# Троицкий архимандрит Дионисий и келарь Аврамий Палицын

Николай Иванович Костомаров

## Н. И. Костомаров


Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей

Первый отдел: Господство дома Св. Владимира

Выпуск третий: XV-XVI столетия


## Троицкий архимандрит Дионисий и келарь Аврамий Палицын


В городе Ржеве жил некто по имени Федор с женою Иулианией и сыном Давидом. Из Ржева он перешел в Старицу и был там старостою в Ямской слободе. Он отдал своего единственного сына учиться грамоте у монахов, как обыкновенно делалось. Давид оказался очень способным, любил чтение и был рукоположен в священника одного из сел старицкого Богородицкого монастыря. Через шесть лет Давид лишился жены, оставившей ему двух сыновей, и по обычаю того времени постригся в монахи в том же Богородицком монастыре под именем Дионисия. Он был еще молод, чрезвычайно красив и статен, глаза его блистали постоянною веселостью, спокойствием и добротою, русая окладистая борода его спускалась до пояса. Он обладал звучным, прекрасным голосом, хорошо пел, с чувством читал на богослужении и увлекательно говорил. Рассказывают, что однажды он поехал из своего монастыря в Москву и рассматривал книги в книжном ряду. Кто-то стал подшучивать над ним, делая намеки на то, что подобный монах-красавец едва ли способен удержаться от соблазнов плоти. Слышавшие эту выходку напустились на шутника, называли его невежею, но Дионисий сказал ему: "Ты прав, брат, если бы я был хороший монах, то не шатался бы по торжищам, а сидел бы в келье". Насмешнику стало стыдно, и он просил прощения у Дионисия. Через несколько времени Дионисий был поставлен архимандритом в том же монастыре, пробыл в этом сане около двух лет и бывал часто в Москве. Здесь сошелся он с патриархом Гермогеном, который полюбил его. Оба они были совершенно противоположны по характеру: Гермоген вечно суровый, сердитый, всем недовольный, подозрительный, тяжелый в обращении с людьми; Дионисий всегда спокойный, кроткий, благодушный. Но оба сходились между собою потому, что как тот, так и другой одинаково были прямодушны, честны, благочестивы, одинаково любили отечество. Во все продолжение осады Москвы тушинцами Дионисий пробыл в столице и вместе с Гермогеном выходил для увещания народа, возмущавшегося против царя Василия. В 1610 году, уже после того, как шайки Сапеги и Лисовского отступили от Троицкого монастыря, скончался троицкий архимандрит Иосиф, и в июле, за несколько недель до падения Шуйского, Дионисий возведен был в звание троицкого архимандрита. С этих пор началась его высокая, доблестная деятельность как христианина, так и гражданина.

