# Вечера в Тахта-Базаре

Владимир Романович Козин

Владимир Козин


## ВЕЧЕРА В ТАХТА-БАЗАРЕ


Днем принимали овец.

Перед Тахта-Базаром, со стороны Афганистана, стояла глиняная гора, под горой извивался полноводный Муграб, чистый и синий в осеннюю пору. Было утро и легкое солнце. За городом, у развалин глинобитных зданий, толпилось стадо: это был сброд, отбитый у неудачливого бандита, - каракульские, туркменские, белуджские и высоконогие овцы афганской породы "аймак". Они были тощие, с пустыми хвостами.

- Я виноват, что под Тахта-Базаром трава не растет? - говорил уполномоченный заготовительного пункта - толстый беспокойный армянин с могучими бровями.

В глинобитный развалинах устроили загон. В загоне были шум и движение. Пастухи ловили овец. Вожатые козлы, взволнованные и наглые, носились вдоль стен загона, ища лазейку. Голодные ягнята с любопытством смотрели на пастухов и дружно от них шарахались. Ветерок сдувал с развалин пыль. Далеко внизу, под развалинами, был голубой простор Мургабской долины.

Кулагин сидел на верблюжьем седле у высокой обветренной стены и вел запись. Пастухи вытаскивали из загона изумленных овец. Живулькин задирал им верхнюю губу, смотрел на овечьи резцы и определял по зубам возраст. Иногда, ощупав овцу, он озабоченно кричал:

- Травма на хвосте. Хромота. Бронхит!

Кулагин держал папку на коленях и условными знаками обозначал наружные признаки овец. Пастухи, распахнув халаты, сидели верхом на овцах, овцы в недоумении вертели головами. Живулькин, потный и неистовый, кричал пастухам:

- Смотри, пожалуйста, сел верхом, как на кобылу. Что же, товарищ зоотехник будет тебя описывать или овцу? Слазь, слазь, не скаль зубы: тут баб нет.

Пастухи смеялись, простосердечная ярость Живулькина была необидной.

Когда пастухи задерживались в загоне и пестрый овечий поток прерывался, Кулагин с улыбкой поглядывал на своего ветеринарного фельдшера, седого и беспокойного.

Вечерами на дворе заготовительной конторы приезжие дышали прохладой осеннего воздуха, слушали гитару бухгалтера, командированного из города Мары, развлекались беседой.

Бухгалтер был урод в семье бухгалтеров, он не любил ночных занятий в конторе, его больше привлекали ночные тени на пустом дворе и звук гитары.

Гитара бухгалтера была украшена большим зеленым бантом. Живулькин с уважением пощупал материю.

- Хорошенький у вас на гитарке бантик. Чай, жинка старалась, или от какой-нибудь случайной дамочки?

- Моя супруга.

- Гитарка у вас ценная.

- Я - человек музыкальный.

- А на балалайке не играете? - спросил Кулагин.

- Женщины не уважают балалайку.

Бухгалтер вынул из кармана серебряный портсигар с монограммами, конскими головами и наядами из фальшивого золота, открыл его и сказал:

- Прошу. Редкое качество при нашей отдаленности.

Кулагин поблагодарил и взял сигарету. Живулькин вздохнул, пораженный любезностью бухгалтера, и незаметно взял две.

- Пахучие! - сказал он, понюхав. - Благодарствуйте... Сыграйте что-нибудь на гитарке.

- Что прикажете?

- Ну, любовный романсик или нашу русскую песню.

- О любви принципиально не играю.

- Почему? - спросил Кулагин.

- Видите ли, мы с моей супругой как-то подумали на этот счет...

- Да.

- И решили, что любовь - это липовая надстройка исторически угнетенного общества, настоящее свободное чувство расцветет только при коммунизме. К сожалению, мы до этого не доживем. Я вам сыграю бравурный марш.

- Что-нибудь с чувством, пожалуйста! - сказал Живулькин.

- Современному человеку чувствительность ни к чему, - сказал бухгалтер и положил гитару на колени осторожно, как ребенка. - Что такое любовь, если заглянуть в нее исторически?

Живулькин почтительно посмотрел на бухгалтера.

