# Прощальная середа

Михаил Алексеевич Кузмин

## Михаил Кузмин


## Прощальная середа


## I.


Даже в тихом лязге ножниц за соседним столом и мелком стрекотанье машинки Николай Петрович слышал какие-то намеки на перестрелку. Вдруг он необыкновенно заинтересовался мастером, который был взят в солдаты, расспрашивал о нём, узнал, что тот ранен и лежит в Самаре. Варенков взглянул в зеркало; показалось, что лицо после короткой стрижки сделалось моложе и значительнее, гораздо значительнее. Всё виделось необыкновенным и имеющим прямое отношение к войне.

-- А вы не подлежите призыву? -- спросил он у парикмахера.

-- Нет, я -- второго разряда.

Дойдут и до вас.

-- Всё может быть.

-- Да уж поверьте!

Николай Петрович так уверял в этом, что даже забыл дать на чай, пришлось вернуться.

Вспоминая свое лицо в зеркале, Варенков думал о рассказах, где говорилось, что вот самые обыкновенные люди, когда приходит нужный час, делались героями, проявляли и мужество, и присутствие духа, и сообразительный характер.

-- Как это верно! -- как это верно! -- шептал он, смотря в окно военного магазина.

У каждого объявления о мобилизации он останавливался, будто там была напечатана его фамилия.

-- Читаешь? -- раздалось за ним, -- вот так история! Это тебе не с первым апреля!

Варенков обернулся к высокому господину с клочковатой бородой, который протягивал ему руку. Он едва узнал Гришу Зойкина, хотя виделся с ним довольно часто. Переменив настроение и прическу, Николай Петрович как-то не так скоро стал соображать, что другие люди могут остаться и неизменными.

-- Что и тебя тянут? -- продолжал Зойкин.

-- А ты тоже? -- радостно воскликнул приятель -- вот хорошо!

-- Удивительно хорошо! -- Я только что женился, устроился и изволь отправляться Бог знает куда!

-- Разве можно так говорить!

И Николай Петрович принялся горячо доказывать высокое значение предстоящей их службы. Может быть, он говорил это не столько для Зойкина, сколько для самого себя, потому что давно ли и с ним случилась такая перемена?

Сначала овладело недоумение и некоторая досада: тормошиться, устраивать денежные дела, квартиру, оставлять жену и ребенка, насиженное место! Он только что вернулся из Киева, уговорился с приятелем на лето приехать к тому в имение... Трудно менять раз принятые планы.

Жена как-то еще более печально приняла известие о мобилизации, совершенно не будучи в состоянии колебать непреложность домашних намерений. Может быть, это первое бессознательное движение жены и направило мысли Николая Петровича в противоположную сторону. Он не только подчинился неизбежности, но нашел в своей душе, в своем характере черты, которые позволяли ему искренне высказывать те мысли, которые он только что развивал Грише Зойкину. Кроме того, он считал свое положение значительным и ему было себя очень жаль. Вот, думалось ему, я последний раз вижу и Невский, и Неву; и даже Гороховой, может быть, не увижу! Всё запечатлевалось в его глазах ярко и бесповоротно мило. Но, кроме сожаления, это ощущение будило еще другое чувство, похожее на несколько горькую гордость и сознание самоотверженного достоинства. Не хотелось вспоминать, что такая же участь постигла многие тысячи других людей и вместе с тем как-то требовалось, чтобы всех мобилизация волновала и меняла какие-то оценки, отношения.


## II.


Жена, едва увидела его обстриженным под гребенку наголо, вскрикнула и заплакала.

-- Что же ты так торопишься, Коля? -- поспел бы еще обстричься.

-- А что, разве нехорошо, не идет?

-- Уж не знаю, идет, или нет, -- просто жалко! Николай Петрович считал, что он уже перешел период жалости и потому почувствовал себя сильнее Вареньки, полюбил ее как-то больше прежнего. Ему не приходило в голову раньше, любит ли он Варвару Павловну или нет после десяти лет совместной жизни, хороша она или дурна, -- так жена и жена, как у всех, какая-то часть обыденной жизни, которой почти не замечаешь.

Теперь же он взглянул на Варвару Павловну новыми жалостливыми глазами и увидел ее дорогой себе, милой и мало изменившейся с тех пор, как он был влюблен в нее. Немного побледнела, но это, пожалуй, еще лучше. Он не замечал недостатков за обедом, на что прежде обязательно рассердился бы. Бог знает, когда еще будет так обедать в тесной темненькой столовой с простоватой горничной и восьмилетней Катенькой! Жена, словно заметила настроение мужа, была внимательнее и нежнее.


## III.


После обеда, отослав девочку с прислугой в гости, подошла к Николаю Петровичу, обняла его тихонько и сказала:

-- Коля, мой милый!

