# Тишина

Филипп Петрович Купчинский

(У Льва Николаевича Толстого)

## Ф. Купчинский


## Тишина. (У Льва Николаевича Толстого)


...Ясная Поляна!.. Вот она!..

Тишина, белая, снежная тишина охватила аллею запорошенных снегом елей, на пруд, на дом, белая-белая, снежная, чистая легла тишина.

И внутри дома была тишина...

-- Лев Николаевич встает, сейчас выйдет к вам... -- говорит мне его секретарь Н. Н. Гусев...

Это молодой человек, просто одетый, с большими ясными глазами. Мы садимся и говорим.

-- На днях Лев Николаевич чувствовал себя плохо и даже не вставал дня три; нынче он совсем поправился...

Мне говорит о Льве Николаевиче много, подробно добрый, мягкий голос, говорит любовно, внимательно, заботливо.

Чувствую, что от этого человека тянутся к тому старцу нити светлой и прекрасной любви.

За дверью послышался голос, бодрый и громкий:

-- Где?.. Здесь?.. Я иду...

Туда вышел Гусев, а ко мне вошел спокойной, уверенной походкой старик, одетый в блузу ниже колен. Большая разросшаяся борода, энергичное, просветленное, думающее лицо. Глаза, немного красные, под густыми нависшими седыми бровями, все в морщинках светлое, ясное лицо озарено улыбкой приветствия, дышит вниманием вопроса.

Говорили о войне.

Говорили про то, что писалось о войне.

Говорили про то, что знает и что думает народ о войне, и про то, что надо, чтобы знал и думал народ о войне...

И потом стали говорить о смертных казнях...

О том, что во Франции парламент благословил правительственные убийства.

О том, что в Париже собираются толпы людей, чтобы не пропустить жестокого, редкого по отвратительности своей зрелища убивания людей гильотиной.

Другим, сразу совсем другим стало спокойное, просветленное лицо: глубокая, заветная дума скорбной тенью легла на ясное лицо...

-- Ужасно то, что они делают, не знают сами, как ужасно! Не понимают того, что народ знает этот ужас, знает, что этого не надо; ведь если он идет смотреть, и шумит, и неистовствует, -- он не потому так делает, так ведет себя, что согласен, а только потому, что там он -- толпа, неразумная, слепая толпа... Не ведает она, что творит...

Говорил человек старый, так много дум и боли накопивший к этой страшной правде, и тихо, и пламенно, и значительно, и сильно звучал голос, весь напоенный, весь дышащий протестующим, могучим, как скрытый огонь, негодованием.

И потом кончил так говорить:

-- Я не могу об этом... это слишком...

И встал, такой сосредоточенный, с наклоненной низко головой, от которой борода стлалась светлой волной по широкой груди...

-- Я не могу об этом!.. Я пойду погулять... вы побудьте... я пойду...

-- Вы напишите, Лев Николаевич, сейчас здесь эти несколько мыслей, чтобы запечатлеть этот разговор... Снимем фотографию, и я постараюсь, где сумею, поместить на видном месте в газетах еще новое слово об этом... Напишите...

Остановился, посмотрел глубоко в глаза, задумался, вздохнул...

-- Не могу сейчас написать... Как напишу сразу?.. Не люблю я сразу писать, не умею так что-нибудь писать... Неожиданно. Уж не сетуйте на меня -- не напишу сейчас... пойду... А вы пойдите в столовую... кофе выпейте...

-- Напишите, Лев Николаевич!..

-- Вы знаете... не могу же я глупость какую-нибудь написать... все-таки noblesse oblige!.. {положение обязывает! (фр.).} Подумать надо раньше, -- что написать... Не знаю...

И вышел тихий, задумчивый, весь наполненный великой внутренней скорбью.

Мы пили кофе в столовой, когда Лев Николаевич вернулся с прогулки и быстро прошел в свой кабинет...

-- Не напишет он, -- говорит мне Гусев, -- хотя я пойду к нему еще, напомню; он говорил мне сейчас, что вы просите. Действительно, ведь это нужно заняться, тогда можно... Вы возьмите из его статьи "Не могу молчать".