Наступило то ужасное время, которое русский народ в своей памяти прозвал лихолетьем. Бесчисленное множество народа страдало и погибало от зверства польских и козацких шаек. Толпы русских людей обоего пола, нагие, босые, измученные, бежали к Троицкой обители. "Некоторые, - говорит очевидец, - были все испечены огнем, у иных вырваны на голове волосы, множество калек валялось по дорогам, у тех были вырезаны полосы кожи на спине, у других отсечены руки и ноги, у иных были следы обжогов на теле от раскаленных камней". Архимандрит Дионисий посылал подбирать их по окрестностям, привозить в монастырь и лечить. Для этой цели он приказал построить больницы, странноприимные дома как в самом монастыре, так и в монастырских селах (в Служней и селе Клементьеве). Монахи и служки по его приказанию беспрестанно ездили по окрестностям, подвергаясь сами смерти от разбойников, привозили раненых и голодных. Дионисий всех приказывал кормить, поить, лечить, давать им одежду и обувь, а женщины мыли беспрестанно и шили им белье. Кроме того, подбирали мертвых и предавали христианскому погребению. "Я помню, - говорит один из участников, Иван-ключарь, - как в один день похоронили 860 человек в Клементьеве селе, кроме других мест, а по смете в течение тридцати недель погребли более 3000; случалось, по десяти и пятнадцати трупов зарывали в одну могилу". Дионисий решился употребить на доброе дело всю казну монастырскую, все, что давали туда вкладчики на поминовение своих душ. "От осады большой Бог избавил нас, - говорил он, - а за леность и скупость может хуже еще смирить. Видим все, что Москва в осаде, а литовские люди рассыпались по земле; что у нас ни есть хлеба ржаного и пшеницы, и квасов в погребе - все отдадим раненым людям, а сами будем есть хлеб овсяной; и без кваса, с одной водой не умрем". Сам Дионисий за всем смотрел, наблюдал, чтоб у людей, которым давали приют, был мягкий хлеб и свежая пища, сам осматривал больных, давал лекарство, причащал умирающих, ни день, ни ночь не зная покоя. Этого мало: он заботился о том, чтобы русский народ не оставлял борьбы с врагами; посадил у себя в келье писцов и приказывал им переписывать списки с грамот, которые беспрестанно рассылал с гонцами по всем городам, возбуждал ратных людей к мужеству, стыдил за леность и беспрестанно служил молебны о спасении отечества. Еще летом, когда жив был Ляпунов, Дионисий рассылал грамоты в Казань, Новгород, Вологду, Пермь и другие города, убеждал посылать к Москве ратных людей и доставлять казну. Когда уже Ляпунова не стало и в ополчении под Москвою господствовали козаки, Дионисий вместе с келарем Аврамием от 6 октября 1611 года отправил по разным городам новую грамоту. Желая соединить все силы Русской земли, троицкие власти не стали раздражать козаков и потому не поминали об убийстве Ляпунова, но с похвалою отзывались о Трубецком и Заруцком за то, что они стояли под Москвою против поляков и русских изменников. Русские призывались действовать заодно с козаками против поляков. "Видите, - писалось в этой грамоте, - приходит нам конечная погибель. Все разорено, поругано, бесчисленное множество народа в городах и селах кончили жизнь под лютыми, горькими муками. Нет пощады ни сединам многолетних старцев, ни сосущим молоко младенцам. Сжальтесь над нашею погибелью, чтобы и вас самих не постигла лютая смерть. Бога ради, пусть весь народ положит подвиг страданья, чтоб всем православным людям быть в соединении, а вы, служилые люди, поспешайте без малейшего замедления к Москве в сход, к боярам и воеводам и ко всему множеству христианского народа. Сами знаете, что всякому делу есть свое время, а безвременное начинание бывает суетно и бездельно. Если между вами есть и будут недоволы (что-нибудь неладное), Бога ради, отложите это до времени, чтоб нам всем заодно положить свой подвиг и пострадать для избавления христианской православной веры. Если мы прибегнем к прещедрому Богу и пречистой Богородице и ко всем святым и пообещаемся сообща сотворить наш подвиг, то милостивый владыка, человеколюбец отвратит праведный свой гнев и избавит нас от лютой смерти и латинского порабощения".

Это воззвание ободряло народный дух, падавший под гнетом ужасных бедствий. В посылке воззваний участников Дионисия является также келарь Аврамий Палицын, которого имя вместе с именем Дионисия ставилось в этих грамотах. Он происходил из знатного рода малорусских выходцев, прибывших в Москву в XIV веке и принявших фамилию Палицыных от одного своего предка, прозванного Палицею. В конце XVI века он вступил в монашество, а во время осады лавры Сапегою носил важное звание келаря - заведующего монастырскими делами. Он в это время не находился в монастыре, жил в Москве, на Троицком подворье, и во время скудости, происшедшей от осады, пустил в продажу пониженною ценою хлебные запасы, находившиеся в столице, впрочем, воспользовавшись этим и в свою пользу. Царь Василий утвердил за ним спорную вотчину его двоюродного брата, хотя, собственно, по соборным постановлениям в подобных случаях ему, как монаху, следовало получить из казны вместо вотчины деньги, а не самую вотчину. По низвержении Шуйского келарь Аврамий был послан под Смоленск одним из членов посольства. Когда поляки стали притеснять это посольство, подозревая его в соумышлении с Ляпуновым, некоторые дворяне, бывшие в посольстве, стали выходить из него. Подобным образом поступил и Аврамий Палицын. Он поклонился Сигизмунду, выпросил у него для своего монастыря грамоту на собирание пошлин с Конской площадки в Москве и уехал в Москву. Этот поступок едва ли можно поставить ему в вину, он только показывает благоразумие. Аврамий предвидел, что послов за их упорство возьмут в неволю и отправят в Польшу, а потому рассудил заранее убраться, чтобы иметь возможность служить русскому делу.

