# Зимняя сказка

Константин Алексеевич Коровин

Коровин К.А. "То было давно... там... в России...": Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

Кн. 2. Рассказы (1936-1939); Шаляпин: Встречи и совместная жизнь; Неопубликованное; Письма

М.: Русский путь, 2010.


## Зимняя сказка


Не спится.

В окно видна темная ночь.

Вдали на башне чужого города пробили часы, медленно и тоскливо.

И вспоминает душа, что далеко-далеко, там, в ночи, спят леса, долины. Печально, бедно... Вспоминается деревня под снегом, угрюмо, безотрадно. Снега, снега...

Едешь дорогой, сыплет метель. Кутаешься в шубу, думаешь: не замерзнуть бы. Кругом снежная мгла...

-- Что ж,-- говорю возчику,-- переехали реку-то али нет?

-- Явный фахт,-- отвечает возчик Батранов,-- знать, переехали.

-- Но постой,-- говорю,-- какой явный факт: "знать, переехали"? Значит, ты не знаешь.

-- "Не знаешь"? А кто знает-то? Видишь чего, метет пурга. Естолько не видать. Она-то знает, грех неровный, привезет... -- сказал он про лошадь.

Останавливается. Бросает вожжи. Слезает. Идет смотреть впереди лошади дорогу, пропадает в темноте. Возвращается, опять садится, поворачивает лошадь назад. Слышно: "Ну, ну, грех неровный, трогай, не бось".

-- Батранов,-- говорю,-- три часа едем, что же, не заплутать бы?

-- Ничего... Я сам вижу, что долго. Мне бы у оврага-то свернуть да на Некрасиху. Я покороче вздумал -- чистяком, а вот что...

-- Смотри, Батранов, Новошутино бы не взять, там уж никуда не доедешь... Куда же ты повернул опять?-- беспокоюсь я.

-- Да глядел я, заметно, Лисеич, что болото, значит, на Алексея Захарыча надоть. Ежели на него выйдет -- погреемся.

-- А говорил -- довезет грех неровный.

-- Не бось, Лисеич, не замерзнем, стужи нет большой, чертоводит маненько. Ничего... А вот и лес, правильно.

Лошадь стала.

Перед нами -- лес, большие ели, метель повернула вбок. Батранов вылез опять, пошел вперед и кричит мне:

-- Знать, казенник, чаща -- не проехать.

Опять сворачивает назад. Становится как-то одиноко, жутко. Батранов говорит:

-- Вот что, Лисеич,-- водит...

-- Как же быть?-- спрашиваю я.

Батранов хлестнул лошадь и крикнул: "Свят, свят, рассыпься, сила вражья". Лошадь бежала рысцой и повернула влево. Внизу, вдали, блеснул огонек.

-- Мать честная!-- крикнул Батранов. -- Ведь это круча. К Егору попали. Это ведь что,-- возчик рассмеялся. -- Егор -- явный фахт. Постой, я поведу лошадь.

Батранов опять вылез и, взяв под уздцы лошадь, повел ее круто под гору. Егор Васильевич -- ученый лесник казенного леса. Огонек приближался, ясно показался дом лесничего. За частоколом лаяла собака.

Подъехали к воротам, вылезли, ноги у меня застыли. Стучим в калитку.

-- Кто такой, чего надо?-- спрашивает за воротами грубый голос.

-- Отворяй, свои,-- кричит Батранов. -- Заплутали, Лисеич приехал...

Слышу голос Маши -- сестры лесничего:

-- Кто там?

-- Маша!-- кричу. -- Послушайте, не бойтесь -- это я.

-- Кто -- вы-то?

-- Константин Алексеевич!

-- Да неужели? В такую ночь!.. Как это вы?

-- Сейчас,-- доносит со двора.

Мы дожидаемся. Слышно, подходит человек, отворяет засов и, хрипло смеясь, говорит:

-- Вот вы. Эка что, Ярлычева-то нету, в город уехал.

Отворяются ворота, Батранов въезжает. Иду в крыльцо. Собака прыгает, ласкается.

-- Шарик,-- говорю,-- здравствуй, Шарик.

Собака, узнав, сует мне в руку холодный нос.

Накинув шубейку, встречает сестра лесничего, Маша. В доме тепло.

-- Заплутали, значит?-- говорит Маша. -- А на праздник вспоминали вас, братец писать хотел вам: "приезжайте, волки к воротам подходили". Самовар поставим, озябли, поди.

Маша и мать ее, Дарья Петровна, хлопотали, ставили на стол варенье, пирог, маковые лепешки, ветчину, водочку в бутылке, чтоб погреться. Маша наливала чай. Я заметил, что Маша изменилась. Лицо у нее стало бледное, грустные глаза. Маша вышла в коридор за сливками.

-- Вот,-- сказала мне Дарья Петровна, мать Маши,-- помните студента,-- замуж Маша вышла, помните? Вот вернулась к нам...

