# Письма матери

Петр Николаевич Краснов

## Петр Краснов


## Письма матери


## I


Николай Иванович Боков рылся в шкатулке с письмами и бумагами. Там у него были спрятаны два запасные сторублевые билета, и они теперь, в сочельник, понадобились ему. Утром от Вари Фишер он получил записочку: устраивался пикник на Иматру, елка в лесу, поездка в Гельсингфорс, словом, что-то очень веселое, и Варя просила Николая Ивановича быть ее кавалером. И, конечно, он будет. Эта поездка влетит рублей в триста, но у него еще кое-что осталось, а там... после... после можно будет занять.

По крайней мере это будет настоящий праздник, уедешь от этой серой толпы на Невском, от этих газет, переполненных глупыми рождественскими рассказами с мертвецами и привидениями, -- по крайней мере забудешься на время. И ему рисовалось уютное купе, Варя в соболиной накидке с большими глазами и черными выпуклыми бровями, нежный пушок на щеках и аромат духов и женщины, которым сейчас же пропитается и купе, и номер гостиницы на Иматре.

Он нашел деньги, отодвинул шкатулку и приготовился писать ответ Варе. В это время взор его упал на другое письмо, с загородной маркой, полученное вместе с Вариным, но еще не распечатанное. Он взял его и распечатал. Письмо было от старухи-матери из далекого степного хутора. Мать, извиняясь, просила сына прислать ей двести рублей. Ей предстоят банковые платежи, урожай был плох, школа обеднела, их долг, как единственных помещиков, помочь школе; надо заплатить и ветеринару, а денег нет. Она вернет Николаше, она знает, что ему там, в столице, нельзя без денег; она вышлет сейчас же, как продаст шерсть, оставшуюся с осени, и получит арендные; но ей только бы теперь перебиться. "Особенно школа, -- писала старуха, -- меня беспокоит. Ты знаешь как я скучаю зимою в одиночестве, только школа меня и развлекает. Я живу тобою и ею. Но ты, мой милый, далеко, а школа меня хоть немного да развлекает. Если не можешь двухсот, пошли хоть полтораста -- я, право, постараюсь вернуть". Затем шли пожелания, благословения и поздравления. Их Николай Иванович уже не читал. Он швырнул письмо в сторону и прошелся по мягкому ковру холостого кабинета.

О! Эта деревня! Ей вечно подавай деньги... И ему представилась большая низкая комната с глинобитными стенами, стол, накрытый пестрой скатертью, самовар и перед самоваром морщинистая полная старуха. Ему вспомнились ее радостные глаза, подернутые слезами, ее улыбка, полная какого-то неземного счастья, когда она встречала его в дни редких приездов в деревню... Как там теперь должно быть скучно! Эта толстая учительница Ольга Михайловна торчит вечно в доме. А эти разговоры, сетования, возгласы радости и надоедливые ухаживания! Нет, Бог с ними, с этими старухами! Надо пользоваться жизнью, пока молод. А там наступит старость, и будет не до наслаждений. На что им двести рублей! На школу! Скажите, пожалуйста, какие меценатки выискались! А он из-за этого должен киснуть у себя в квартире и знать, что Варя уехала с другим. Нет, милая мамаша, я не могу вам послать этих денег... Да и поздно... Письмо залежалось в благословенной Туровке. Были мамаша и вы молоды, и вы так думали...

Николай Иваныч подошел к окну и посмотрел на улицу. Погода стояла чудесная. Небо сверкало мириадами звезд, снег искрился при электрическом свете. Санки неслись, всюду сновал радостный народ. В противоположном доме зажигались огни елки, дети веселым хороводом кружились. Погода, оживление улицы манили на воздух...

Написать отказ, холодный, вежливый, немного чувствительный, и идти к Варе. Сидеть у ней на мягком пуфе, смотреть в ее синие глаза и любить!..


## II


Николай Иванович спустил портьеру, сел за стол и быстрым движением отодвинул ящичек с письмами. Некоторые выпали от этого движения и остались на столе. Николай Иванович взял их: это были старые письма его матери к ее подруге, покойной Анне Тестовой. Наследники Тестовой передали их Николаю Ивановичу, он много месяцев собирался их переслать матери и все не собрался. Машинально он взял одно из них. Оно было писано двадцать лет тому назад, -- писано бойким молодым почерком. Писали о нем, о Николае...

"...Как ни соблазнительно мне твое предложение, милая Нюточка, я не могу им воспользоваться. Да, я люблю Петербург всем сердцем, я не живу без него и вне его, мне скучно в Туровке, итальянская опера мой кумир, но, Нюта, я -- мать! На кого я оставлю моего сына, кому поручу уход за ним! Я слишком люблю его, слишком дорожу его воспитанием -- вся моя жизнь в нем, и ради него я остаюсь"...