- Ну, предположим, любовь в пещерные времена нашего человечества, - сказал бухгалтер и нежным движением тронул гитару, - мужчина подходил к длинноволосой женщине, обнимал ее, как ему было удобно, и говорил: "Пойдем, дорогая женщина, со мной в отдельную пещеру, полежим на звериных шкурах". Вы согласны, что это голый примитив?

- Согласны, - сказал Кулагин.

- В средневековые времена, когда над половыми чувствами человека стояла феодальная церковь, мужчина, крестясь, шептал женщине: "Ради бога, пойдемте со мной, любимая красотка, в мой готический дом плодиться и размножаться с благословения всех святых отцов". Вы согласны, что это мрачный фанатизм?

- Согласны, - сказал Кулагин.

- В продажные буржуазные времена богатый мужчина говорил бедной женщине: "У меня - деньги, у вас - красота, мадам, товар за товар". Вы согласны, что это лицемерный разврат?

- Согласны, - сказал Кулагин.

- В наши бурные времена женщина говорит мужчине: "Давай жить вместе". Вы согласны, что это только начало?

- Это не любовь, товарищ бухгалтер! - сказал Живулькин.

- А что такое любовь, Василий Иванович? - спросил Кулагин.

- Когда на всем белом свете есть одна-единственная для тебя лебедушка, другой нет и не будет. Если ты нашел свою нетронутую лебедушку - счастливый, не нашел - бедняга, потерял - горький, несчастный человек, навек не сыта твоя душа. Вот что есть любовь, а все прочее - насмешки ума от бедности душевной, ленивый грех. Я вас уважаю, товарищ бухгалтер, за способности на гитаре, за музыкальное отличие, но слово ваше - не мужское, худая издевка: люди от любви всю жизнь ходят нелепыми либо великанами, история тут, я думаю, ни при чем, и в пещере влюбленный человек стонал или пел свою радость, не зная, что поет, почему горланит на весь суровый лес.

Живулькин стыдливо замолчал.

- Я с вами в чувствах вполне согласен, товарищ ветеринар, - сказал бухгалтер, - но я - продукт истории и любовь понимаю исторически, то есть догадываюсь. Мы с моей супругой...

- О любви без сердца не догадаешься, - проговорил Живулькин.

Когда луна поднялась над одиноким тутом посреди двора, Живулькин сказал:

- Ну, вечерок скоротали, а завтра день рабочий, - и пошел спать.

На третий день бухгалтер-инструктор уехал их Тахта-Базара. Сидя под осеннею луной, Живулькин нередко его вспоминал.

"Бухгалтер человек бойкий и на гитаре играет с чувством, - говорил он, - а любовь, по дурости душевной, понимает бесчувственно. Может быть, ему на супругу не повезло?"


Рядом с комнатой для приезжих жил шофер Дымов со своей молодой женой. Между комнатами стояла фанерная перегородка, и вся молодая жизнь за перегородкой была больше чем слышна.

Весь день муж и жена работали, он - за рулем, она - на хлопкоочистительном заводике; вечером они сходились в своей чистой, убогой комнате, мылись, ели, разговаривали, потом заводили патефон, чтобы никто не мог их подслушать, и ложились спать.

Ее звали Клавдюша. Живулькин познакомился с нею на дворе, вечером, когда она выбивала пыль из текинского молитвенного коврика, и стал захаживать к ней в комнату. Комната была выбелена известкой, у стены стояла узкая кровать под белым одеялом, с одной подушкой, у другой стены - стол под белой скатертью; на столе - стопка книг, на окнах - занавески из марли, на стенах - портреты Клавдюши карандашом и красками, подписанные фамилией ее мужа. Шофер Дымов проходил военную службу во флоте и там же окончил художественную школу. Он писал жестко, словно вырезывал. На чистых стенах висели только портреты его жены, сделанные с грубой, неутомимой силой. Пока родина не звала его на защиту, лучшие его чувства принадлежали жене.

Дымов был небольшого роста, с крепким обыденным лицом, глаза голубые и глубокие. Клавдюша - настоящая женщина, гордая, строгая, ласковая, взволнованная своей первой любовью. С другими она была спокойна и говорила мягким, ровным голосом. Ей было двадцать лет. Казалось, она знала глубоко, не сомневаясь, всю трудную простоту жизни, что стоит первая женская ласка и цену своей ласки.

