит,-- за граблями.

Я пошел, ну и принес грабли. Взяли грабли, глядим на корзину -- не лезет. Открыли ее, а там никого, только шерсти клок -- его шерсть, ушел, значит, в зем, вот ведь что...

-- Так, значит, не видали?

-- Нет, видали, да не поймаешь, вот ведь что... Портной-то не сказал, сказал, да опосля, хрест на мне был,-- да! а с хрестом-то его нипочем не пымаешь. Я и земскому сказал, а тот шерсть глядел, приезжал, глядел и омшайник,-- ну, меня, значит, простил. Говорил, что шерсть-то чудна больно,-- откуда взяли, шерсть-то, не зна-мо, и что зверя эдакого нету.

-- А плут был портной,-- сказал московский охотник,-- обманывал он вас.

-- Да ведь как сказать,-- в раздумье промолвил Глушков,-- он старался, только где ж его, нечистого, пымать, это не рыба.

Глушков надел шубу и попрощался с нами.

-- А как же у Гвоздева, соседа вашего, одежда другая была?.. -- спросили его.

-- То-то и дело, что другая.

-- Чудно,-- говорим мы,-- а что же он вам сказал?

-- Так нешто спросишь? Все-таки сосед, зазорно.

-- Вот ведь, деревня-то что!-- смеялся Герасим, когда ушел Глушков.

-- Ты тоже колдун, Герасим,-- говорю я.

Дочь Герасима, сидевшая на лавке, встала, смеясь, и сказала:

-- Глушков сурьезный такой -- ну, над ним этакое что-нибудь и устроют. Он задумался. Купил хорошую вороную лошадь, а на базаре у него бумажник с деньгами вытащили. Ну, и говорят ему: "Пошто лошадь вороную купил? Нехорошо к дому". Поехал на мельницу муку молоть, привез домой, глядь -- мешки с картофелем. Что такое? Говорят: "Вороная лошадь!" Ну, переменил лошадь.

-- Ох, сурьезный он,-- говорит жена Герасима, смеясь,-- его-то жена, Авдотья, она сродни соседу-то, Гвоздеву; ну, она и дала одежину на свадьбу понарядней, почище, и все тут, и сама уж не рада была. Молчит, а то он -- скупой, сердитый, год ругать будет.

Отворилась дверь, и вновь вошел Глушков. Он снял шубу, перекрестился на иконы и, обратясь ко мне, сказал:

-- Это теперь вот списали мой омшайник, так эта самая картина, значит, пойдет куда?

-- В Москву,-- говорю я,-- будут смотреть те, кто любит картины глядеть.

-- Так, так,-- сказал Глушков, сев на лавку,-- хорошо, а чего же тут глядеть? Омшайник, какое это дело, что? Кому надо глядеть-то его? Чего тут? Лучше б тебе мой дом списать. Он крашен и железом крыт. Глядел я тоже, ты списывал вон на мельнице. Старая. Какая краса в ей? Гниль. А стараешься, списываешь! Вот в Рыбинске новый собор, вот бы списал. А это что?

-- Мало ль что,-- говорю,-- я здесь, у омшайника, напишу, как вы с портным черта ловили.

Глушков растопырил глаза и встал с лавки.

-- Ну вот,-- сказал он,-- сделай милость, не надо. Это что? Брось! Земский увидит, осерчает. Почто, нет, не надо.

-- Не буду,-- говорю я.

-- Вот, вот -- не надо.

-- Ну, не буду,-- говорю,-- даю слово.

-- Вот, благодарю, что уважили. Мне самому это дело вспоминать неохота. Хоша страху большого не было, хорошо, что не пымали.

-- А интересно бы посмотреть,-- сказал московский охотник,-- хорош, должно быть, омшайник.

-- Чего хорошего, так, махонький, попугиват. Вот водяной на мельнице -- это вот беда. Толстый, в бодяге весь, гладкий. Сидит деньги считает.

-- Что ж, вы видели?

-- Нет. Матрос сказывал, что в Остреево пришел, тот видал.

-- Неужели вы верите, Александр Иванович?-- спросил я его.

-- Да ведь как сказать,-- сказал Глушков в раздумье,-- верь -- не верь, а бывает. Толкается меж людев эта самая чертова.


## ПРИМЕЧАНИЯ


Омшайник -- Впервые: Возрождение. 1936. 12 января. Печатается по газетному тексту.