Николай бросил это письмо и взял другое.

"Ты упрекаешь меня, милая Нюта, что я бросила свет, что я не рисую, не пою, не танцую... Мне некогда... Весь день мой берет наш Коля. Моему мужу нельзя с ним заниматься, и я весь день вожусь с милым ребенком. Он не говорит еще, но все понимает. Ты смеешься, бездетная моя подруга, ты не веришь, но, уверяю тебя -- это так. У него свой язык маленького дикаря, ряд отдельных восклицаний, в которых только интонация меняется. Но я его понимаю. Когда он увидит, что чего-нибудь нет, он так мило разводит ручонками и удивленно говорит: а-а! А когда что-нибудь его поразит своей величиной, он даже басит. Нынешним летом у нас гостил дядя Петя с женой. И мы возили Николеньку смотреть, как он стреляет птиц на охоте. Звук выстрела крайне поразил Колю: он подымает ручку вверх и преуморительно говорит пу!. И теперь зимой -- дядя Петя умер, и о нем позабыть успели, а спросишь Колю: где дядя Петя? -- он подымет ручку, скажет пу?, а потом разведет ручками -- дескать, нет!.."

Николай Иванович бросил и это письмо и взял следующее.

"Я не писала тебе, Нюта, два месяца; но эти два месяца я провела в тоске, без сна. Коля был болен. О, зачем эти детские болезни, зачем нужно постоянно трепетать за жизнь своего кумира! Теперь он, слава Богу, поправился. Но что это было за время! Ты не узнала бы меня, дорогая Нюта. Я стала совсем старухой. Что делать! Зато, кажется я облегчала его страдания во время болезни. Сколько раз, ворочаясь в жару, он спрашивал: Мама, ты здесь? И я брала его ручку в свою, и он тихо засыпал. Я отстояла его и у тифа, и у скарлатины, я как часовой, берегла его от смерти, и он мне еще дороже, еще милее..."

Николай Иванович глубже уселся в кресло. Он не кидал уже письма, но бережно складывал их и подбирал одно к другому.

"Ты не понимаешь, Нюта как я могла так скоро потерять красоту. Да, я не берегла ее. Красота нужна самой себе, нужна мужчинам, которые ею играют, а ребенку нужен уход и ласка. Ты говорить: этот маленький эгоист. Мой маленький бог, отвечу я! А, как приятно сознавать, что ты для него все!.."

"Нет, Нюта, -- писалось в следующем письме, -- я не на песке строю здание. Тот фундамент любви и правды, который я вложила в него, крепок. Коля один у меня, и когда я останусь одна -- я буду его, и он не покинет меня -- я тоже эгоистка, я берегу свою старость!.."

Быстро сложив это письмо, Николай Иванович взялся за следующее. Вся жизнь его и его матери проносилась перед ним. Когда он худо себя вел, когда он нехорошо учился -- мать на него не жаловалась.

"Счастье ли в ученье, Нюта, -- не знаю. Ну, что делать. Наверно, к нему придрались, его оскорбили неправильными замечаниями. Мне жаль Колю. Пусть изберет военную карьеру. И так, он слишком занят. Все реже и реже пишет мне. Наука его замучила. Ты все та же, -- пишешь ты мне, Нюта. Да, все та же. Я живу им. И как я жалею, что не знаю латыни и не могу помогать ему. Вот когда поплачешь, что женщины плохо образованы. Я учу за него уроки, я готовлюсь, чтобы объяснять ему то, чего он не понимает. Зато по Закону Божьему, по русскому языку, по французскому и по истории у него -- пять. Я летом учу его на всю зиму!.."

"Боже, Нюта! Целый год от него не было ни одного письма! Жив ли он, здоров ли? Сходи, милая, узнай! У них в училище так тяжело. Он, может быть, болен... Я так исстрадалась!.."

Этот год Николай Иванович превесело проводил время, и ему было не до писем. Кровь ударила ему в голову, и на лбу проступили мелкие капли пота.

Вот и последние письма.

"Я получила два письма. Как все у них дорого! Нужно две тысячи на лошадь и тысячу на экипировку. Я думала, он выйдет в наш город, в драгунский полк, поближе ко мне. Он вышел в гвардию. Что делать! Помоги ему Бог! Но как это страшно дорого! Я заложила, скрепя сердце, Туровку..."


* * *


"Он приехал, Нюта, он приехал!.. Я не могу писать! Мне некогда. Я не знаю, была ли в жизни моей более счастливая минута, как та, когда я увидела его и приняла в свои объятия. Какой он большой, какой красивый!.. Я не могу писать... Волнуюсь, да и некогда. Бегу на кухню: он сказал, что любит грибы, надо посмотреть, чтобы Захар их не пережарил... Их отпустили на полтора месяца. Какое блаженство! Целых шесть недель мы будем вместе. Во мне столько силы. Я помолодела на десять лет, Нюта!.."