Он поцеловал ее, взял за руку, и так, не разъединяясь, они пошли в кабинет. Варвара Павловна говорила о том, как она передаст квартиру, где проведет лето, -- о вещах самых житейских, нов каждом звуке слышна была любовь к отъезжающему. Начали вспоминать прежние свои квартиры, расположение комнат, мебели и маленькие домашние дела, которые их так крепко связывали, незаметно и нерасторжимо. Там родилась Катенька, там Николай Петрович получил повышение, там у Варвары Павловны был тиф, -- насилу выжила.

-- Милая моя, ведь вот живешь и забываешь, что рядом существует такая прелесть! Мы от покоя делаемся неблагодарными.

-- Я как тебя ревновала сначала, Коля!

-- Да к кому же? Разве я давал повод?

-- Так просто, ни к кому особенно.

-- Глупая!

-- Вот и глупая! Ты, ведь, у меня хорошенький, все смотрят...

-- Нашла красавца!

-- Конечно. И не смей мне ничего говорить.

Она провела рукою по стриженному затылку мужа. Тот налету поцеловал Варину руку и крепче ее обнял.

В комнату вошла без стука кухарка.

-- Что тебе, Маша?

-- Паспорт принесла.

-- Какой паспорт?

-- Ваш. Дворник прописывал.

-- Хорошо. Положи тут.

Говорили вполголоса, не двигаясь, будто боясь, что-то спугнуть, что не вернется. Подождав, когда уйдет Марья, Варвара Павловна снова начала:

-- А помнишь, как мы в Ревеле жили? Еще

Катеньки не было... Хорошо было! Сколько там роз в садах! Есть даже черные...

-- А как мы ходили в монастырь св. Бригитты!..

-- Да, да. Я даже всё помню, что ты тогда говорил. Мы жили на Институтской, недалеко от Салона...

-- Это было в 1906, по моему.

-- Нет, в 1906 мы жили в городе, никуда не ездили. В 1907 скорее... Да вот я сейчас посмотрю в прописке.

-- Не стоит!

-- Это недолго...

Варвара Павловна, не вставая с дивана, протянула руку за паспортом.

-- Твой паспорт, милый паспорт, родной! Тут и я вписана. Ну, вот видишь: в 1907 году!

Она любовно перебирала листки, замусоленные пальцами дворников и паспортистов. Николай же Петрович нежно и тихо целовал ее в наклоненную шею. Вдруг Варенкова вскрикнула:

-- Коля, а ведь ты родился в 78-м, а не в 79-м!

-- Ну так что же?

-- Ты на год старше, чем мы считали.

-- И что же тебя это так радует?

-- Не в том дело! А призыв!.. Ты ведь призыва 1899, а не 1900-го, -- так что не подлежишь приказу о мобилизации.

-- Что так?

-- Ну, конечно, вот и здесь опять сказано... Вот здорово-то!..

-- Чему же ты радуешься?

-- Да как же! И ты рад, -- если ты будешь отрицать, это будет просто лицемерием.

-- Вот уж я и в лицемеры попал!

-- А что же? Когда захочешь, ты можешь быть страшным плутом! Хоть в том же Ревеле... помнишь баронессу?

-- Ничего я не помню. Это ты не можешь забыть букетов, которые тебе там подносили, -- чистые воспоминания сохраняешь!

-- Во всяком случае, чище твоих! Я ничего не таю, и что делаю, всегда у всех на виду делаю, не скрываюсь!

-- Иногда не мешало бы!

-- Ты, Бог знает что выдумываешь про свою жену!

-- Ну да, ты -- моя жена, я уж десять лет это знаю!..

Николай Петрович не поверил бы, что это он минуту тому назад чувствовал такую нежность к этой вздорной и, как ему вдруг показалось, вульгарной женщине. Забыв о паспортной отметке, он начал.

-- В такие дни, когда я уезжаю, ты не можешь удержаться от сцен!

-- А кто их начинает?

-- Во всяком случае, не я!..

-- И не я тоже! И потом, куда ты уезжаешь? Очень там нужно таких грубиянов! Сиди уж! Обстригся тоже, как чучело!..

Катенька пищала в передней, возвратясь из гостей. Сам не в себе, Варенков кричал:

-- Народят ребят еще, которые пищат и капризничают...

-- Что же, вы скажете, что вы тут не при чём!?

Николай Петрович лег в ужасном расстройстве, не мог заснуть, стриженой голове было холодно и горький осадок после разговора почти ощутимо чувствовался во рту. Даже выходил в гостиную и неловко крестился на крошечную иконку, повешенную недалеко от "Острова мертвых".

На следующее утро он встал желтый, но успокоенный. Когда он поцеловал у жены руку, Варвара Павловна тихо спросила: "прочванился"? но в этом вопросе слышалось какое-то извинение. Николай Петрович еще раз приложился к жениной руке и сказал:

-- Я вот что решил, Варенька. Я так настроился, что уж не могу оставаться. Я попрошусь добровольцем. Так будет лучше.


---------------------------------------------------------------


Источник текста: Кузмин, М. А. Собрание сочинений. -- П.: Издание М. И. Семёнова, 1916. -- Т. VIII: Антракт в овраге. -- С. 183--189.

Оригинал здесь: Викитека.