Во все время похода Пожарского и Минина к Москве Дионисий и Аврамий писали к ним грамоты, торопили их идти скорее к столице, чтобы предупредить Ходасевича, который должен был привести свежие силы и запасы польскому гарнизону, оставшемуся в Кремле, а когда услыхали, что в Ярославле в русском ополчении происходят раздоры и беспорядки, то послали сначала жившего у Троицы на покое ростовского митрополита Кирилла, а потом отправился туда келарь Аврамий водворять согласие и убеждал Пожарского спешить скорее к Москве. Аврамий в своем рассказе о событиях этого времени порицает Пожарского за его медленность и неспособность удерживать в войске порядок. Двинувшись наконец к Москве, Пожарский 14 августа остановился под Троицею. Дионисий служил молебен, кропил войско святою водою, и Аврамий вместе с Пожарским отправился к Москве. Если верить рассказу самого Палицына, то он более всего способствовал успехам Козаков, убедивши и воодушевивши их своим красноречием. Впоследствии, во время пребывания русского ополчения под Москвою, несколько раз возобновлялись недоразумения между земскими людьми и козаками. Козаки требовали жалованье. Келарь Аврамий отправился к Троице, и архимандрит Дионисий с братией, не имея денег, послали козакам в виде золота богатые церковные одежды, но козаки, тронутые этим, не взяли такого залога и дали обет не отходить от Москвы прежде, чем не очистят ее от поляков.

В феврале 1613 года под Москвою происходил выбор нового царя. Аврамий Палицын вместе с другими духовными был отправлен в посольстве для приглашения новоизбранного царя на престол.

Смуты улегались. На престоле сидел избранный государь, но по молодости и по недавности своей власти нахрдился под влиянием бояр. В это время восстановлен был печатный двор (типография) в Москве и предпринято печатание церковного требника. Дело это было поручено Дионисию. Ему дали для работ двух монахов Троицкого монастыря, Арсения и Антония, и священника Ивана из монастырского Клементьевского села. Царь выбрал этих людей потому, что им известно было книжное учение, грамматика и риторика. Рассматривая напечатанный прежде "Потребник" (Требник), Дионисий заметил в нем неправильности, а равным образом нашел в старых рукописных экземплярах много ошибок, вкравшихся в них от невежества. Таким образом, в конце многих молитв встречались неправильные выражения, имевшие смысл смешения лиц Св. Троицы по савелианской ереси. В молитве, читаемой при водоосвящении: "Прииди, Господи, и освяти воду сию Духом Твоим Святым", прибавлялось "и огнем". Прибавка эта вошла во всеобщее употребление, а между тем она вкралась в требник единственно по невежеству. Дионисий приказал выбросить ее из новопечатаемого потребника. Но в Троицком монастыре, как вообще в русских монастырях, между монахами господствовало невежество, а некоторые из них воображали себя при этом людьми учеными и пользовались уважением в среде своей братии. Такими были у Троицы головщик (управляющий пением в церкви) Логин и уставщик Филарет. Дионисий был человек до чрезвычайности кроткий, а они отличались безмерным нахальством. Дионисий, глубоко проникнутый христианским чувством, видел бесплодность одного бессмысленного соблюдения обрядов и ввел чтение бесед евангельских и апостольских, некогда переведенных Максимом Греком и остававшихся без употребления. Дионисий приказывал их списывать и рассылал по другим монастырям и соборным церквам. Это до крайности не нравилось монахам. Логин и Филарет возбуждали братию против Дионисия и дерзко говорили ему: "Не твое это дело читать и петь, стоял бы ты, архимандрит, с твоим мотовилом на клиросе, как болван немой". Дионисий переносил такие выходки. Логин и Филарет хвастались своим пением и умением читать, называли еретичеством "хитрость грамматическую и философство" и пускались в умствования самым нелепым образом. Так, опираясь на слова Св. Писания, что Бог сотворил человека по образу своему и по подобию, они представляли себе Бога с членами человеческого тела. Дионисий должен был напрасно объяснять этим невеждам первичные понятия о том, что духовные предметы выражаются телесным образом. Обличая укоренившуюся привычку довольствоваться только формой и не вникать в смысл, Дионисий говорил им: "Что толку из этого, что ты поешь и читаешь, сам не разумея, что произносишь? Видишь ли, апостол Павел говорит: "Воспою языком, восхвалю же умом". Тот же апостол говорит: "Если не знаю силы слова, какая из того польза? Бых яко кимвал", т.е. все равно, что бубен или колокол. Человек, не знающий смысла слова, которое произносит, похож на собаку, лающую на ветер; впрочем, и умная собака не лает напрасно, а подает лаяньем весть господину. Только безумный пес, слыша издалека шум ветра, лает всю ночь!" Надменные враги Дионисия возражали ему на это: "Пропали места святыя от вас, дураков, неученых сельских попов. Людей учите, а сами ничего не знаете". Наглость их наконец дошла до того, что однажды Логин вырвал у Дионисия в церкви книгу из рук, архимандрит махнул на него своим жезлом и сказал: "Перестань, Логин! Не мешай богослужению, не смущай братию". Но Логин вырвал у него из рук жезл и изломал.