Следующее письмо уже было полно грусти.

"Нюта, ему скучно со мной, -- я это вижу. Мы разные люди, мы друг друга не понимаем. Что же делать: он молодой, а я -- старуха. На днях он едет к соседям, там много барышень, звал и меня, но разве я не понимаю, что буду там только помехой -- я решила остаться. Иногда мне становится тяжело -- мне не того хотелось... Ждала, мечтала... Видно, наша доля женская такая..."


## III


Больше писем не было. Вся жизнь его матери, за двадцать с лишним лет, перед ним. Эта жизнь была вся посвящена служению ему. Молодость, красота, любовь -- все было принесено в жертву маленькому божку -- Коле. А что получилось? Со стыдом почувствовал Николай Иванович, что он не понял и не оценил своей матери. Ряд капризов, неуспехов в учении, требование денег, иногда в самой грубой форме, было наградой за ее заботы. Сколько прошло великих дней сочельника, в которые она волновалась и хлопотала, придумывая, как лучше и роскошней обставить елку. Дрожащими руками зажигала она ее, смотрела полными слез глазами на своего сына. И не слыхала она от него ни слова благодарности. Точно так надо было!

Он вырос. Он повел самостоятельную жизнь и бросил ее одну в деревенской глуши, среди мелких будничных забот. Она ждала того дня, когда сильной мужской рукою снимет он с нее эти заботы, когда окружит ее мягкой сыновней лаской.

Двадцать лет жизни отдала она за эту мечту, так и оставшуюся мечтой. И она окружила себя чужими детьми, горячо принялась за школьное дело. Ей нужна поддержка. Неужели он не вернет ей ее денег?!.

Откинув портьеру, он приник горячим лбом к холодному стеклу окна. Яркие звезды мигали на темно-синем небе, светили тихо и радостно над шумными улицами. Эти звезды видны и из занесенной снегами, утонувшей в бесконечном просторе степей, усадьбы. Тихо мерцают они над высокими тополями, над таинственным переплетом покрытых инеем ветвей дубов, лип и акаций, отражаются на льду пруда. На белом снегу двора красными пятнами отсвечивают окна небольшого белого дома. Простая лампа стоит на столе, накрытом тяжелой скатертью, и кидает красный кружок на потолок. За столом, со старыми истрепавшимися картами, сидит полная женщина. Ее когда-то красивое лицо изрыто морщинами, добрые, серые глаза бесконечно грустны. Черная кружевная косынка покрывает поседевшие волосы. И сколько тоски и молитвы, сколько любви и печали в ее взоре. Тихо в комнате. Лампада перед иконой Николая Чудотворца в серебряных ризах мигает по временам. Пасьянс брошен. Женщина о чем-то напряженно думает. И вот сбежала одна слеза, за ней -- другая. Фуляровый платок взят из кармана, и торопливо утирает она эти слезы. О чем ей плакать? Ведь ему хорошо!..

Что это? Теплая слеза выкатилась из глаз молодого человека и упала на ледяное стекло. Снизу доносился шум толпы, звонки конок, грозные окрики кучеров. Там кипела жизнь. Оттуда сверкали бархатистые вероломные глаза Вари, виднелись ярко освещенная гостиная и полутемный балкон, озаренный электрическим фонарем. На мягкой мебели у символических ширм сидит теперь Варя. И против нее в куцем фраке поэт Лебединский торжественно читает свое новое произведение. Он отрицает в нем любовь, отрицает все святое на земле. Ему рукоплещут. Студент целует ручку Вари, за ним тянется чернобородый инженер, румяный артиллерист сел за рояль и прыснул оттуда кафешантанной венгеркой. И ни слова про него, ни вздоха, ни мысли о нем на этом белом лбу в этих лучистых бархатных глазах. ...

И звезды, не волнуясь, не бледнея, спокойно смотрят на шумный город, на уснувшие реки, на тихие деревни и на необъятный простор степей. Им все равно...

Николай Иванович быстро встал. Он собрал свои деньги, положил их в бумажник. Бережно перевязал он письма матери и спрятал их в шкатулку. Взялся было за перо, да бросил. Позвал человека, приказал достать чемоданы. "Скорее, скорее, -- думал он, -- еще поспею на курьерский". Маленький домик, высокие тополя, раскидистые дубы, а главное старушка в черной кружевной косынке вдруг стали ему так несказанно дороги в эту минуту...


С.-Петербург

1899 г.


----------------------------------------------------


Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.