# Колдун

Константин Алексеевич Коровин

Коровин К.А. "То было давно... там... в России...": Воспоминания, рассказы, письма: В двух кн.

Кн. 2. Рассказы (1936-1939); Шаляпин: Встречи и совместная жизнь; Неопубликованное; Письма

М.: Русский путь, 2010.


## Колдун


И казалось мне, когда я приезжал в деревню, в свой деревянный дом с террасой, которая выходила в сад,-- за садом блестела речка Нерль,-- что я приезжал в рай.

За речкой Нерлью шел огромный сосновый лес на сто четыре версты. Назывался Феклин бор.

Какой воздух был от этого бора! Пахло сосной, смолой. А вечером над речкой ложился туман. Здесь стоял запах водяных лилий и желтых кувшинок. Кричал коростель, и заливались соловьи. Конечно, это и был рай.

Земли-то у меня было три десятины всего. А что только на ней не росло! И малина, красная и черная смородина, и клубника, крыжовник, земляника, черника, костяника, ландыши, фиалки, розовая дрема.

В саду жила иволга. Поутру трещали веселые сороки, влетали в кухонное окно на стол, растопыривали крылья, поднимали хвосты, клевали мне руки и тетушке Афросинье. Больно клевали. Кричали: "Давай есть". Так обнаглели. Скоро привыкали птицы в саду моем. На террасе горлинка свила гнездо и ворковала по вечерам.

-- Это у тебя оттого,-- сказал Герасим,-- стрелять в саду не велишь.

Конец мая -- охоты никакой, зато рыбная ловля есть. Василий Сергеевич -- главный рыболов -- так на реке и пропадал с Василием Княжевым, моим слугой, и приятелями.

Ловили рыбу чуть свет. Возвращались в дом к утреннему чаю.

-- Из-под самого берега, под Феклиным бором, смотрю,-- говорит Василий Сергеевич,-- что-то туда-сюда плавает. Чудно!-- так воду и вертит. Я-то на нашем берегу, а это по ту сторону. Я взял большого живца, с большим поплавком, да и забросил. Там как хватит -- да под берег. А там, гляжу, норы. Зверина-то -- во!-- показал он рукой аршина полтора от полу.

-- Это что же такое?-- удивился я.

-- Господи, помилуй,-- смеясь, сказал Караулов.

-- Чего "Господи, помилуй", я сам видел, и ничего смешного тут нет. Лес на двести верст! Мало ли какое зверье здесь живет.

-- Это верно,-- встрял в разговор Василий Княжев,-- тута всего есть. Помните, налимов-то ловили ночью на Глубоких Ямах. Как орал-то, зверина, чисто бык. И что такое -- не поймешь. Володя-то убежал со страху домой.

-- Герасим говорит, что это волк так весной орет, пугает.

-- Где же волку? Может, лось... А кто знает, может, и леший.

-- Ну что же, Вася,-- не унимался Караулов,-- как это у тебя? Схватил живца зверь этакий, и что же?

-- Схватил -- и прямо в нору. Ну, значит, леску-то перекусил, и прощай.

-- Это выдра,-- сказал Княжев. -- Она здесь есть.

-- Постой,-- перебил Павел Александрович,-- этим надо заняться. Я иду с острогой туда и с того берега бросаю рыбу к норам. Как он выскочит, я его острогой р-раз!.. Вообще, терять времени нечего. Идемте на ту сторону, в Феклин бор, и обследуем местность. За мельницей большой обрыв, где речка Ремжа.

-- Я был,-- сказал Княжев,-- круча велика. Там до самых омутов ельник, и что навалило -- не пройдешь. Там в омутах и рыба есть. Только не подойдешь -- заросло.

"Вот,-- подумал я,-- я живу здесь, а омутов этих и не видал".


* * *


После чаю приятели собирались идти за речку. Захватили удилища, острогу и ружья, на всякий случай.

Поближе к реке, вниз с горки, где по берегу росла сочная ольха и блестела на солнце осока, была такая красота, что я раздумал идти с приятелями и вернулся домой -- захватить холст и краски, писать с натуры.

Приятели, переплыв реку на лодке, ушли в лес, оставив лодку на берегу.

Транспарант просвечивающих листьев горел на солнце, и ветви отражались в воде.

Я долго писал с натуры, а мой ручной заяц поднимал мордочку, нюхал воздух.

Вернувшись домой, я посмотрел на свой большой написанный этюд. Не было той силы, яркости, которая была в натуре. Не дописал. А солнце скоро уходит, меняет свет по листам! До чего трудно писать!.. И лес соседний темно-лиловый. Как сделать этот воздух?

Я взял другой холст и отправился опять туда же -- писать уже при другом свете. Ольхи на берегу были уже все в тени, а лес, по ту сторону, горел. Я клал на холст кадиум, киноварь, кобальт, и все было слабо перед раскаленным на солнце лесом.

Вдруг заяц, прыгавший около меня, заволновался. Присел, вытянувшись, поднял уши и смотрел в лес.