Так обращались эти нахалы со своим архимандритом, пользуясь его кротостью. Наконец, Логин и Филарет подали на Дионисия донос в Москву и обвиняли в ереси за то, что он выбросил из требника слово "и огнем". Патриарха в Москве еще не было. Главным духовным сановником был Крутицкий митрополит Иона, грубый и корыстолюбивый невежда. Собравши около себя таких же невежд, каким был сам, стал он рассуждать с ними, и нашли они, что Дионисий еретик, вооружили против него и мать царя Михаила, инокиню Марфу Ивановну, женщину набожную в старом смысле слова.

Дионисий был призван в Москву и в Вознесенском монастыре в присутствии матери царя защищался от обвинений, но все было напрасно. Его признали еретиком, потребовали уплаты пятисот рублей пени. Но у Дионисия денег не было, он все растратил на дело спасения отечества. Его поставили на правеж в сенях, на патриаршем дворе, заковали, глумились над ним, плевали на него. Дионисий не только не падал духом, но смеялся и шутил с теми, которые ругались над ним. "Денег нет, - говорил он, - да и давать не за что. Эка беда, что расстричь хотят! Это значит не расстричь, а достричь. Грозят мне Сибирью, Соловками, я не боюсь этого! Я тому и рад. Это мне и жизнь". Правеж продолжался несколько дней. За Дионисием посылали, приводили его пешком или привозили на кляче. В народе распространился слух, что явились такие еретики, которые хотят огонь из мира вывести. Раздражились против Дионисия особенно те, которые по роду своих занятий постоянно обращались с огнем, как, например, разного рода мастера и повара. Когда Дионисия вели на правеж, они бежали за ним, ругались и кидали в него песком и грязью, а он, вместо того чтобы сердиться или унывать, смеялся над своим положением и острил над невеждами. Уважающие его люди говорили: "Ах какая над тобою беда, отче Дионисий!"

"Это не беда, - говорил им Дионисий, - это притча над бедою. Это милость на мне явилась: господин мой первосвященный митрополит Иона паче всех человек творит мне добро". Раздражение против Дионисия усиливалось оттого, что в это время подступал к Москве Владислав, и в народе возникал страх, что Бог посылает свою кару за проявившуюся ересь. Не взявши ничего с Дионисия, его отправили на заточение в Кирилло-Белозерский монастырь, но не могли провезти его туда, потому что в это время Москву окружали неприятели. Дионисия засадили в московский Новоспасский монастырь на покаяние.

Но недолго приходилось страдать ему. Царь заключил перемирие с поляками в Деулине. Последовал размен пленных. Отец царя, митрополит Филарет, возвратился в отечество в июне 1619 года, а находившийся в это время иерусалимский патриарх Феофан посвятил его в сан московского патриарха. Филарет знал Дионисия и через семь дней после своего посвящения принялся разбирать его дело вместе с Феофаном. Голос восточного патриарха считался авторитетом на Руси и в подобных вопросах. Феофан объявил, что Дионисий совершенно прав, что прибавка "и огнем" неупотребительна на Востоке. Дионисия воротили в Троицкий монастырь с честью.

Во время заключения Дионисия в лавре оставался келарь Авра-мий Палицын. Вместе с воеводами, поставленными у Троицы, он готовился отражать нападение Владислава на монастырь и принужден был сжечь монастырский посад. Со стен Троицкого монастыря встретили Владислава пушечные выстрелы. Королевич отступил, и в трех верстах от Троицы, в селе Деулине, 1 декабря 1618 года заключено было перемирие, после которого дело о размене пленных тянулось до половины июня 1619 года.