И он принес мне эту известную ныне всему миру статью, чтобы я выбрал несколько строк из нее для фотографического воспроизведения с его факсимиле.

Я стал перечитывать и выбирать...

Быстро вернулся Гусев. Глаза блещут, улыбается:

-- Пишет. Пришел с прогулки, сел и пишет; это для вас; сейчас принесет!..

И смеется.

В столовой, большой, светлой, тихо. Старые-старые зеркала, старые портреты, старая рояль, старые стулья, в углу круглый стол с книгами. Еще несколько столов с книгами по углам, на книгах все надписи... Одна книга остановила мое внимание. Обложка цветная. Нарисованы русские витязи в латах; в русских витязей стреляют руки незримых людей из "браунингов", а русские витязи руки на груди скрестили и молятся.

Эта книга прислана, видимо, Пуришкевичем. Его произведение (*1*). Перечень людей, убитых революционерами и принадлежавших к знаменитому союзу архангела Михаила. На книге собственная пуришкевичевская надпись: "Вот когда бы вам надо было сказать: "не могу молчать!.."

-- Sapienti -- sat!.. {Понимающему -- достаточно (лат.).}

Принесли почту. Масса газет и писем. Стали разбирать.

В столовую быстро вошел взволнованный Лев Николаевич с листиком бумажки в руках.

-- Вот... написал... Не напечатаете -- все равно... А иначе не могу... Как хотите, не могу иначе говорить... Вот, прочтите вслух...

Я с трудом стал разбирать и передал Гусеву. Он громко читал, а я смотрел на старое-старое лицо, все оживленное, в глаза, полные огня, на всю, теперь не спокойную, не тихую фигуру очень взволнованного Льва Николаевича.

Читая, он поправлял.

-- Не напечатаете ведь?..

-- Обещаю вам, что будет напечатано, Лев Николаевич, как есть, весь этот листок будет сфотографирован.

Бросая быстрый, глубокий взгляд, повернулся, весь полный какой-то скрытой думы, и вышел из столовой...

А мы тут же попросили Татьяну Львовну, дочь Льва Николаевича, переписать на машине, чтобы не ошибиться после, разбирая почерк.

Через каких-нибудь два часа были в Туле...

А там следующий разговор.

Встретил нескольких жандармских офицеров.

Спрашиваю одного:

-- Скажите, если хотите, так просто... интересно мне: арестовали бы вы Толстого, если бы вам приказали?..

-- Почему спрашиваете?.. -- встревожился он, удивленный обращением к нему незнакомого человека. -- Почему?..

-- Да просто увидел вот вас тут и спрашиваю; мне интересно... Ответьте, если хотите...

-- Мы, знаете, не смеем не слушаться... Все равно, каждого арестуем, если прикажут...

Добавлять не приходится.


## Комментарии


Ф. Купчинский. Тишина (У Льва Николаевича Толстого). -- Жизнь, 1909, 9 февраля, No 7.

Филипп Петрович Купчинский (1844-?), поэт и публицист, живший преимущественно за границей. 6 февраля 1909 г. Д. П. Маковицкий записал: "Утром был сотрудник "Новой Руси" Купчинский, ее бывший военный корреспондент из Маньчжурии. Приехал для того, чтобы получить от Л. Н. несколько строк против смертной казни. Л. Н. написал страницу и отдал ему. Купчинский сказал, что будут печатать как факсимиле, по несколько слов в каждом номере, а если из-за этого на пятом номере "Новую Русь" закроют, не будут жалеть" (Яснополянские записки, кн. 3, с. 322).

Автограф Толстого был воспроизведен факсимильно на одной странице со статьей Ф. Купчинского в газете "Жизнь". Редактор газеты Николай Петрович Лопатин за эту публикацию был заключен в тюрьму на три месяца.

1* Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870-1920), монархист и черносотенец, депутат II-IV Государственной думы. Составил книгу некрологов убитых революционерами лиц (Александра II, Мезенцева и др.), которую в 1908 г. читал Толстой (см.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 3, с. 282).