С бугорка, из леса, на том берегу показались приятели. Садясь в лодку и увидав меня, Василий Сергеевич крикнул:

-- Хороши у вас здесь штучки.

А переплыв реку и вылезая, Василий Сергеевич в совершенном возбуждении подбежал ко мне.

-- Вы знаете, что мы видели? Нет, вы не знаете, что мы видели?

-- Да, действительно, история странная,-- сказал Павел Александрович.

-- Это верно,-- мрачно подтвердил Княжев,-- ведь Кинстинтин Ликсеич ничему не верит.

-- Да что же вы видели?

-- Колдуна видели,-- сказал Княжев.

-- Ерунда,-- ответил я.

-- Вот, не поверит, я говорил.

-- Постой, постой,-- сказал Павел Александрович.

-- Вы понимаете ли, идем по самой круче, где омута на Ремже. Ель седая, валежник, иван-чай. И вдруг видим, так -- вроде как пещера. Сеть висит на колышках, крынка и миска стоит, хворост, огонек теплится. На нем котелок. Мы заглянули внутрь -- а там сидит старичок, бородка седая, козлиная. Сидит в очках и книжку читает. Каков старичок-то?

-- Да что же,-- говорю,-- может, рыбак какой.

-- Я и говорю -- рыбак,-- сказал Коля Курин,-- а они говорят, нешто рыбак читает книжки когда? Ну его к черту. Это колдун.

-- Не иначе, что колдун,-- сказал Княжев,-- где ж в такой чапыге жить? Кто пойдет? Нашел место книжки читать. Читало, подумаешь, какой... Видать, что он самый...

-- К тому же, заметьте, он на нас взглянул сердито -- и ни звука! Продолжает читать.

-- Монахом одет,-- сказал, подмигивая, доктор Иван Иванович,-- а шляпа чудная, соломенная.

-- Вася, чего ж ты испугался среди бела дня?..

-- Благодарю вас. Он книгу читает, а сам шепчет. Посмотрел на нас и опять в книжку, и опять шепчет. Черт его разберет, что он вам нашептать может.

-- Так ведь и видать, что колдун,-- сказал Княжев.

-- А может быть, это святой, пещерник?-- спросил Коля Курин.

-- Это откуда же? Здесь монастырей нет,-- сказал Иван Иванович. -- Святой бы молился, налой, лампадку засветил бы.

И долго спорили о колдуне, которого встретили...


* * *


К вечеру, после ужина, приятели пошли на глубокую яму в лесу, ловить на донные удочки, на ночь. Взяли фонарь, топор -- рубить валежник для костра, мелкую сеть на раков. Взяли ружье. Я взял холст, фонарь, краски -- любил я писать ночь -- и пошел на реку.

Уже вечерело. Огромные темные сосны отражались в глубоком омуте, и он казался бездонным. На поверхности тихой воды всплеснула рыба. Заря догорала с краю леса. Но еще было светло. Фонарь не зажигали.

Приятели в отдалении закидывали лески с наживкой. Насаживали на крючки мелкую рыбу, раковые шейки, червей и круглые комочки хлеба, втыкая короткие удилища в отвес берега.

Вдруг на соседнем берегу из лесу к бугорку спустился к реке старичок в соломенной шляпе, в подряснике, неся на плечах сверток удочек.

-- Смотри,-- подбежал ко мне Василий Сергеевич,-- идет. Этот самый.

Подойдя к реке, старик положил удочки на землю, снял шапку, вынул красный платок из кармана и вытер лысину. Потом помахал платочком и сказал нам с того берега:

-- Ночью-то хорошо берет язь крупный, только комарье одолевает вот.

-- А вы откуда сами-то будете?-- спросил Василий Сергеевич.

-- Я-то из-под Вепрева, на требу приезжал к мельнику, соборовать тещу. Ну да охоч до рыбы. Тут язь крупный, сейчас на выползня берет.

-- Вот так колдун!-- сказал Коля.

Приятели молчали.

-- Ленька,-- говорю я слуге своему,-- беги домой, захвати закусочки и выпить, балыка захвати, прыгай в лодку и гони сюда -- "колдуна" перевезти и угостить.

-- Гм! Странно,-- сказал Павел Александрович,-- оказывается, священник. А вы все говорите -- "колдун, колдун".

-- Это Ванька все,-- смущенно заметил Василий Сергеевич.

-- "Ванька, Ванька"... Да ведь пещера! Сидит, читает да шепчет! Ошибиться можно,-- лукаво ответил доктор.


## ПРИМЕЧАНИЯ


Колдун -- Впервые: Возрождение. 1938. 3 июня. Печатается по газетному тексту.

чапыга (местн.) -- здесь и далее: частый, непроходимый кустарник.

налой -- употребляемый при богослужении высокий четырехугольный столик с покатым верхом, род пюпитра, на который возлагаются Евангелие, крест и иконы; обычно покрыт облачением из той же материи, из какой сделаны ризы священнослужителей.