Она была смуглая, кудрявая, с большой, недевичьей грудью и странным лицом - отчетливым и печальным, смеялась задорно, как ребенок.

- Какая жена у шофера! - сказал Живулькин Кулагину.

Кулагин не ответил. Его тоже волновала жена шофера, но в этом стыдно было признаться: шофер был хороший, открытый человек, и Кулагин любил свою далекую жену.

- Смеется звонко, а тихая, в самой себе живет, - сказал Живулькин.

- Дымов тоже славный, - сказал Кулагин, - талантливый, учиться ему надо, был бы художником.

- Шофером работать веселее, Андрей Петрович, простору больше.

- Пожалуй.

Живулькин относился к Клавдюше просто и почтительно. Он ни на что не надеялся и ничего не добивался, его преданность была легкой. По вечерам он приносил Клавдюше воду и подметал двор перед ее дверью.

- Посидели бы, - сказал Кулагин, - будет вам суетиться.

- У Клавдюши работа горячая, устает.

- В двадцать лет?

- Почему молодой женщине не помочь? - прошептал Живулькин. - Ей полезно, а мне приятно. Она несмелая, за все благодарит.

Однажды Живулькин принес Клавдюше бутыль керосина и застал ее неодетой, она мылась над тазом. Живулькин сказал:

- Ну, мойтесь хорошенько, я потом зайду, - вышел за двор, сел у ворот на скамеечку рядом с Кулагиным и закурил.

- Скучаете, Василий Иванович? - спросил Кулагин. - Скоро поедем на колодец, домой.

- Задержались мы здесь с этим бандитским стадом, вот неладное, и смотреть-то не на что, одна хурда.

- Случная у нас на носу.

- Время ответственное, Андрей Петрович.

- Надо торопиться.

- Пора нам отсюда откомандироваться, ей-богу, пора.

- Рано смеркается, больше тысячи голов в день никак не ощупать.

- И то от зари до зари.

- У меня мозоль на пальце от карандаша.

- К вечеру всю спину разломает, ночью долго не спишь.


На другой вечер Живулькин сказал Кулагину:

- Клавдюше что-то неможется, легла, - и сам лег на свою кошму раньше, чем обыкновенно, до прихода шофера, и сейчас же заснул.

Шофер вернулся домой грязный и радостный, как всегда.

- Лечу к тебе! - крикнул он жене, хлопнул дверью, скинул сапоги и стал торопиться мыться, роняя мыло. - Черт, весь в масле и пыли, не отмоешься. Хлопка в этом году! А дорога - яма на яме, чинят ее, чинят, один песок. Такая пыль. Я еще ничего не ел. Она мне и ночью снится.

- Кто она?

- Дорога... Клавдюшенька, ты лежишь? Что ты, хорошая моя, - сказал шофер, и скрипнула кровать. - Смотри, что я тебе принес. Вот конфеты, а вот печенье. Попробуй. - Шофер стал говорить шепотом. - Дай ротик. Ну, скушай, моя ласковая, ну.

Клавдюша сказала громко и отчетливо:

- Нет, не хочу, тошнит, положи на стол.

Наступило молчание. Шофер ходил босиком по комнате из угла в угол.

- Завтра с утра отправляйся в амбулаторию. Обязательно. Не упрямься. Послушай меня.

Жена молчала.

- Клавдюшенька, хоть я не врач, но определяю у тебя аппендицит.

- Иди ко мне, - сказала Клавдюша с такой уверенной лаской, что Кулагину стало не по себе. - Это тебе за конфеты и печенье!

Заиграл патефон. Пластинка была ночная, одна и та же.


Через два дня прием стада был окончен.

В последний вечер в Тахта-Базаре Кулагин долго сидел один на дворе заготовительной конторы и мечтал о своей жене. Конечно, время не терпит, осень, надо быть на колодцах, он не успеет хоть на одну ночь залететь в поселок под Рабатом, к жене. Какая она жена, - девчонка. Вечером он приедет на полустанок, а утром, на рассвете, уедет. Со станции Таш-Кепри он поскачет к стаду по осенним прохладным буграм, и начнутся беспокойные дни.

Живулькина на дворе не было.

Кулагин постучал в дверь к Дымовым. Клавдюша сидела одна у лампы, чинила рубаху мажа. Она была в летнем платье, руки голые до плеч, смуглые и крепкие, босая узкая нога.