-- Что так?-- спросил я.

-- Нехорошо... -- ответила мать,-- краснобай, пустой человек. Маша намучилась и ушла.

Я взглянул на Машу, когда она вернулась. В лице ее была печаль, какие-то будни.

После чая возчик Батранов пошел спать в кухню.

Маша принесла простыню на сено, принесла подушки, и я лег в большой горнице на полу. Устал и заснул. Ночью слышу голос Маши:

-- Встаньте, поглядите в окно -- волки...

Я вскочил с постели. Маша наклонилась и, заставив меня наклониться, повлекла меня к окну. На фоне синего снега у ворот, снаружи, сквозь мерзлые окна я увидел -- двигались, как тени, мрачные, горбатые силуэты волков. Их было два. Блеснули внутренним блеском глаза и потухли. При мутном свете зеленой лампады грустное молодое лицо Маши, с полуоткрытым ртом, казалось мертвенно-бледным.

-- Вон еще... -- шепчет Маша.

-- Маша, я выстрелю в них с чердака.

-- Как хотите,-- сказала она. И прибавила: -- Нет, не надо, с ними мне веселей...

Маша пристально смотрела на меня.

-- Маша,-- начал я и осекся.

-- Ну-да, ушла я от мужа, помните, при вас он приезжал в запрошлый год? Мы под венец в город уехали, помните?

-- Что же, Маша, случилось? Вы такая веселая были.

-- Да вот, не стерпела. Много у него в городе знакомых. Он все по гостям, и к нам гости. Он разговорчивый такой. Вижу я, что со всеми там, разными знакомыми барыньками-курсистками, заговаривается, и на всех у него глаза горят, вот как у волков! Каждую ночь из гостей поздно приходит, вином пахнет. Со мной ни слова. Я говорю ему: "Петя, ну скажи мне что-нибудь. Чего ты молчишь?.."

Он говорит:

-- Ты моя лесная женщина, ундина. Я тебя люблю иной любовью, природой своей, вольной страстью. Ты не поймешь этого. Я люблю -- от тебя пахнет лесом. Но есть другое, есть идейные женщины, они -- город. Я не могу жить в лесу, я человек свободы.

И стало мне ясно, и удивилась я себе, что это со мной случилось? Когда он раздевается около, глядит в очки -- рот у него большой и плоский, высокие плечи, с которых он снимает помочи, уверенность какая-то в лице... Ложась ко мне, улыбаясь, громко говорит: "Ну, здравствуй, мой лес". И до того мне делалось противно, что я спросила себя внутри: кто этот человек, что-то он? И не дурак ли? Когда он ест, какая-то уверенность всегда, какая-то снисходительность ко мне -- я не могла есть с ним. Мне хотелось не раз ударить его. Но я сдерживала себя...

Маша наклонила голову и вдруг, подняв лицо, обняла меня за шею и сказала у самого моего лица, заплакав:

-- Поцелуйте меня, Константин Алексеевич, как хотите... немножко будет лучше... Только не жалейте меня...

И матовые губы Маши прикоснулись к моей щеке.

-- Что ты, Маша?.. -- спросил я, удивленный.

-- Любовь не волчья, другая любовь, которая давно была во мне здесь, в лесу, в этом лесу... -- прошептала Маша.

На мерзлых окнах в кристаллах узоров отразился начинающийся рассвет.

-- Маша,-- сказал я,-- постойте здесь, у окна, я сейчас достану краски, холст, напишу вас с окном морозным, может быть, тени волков в эту предрассветную темноту.

Маша молча кивнула головой. Я быстро старался брать краски в мутной комнате, схватить настроение этого куска жизни. Вскоре подъехала к воротам лошадь.

-- Братец приехал,-- сказала Маша. И, накинув шубейку, выбежала в сени.

-- Лисеич! Вот рад!-- сказал, входя, лесничий. -- Батюшки, чего это, ты Машу написал? А я письмо послать хотел -- волки опять подходят к дому, Шарика им достать охота, а он умный, не дается.

"Ушла ночь",-- подумал я.

Мать и Маша опять хлопотали, самовар на столе, просфоры из города. Умываюсь ледяной водой, валенки подает мне Батранов.

Осветился лес, ушла ночь, и с ней Маша, в таинственную сказку...

Батранов поит лошадь, к лесничему пришли мужики. Он деловито дает им билеты на порубку в лесу, считает деньги. Все другое -- дневное. А Маша разливает чай -- тоже другая.

Уезжая, прощаясь, я видел ласковые глаза Маши. Она вышла за ворота провожать меня. Я уезжал от чего-то близкого, родного...

В чужом городе вспоминаю лес в инее мороза, тени волков, помертвевшее милое лицо... Маша!.. какой прекрасной и таинственной небылью-сказкой живешь ты в памяти моей.


## ПРИМЕЧАНИЯ


Зимняя сказка -- Впервые: Возрождение. 1937. 9 января. Печатается по газетному тексту.