# Эдуард Багрицкий

Михаил Алексеевич Кузмин

## М. Кузьмин


## Эдуард Багрицкий*


* Автору этой статьи Михаилу Алексеевичу Кузмину -- поэту и беллетристу -- сейчас 59 лет. В печати он выступил в 1905 г. Творчество свое, имеющее явные точки соприкосновения с главенствующей тогда дворянско-буржуазной школой символистов (изощренность, стилизаторство, "рафинированность" формы), он символизму противопоставлял. Отталкиваясь от упадочности, болезненности, мистичности символизма, он противопоставлял ему платформу так называемого кларизма (ясность, радостность), изложенную им в журнале "Аполлон". Он провозглашает искусство как "веселое ремесло", требует занимательности, фабульности вместо психологизма. В прозе и стихах он воспевает беспечность, радостность, бездумное наслажденчество. Насыщает свои произведения авантюрными похождениями лукавых любовников.

М. А. Кузмин являлся одним из наиболее мастерских стилизаторов того времени.

1 Подчеркнуто всюду мною. М. К.

А век поджидает на мостовой,

Сосредоточен, как часовой.

Иди -- и не бойся с ним рядом встать.

Твое одиночество веку подстать.

Оглянешься -- а вокруг враги;

Руки протянешь -- и нет друзей;

Но если он скажет: "Солги", -- солги.

Но если он скажет: "Убей",-- убей.

("Победители", "ТВС", стр. 33).

Отзовитесь, где вы,

Веселые люди моих стихов?

Прошедшие с боем леса и воды,

Всем ливням подставившие лицо,

Чекисты, механики, рыбоводы,

Взойдите на струганое крыльцо.

. . . . . . . . . . . . . . .

А мы постарели.-- И пылью мира

Покрылись походные сапоги.

Но все ж, по-охотничьи, каждый зорок.

Ясна поседевшая голова,

И песня просторна.

И ветер дорог.

И дружба вступает в свои права.

("Последняя ночь", "Человек предместья", стр. 27 и 28).

Механики, чекисты, рыбоводы,

Я ваш товарищ, мы одной породы,--

Побоями нас няньчила страна!

("Победители", "Вмешательство поэта", стр. 29).

Эти неотступные слова, до того неотступные, что строчка одного стихотворения буквально повторяется в другом, кажутся нашептанными в бессонные ночи, в минуты самоуглубления. Считать ли эти мысли за слабость и "искушение", видеть ли в них необычайное, пронзительное озарение сознания-- дело миропонимания каждого человека; промелькнет ли это чувство на одну коротенькую секундочку или загвоздится на всю жизнь -- дело темперамента. Но отрицать тождество чувства, выраженного Багрицким, с ощущением, свойственным человеку, пережившему эти годы, было бы явною недобросовестностью.

Формулировка может быть разная, но суть та же самая. Может быть более ясная и рациональная, может быть более смутная и подспудная. Убедительность и неопровержимая искренность в стихах Багрицкого кроме их чисто поэтических достоинств (умение находить простые и значительные слова, доходчивые определения, волнующие и прямые ритмы) обусловлены тем, что убеждение и мышление у него переходят в эмоции и только тогда формируются произведением искусства. Казалось бы, самый естественный и законный, самый "натурный" ход поэзии,-- и между тем он очень редко у кого встречается.

У Багрицкого нет стихотворений, написанных ради стихов или ради актуальности темы, -- за каждый свой стих, за каждое слово он отвечает, и отвечает не дискуссией, а жизнью. Оттуда их убедительность, оттуда этот верный и живой запах времени. В данном случае запах революционного времени. И это относится (что всего важнее) не только к периоду гражданской войны.

Кого не привлекал романтизм и революционный под'ем гражданской войны? Написаны сотни стихотворений, поэм об этом времени, есть и хорошие, и средние, и превосходные, и халтурные, и беспомощные, и холодно-виртуозные. Но в их список никак не включишь военных стихов Багрицкого, -- до того они, оставаясь на высоких позициях поэзии, принадлежат в то же время к области теплой человеческой жизни.

Природу он также горячо воспринимает не в плане пейзажном, а как теплую, утробную лабораторию творческих сил. Отсюда его влечение к какой-то биологии, доведенной до пределов, превышающих, думается, масштабы этой науки. И опять в этой искренней вере в роль науки в устройстве мира уловлена одна из важнейших нот настоящего периода действительности. На этом поприще он еще более не знает соперников не только качественно, но просто явочно. Показательно в данном отношении стихотворение "Весна, ветеринар и я" ("Победители"). Но в этой космической и научно-строительной поэме, где действительно как бы "с громадными звездами наедине семенем истекает земля",--вдруг советы этического свойства:

"Надрывайся!

Работай!

Ругайся с женой!

Напивайся!

Но только не измени..."

("Победители", стр. 13).

И тут -- что ни слово, то сомнение. И весь кусок кажется фальшивым именно с точки зрения нравственности. Я говорю не об общепринятой морали, а о каких-то этических взаимоотношениях, свойственных данному поэту, данному произведению. И слабое место в смысле морали несет ослабление поэтическое.