- Присаживайтесь.

- Василий Иванович к вам не заходил?

- Нет.

- Пропал мой старик. Ну как ваш аппендицит?

- Вам все слышно?

- Все.

Клавдюша опустила голову и прошептала:

- Живешь как раздетая.

- Попросите себе другую комнату, вы имеет право.

- Комнат нет.

- Но так жить оскорбительно.

- Что же делать?

- Требуйте, чтобы вам поставили каменную стену.

- Нет кирпича.

- Глинобитную.

- Не умею я просить, кланяться, а Ване все равно, он говорит - пусть завидуют!

- Из-за вас я третью ночь не сплю.

- Все приезжие жалуются.

- И вам беспокойно, и нам.

- Бухгалтер с гитарой уехал раньше времени, бедняга!

Клавдюша взглянула на Кулагина и рассмеялась. Кулагин взял ее руку: пальцы были длинные, смуглые, чуть загнутые вверх.

- Красивые у вас руки, - сказал Кулагин, - очень красивые.

- Моя беда.

- Почему?

- Мы познакомились с Ваней в вагоне, приехали в Ашхабад и поженились, он меня сразу полюбил. А потом стал ревновать к прошлому.

- Он у вас не первый?

- Нет, первый. Девчонкой я служила в прислугах у сельского кулака, нашего, самарского, на хуторе, а Ваня не может этого забыть, мучается. Мне он ничего не говорит, он сильный, Ваня, все понимает, а в своем дневнике написал такие несчастные строчки, что его любимая жена была прислугой у сволочи кулака и своими тихими руками убирала за ним. А разве я могу изменить прошлое?

В дверях стоял Живулькин и слушал.

Он вернулся на двор заготовительного пункта пьяненький. Кулагин взглянул последний раз в лицо Клавдюши и увел Живулькина к тутовому дереву, что росло посреди двора.

Живулькин был смешон. Водка, выпитая им в одиночку у безлюдных развалин, пахнувших овцой, над темным простором Мургаба, развеселила его, но он старался бережно хранить в себе чувство одиночества и обиду на жизнь. Лицо его горело здоровым, мальчишеским румянцем, мясистый нос блестел от пота. Он был весь потный и слегка колыхался, а голубые глазки смотрели строго, наивно и печально.

Вместе с выпитой водкой к Живулькину вернулось старое, солдатское, давно забытое - если не памятью, то сердцем: ему хотелось движений, открытых слов, признаний, песен, восторга, свободной жизни, веры в себя, в то, что впереди у него - много разнообразного счастья и случайных встреч, которые останутся радостью на всю жизнь. Но он выпил с горя, горе было новое, непривычное, и Живулькину было страшно разорвать его старой солдатской песней. Он ходил, покачиваясь, вокруг дерева, носил свое горе по лунному двору осторожно на некрепких ногах.

Кулагин сидел у ворот на скамеечке и любовался перед сном тахта-базарской луной.

Когда луна поднялась высоко и от дувала на половину двора легла спокойная тень, Живулькину стало так одиноко, что он тихо замычал, распахнул халат и прижал руку к сердцу. Потом разыскал Кулагина и, стоя подле него, - воспаленный, раскрывшийся, залитый лунным светом, - рассказал ему все.

- Я тоже любил свою горничную, Андрей Петрович, - сказал Живулькин и выпрямился, - и ее тоже звали Клавдюша, служила она у капитана Боголюбского, и шейка у нее была белая, как у лебедушки, и голос ласковый, звонкий, и обе ноженьки можно было согреть в одной ладони, а губы быстрые и теплые. Куда оно делось, счастье мое, Андрей Петрович? Погибло солдатское мое счастье. Вот шофер с Клавдюшей своей счастлив: он работает на просторе, она работает, - какая может быть у них ссора, сплошное счастье из ночи в ночь, изо дня в день. А где мое счастье, Андрей Петрович?

Живулькин посмотрел прямо в глаза Кулагину.

- Прошлого-то не изменить, - прошептал он, ударил себя кулаком по мягкой груди, покачнулся и сел на скамеечку.

- Посидите со мной, Василий Иванович, - сказал Кулагин, - вечер хороший, тишина-то какая.