Дальнейшая жизнь Дионисия по возвращении его в Троицкий монастырь не прошла, однако, без новых испытаний. Троицкие монахи не отличались благонравием, были корыстолюбивыми, заводили тяжбы за земли и за людей. Дионисий не терпел этого, старался искоренить пороки, но был слишком кроток, прямодушен и гнушался всякою хитростью. Архимандрит вообще, по правилам, не имел в монастыре безусловной власти, все делалось с согласия келаря и братии. Дионисий строго уважал законный порядок, не употреблял никаких кривых мер для захвата власти и оттого был бессилен. Его ласковое, учтивое обращение развивало только между монахами наглость и непослушание. Русские люди того времени исполняли приказания властей только тогда, когда они внушали страх. Дионисий, если что приказывал монаху, говорил: "Сделай это, если хочешь, брат". Монах, выслушавши такого рода приказание, не исполнял сказанного и говорил: "Архимандрит мне на волю дал: хочу - делаю, хочу - нет". Какой-то эконом поссорил Дионисия и с Филаретом. Этот эконом выпросил мимо архимандрита у Филарета право променять свою лесную пустопорожнюю землю на монастырскую вотчину и назвал монастырскую вотчину ненаселенною, тогда как она была жилая. Филарет согласился, если вотчина действительно окажется пустою. Но архимандрит, зная, что вотчина населена и если будет отдана эконому, то вместе с нею под власть эконома должны будут перейти поселенные в этой вотчине люди, воспротивился и хотел обличить обман. Эконом, испугавшись обличения, умолил архимандрита не начинать дело. Вслед за тем эконом через своих благоприятелеи, сам оставшись в стороне, оклеветал Дионисия разными способами и, между прочим, бросил на него подозрение, будто бы Дионисий стал помышлять о патриаршестве. Филарет призывал Дионисия в Москву, держал его три дня в тюрьме, а потом отпустил. Этот эконом, злобствуя на Дионисия, однажды на одном монастырском соборе при всей братии ударил его по щеке. Дионисий не жаловался на него, но до самого царя дошла весть об оскорблениях, наносимых Дионисию. Царь приказал сделать обыск, но Дионисий, не желая, чтобы кто-нибудь пострадал из-за него, сам покрыл виновного.

В 1633 году скончался Дионисий. Патриарх Филарет приказал привезти его тело в Москву, сам отпевал его и отправил назад в лавру, где оно было предано земле 10 мая.

О судьбе Аврамия Палицына известно то, что он умер в 1627 году, 13 сентября, проживши в Соловках семь лет. Из дел Соловецкого монастыря видно, что существовала царская грамота о его погребении, в которой он назван "присланным". Это выражение в старину употреблялось о сосланных и дает повод заключать, что келарь Аврамий попал в Соловецкий монастырь не добровольно. Самое существование грамоты о погребении указывает, что он находился под каким-то особым надзором*.

______________________

* Нет основания думать, чтоб это было следствием уважения царя к его личности, так как мы не знаем, чтобы при этом дан был по душе его какой-нибудь вклад или приказано было записать имя его в синодик. Напротив, царь приказал его похоронить зауряд с прочею братиею. (Грамота царя Михаила Федоровича к игумену Макарию о погребении присланного старца Аврамия Палицына на его обещании с прочею братиею.)

______________________

Должно быть, он подвергся опале, и так как отправка его в Соловецкий монастырь произошла вскоре после возведения Филарета на патриарший престол, то, вероятно, ссылка эта была делом Филарета, быть может, припомнившего ему то время, когда он под Смоленском покинул посольство, поклонился Сигизмунду и, осыпанный милостями польского короля, вернулся в Москву.

Келарь Аврамий оставил потомству повествование о событиях своего времени, посвятивши большую часть его описанию осады Троицкого монастыря Сапегою и Лисовским. Сочинение это носит название "Сказание о осаде Троице-Сергиева монастыря от поляков и литвы и о бывших потом в России мятежах". Это сочинение составляет один из важнейших русских источников о Смутном времени, хотя имеет недостатки. Оно в высшей степени заключает в себе известия сомнительной достоверности, это тем естественнее, что келарь Аврамий не был очевидцем осады монастыря и писал по слухам и преданиям. Кроме того, нельзя не заметить, что сочинитель выставляет на вид важность собственного участия в делах, в особенности во время освобождения Москвы. Известия этого рода невольно внушают сомнение, хотя, с другой стороны, при настоящем положении науки нельзя доказать их недостоверности.


-------------------------------------------


Опубликовано: Н.И. Костомаров, "Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей", т. 1 -- 7, 1873 -- 1888.

Исходник здесь: http://dugward.ru/library/kostomarov/kostomarov_rus_ist_1otd_vyp3.html