Багрицкий в первой же книге своей "Юго-запад" завоевал себе право на "стеклянный дом поэта". С тех пор уже каждое движение поэтической мысли, каждое лирическое переживание, автобиографические признания -- являются достоянием всей читающей публики. Лестное и стеснительное преимущество! Но молчаливое дарование этого права есть большое завоевание, редко достигаемое первой же книгой. Причин к такой удаче у Багрицкого было более чем достаточно. Уже упомянутая выше убедительность, широкое дыхание, откровенные и теплые краски и, конечно, эпически песенный романтизм "Думы про Опанаса" сразу пробили брешь и в читательском слухе и в стене, которая всегда до известной поры, до известной стадии признания, отделяет поэта от современников. "Дума про Опанаса", конечно, главный козырь в книге Багрицкого, центральная вещь, затмившая собою -- не совсем справедливо -- "Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым" и "Папиросный коробок", находящиеся в той же книге. К природной теплоте Багрицкого присоединилась тут еще теплота и разымчивость степных вечеров и ночей.

Покуда для большинства читателей имя Багрицкого связано с "Думой про Опанаса". Готовящаяся опера на ту же тему, вероятно, еще более укрепит эту идиосинкразию. Отрывки из либретто, помещенные в печати, показывают, что в своем подходе к поэме, как к оперному материалу, Багрицкий еще более подчеркнул народный характер будущего спектакля. Нужно сказать, что автор не скупится и в либретто не жалеет помещать такие жемчужины песенного жанра, как песни караульных.

Да, пока что "Дума про Опанаса" плотно пристала к имени Багрицкого. В этой популярности есть; безусловная заманчивость, но есть и очевидное неудобство. "Дума" на долгое время отодвигает внимание читателя от последующих произведений Багрицкого, не только заслуживающих полнейшего внимания, но во многих отношениях и стоящих выше знаменитой "Думы". Построение подобных рассуждений читателя очень простое. Да, Багрицкий пробив брешь, завоевал себе право на стеклянный дом, может писать о чем угодно. Как же он воспользовался этим правом? Он отдыхает. Выпустил две маленькие книжки (как сборники стихов -- слушком случайные и мелкие, как самоценные книги -- недостаточно значительные), не покрывшие первой, вообще пользуется полным Кредитом, но не старается его оправдать. И вот, так-то рассуждая, ослепленный, хотя бы и благорасположенный к автору, читатель впадает в большую ошибку и, как говорится, "садится в лужу".

И "Победители", и "Последняя ночь", конечно, огромные шаги вперед в творчестве Багрицкого по сравнению с "Юго-западом" и несмотря на небольшие свои размеры книги -- полноценные и еще не исследованного значения. Багрицкий вообще склонен из каждого стихотворения делать лирико-эпическую поэму, вернее, он поэзию не мыслит иначе как лиро-эпическое вскрытие некоего философски психологического комплекса. С течением времени он все более и более настаивает на этом отношении к поэзии, и "Победители" и "Последняя ночь" целиком наполнены образцами таких многопланных и многомерных поэм. Он освобождается от налета некоторой "богемности" и "декадентского бродяжничества", который еще находился в первой его книге, стих его делается строже и полновеснее, изысканнее и острее. Таких вещей, как "Происхождение", "ТВС", "Последняя ночь", "Смерть пионерки", конечно, нет, да и не могло быть в "Юго-западе". Каждое такое стихотворение весит тяжелее многих толстых книг. И теперь как-то странно встречать в той же книге перевод) "Веселых нищих". Баллада превосходная и переведена прекрасно, но ей не место рядом с задушевнейшими, глубокими и поражающими своей неожиданностью и свежестью вскрытиями самого Багрицкого. И эти небольшие поэмы мне кажутся более широкими, более углубленными, чем даже разливная "Дума про Опанаса".

Но мне хочется сделать несколько формальных придирок.

Во-первых, при горячем стихе Багрицкого, не всегда приятно встречать уподобления отвлеченные, не носящие конкретного образа, а понятные только умозрительно, как, например:

"И пылью мира

Покрылись походные сапоги".

("Человек предместья").

"Кровь -- постылая обуза

Мужицкому сыну".

("Дума про Опанаса").

"Встречая цветенье дня..."

("Последняя ночь").

Это все отвлеченно и было бы уместно при другой поэтике, скажем -- у Лермонтова ("светлая слеза -- жемчужина страданья"), но при кровяном жаре Багрицкого они расхолаживают. Должен признаться, что приведенные примеры я с трудом отыскал среди всех трех книг Багрицкого. Это -- первое.

Затем. В книге "Победители", в "Cyprinus Carpio", мы читаем: "романс карпу", "ода", "стансы", "эпос". Хорошо еще, что нет "сонета" в двадцать пять строк. И романс, и ода, и стансы имеют некоторые формальные требования, даже приблизительно не выполненные автором. Названье же "эпос" и совсем непонятно. Словно термины "ода", стансы" и т. п. самыми звуками гипнотизировали поэта, независимо от их содержания, как на купчих Островского наводили панику слова "металл" и жупел".

Затем совсем уже типографское замечание, относящееся не только к Багрицкому, но ко многим московским поэтам, которые печатают правильные стихи совершенно произвольной разбивкой. Так что на вид получается какой-то свободный стих,. которого на самом деле нет. Говорят, что это делается в виде декламационных указаний исполнителю, Но, во-первых, это насилие над читателем, не обусловленное метрической структурой, а, во-вторых, исполнители такой народ, что их не прошибешь никакими типографскими указаниями.

Это, конечно, последние пустяки, но хотелось бы, чтобы даже внешне никакое старомодное и провинциальное любительство не примешивалось к облику серьезного, живого поэта -- Эдуарда Багрицкого.


*


ОТ РЕДАКЦИИ: Статья М. Кузмина о Багрицком печатается нами как документ перестройки М. Кузмина.

Считаем необходимым отметить, что в номере "Литгазеты" от 11 декабря 1932 года была напечатана статья т. Трощенко о Багрицком, в основном выражающая точку зрения редакции.


"Литературная газета", No 23, 1933