# Йота

Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева

Мать Мария (Скобцова; Кузьмина-Караваева, Е.Ю.) Встречи с Блоком: Воспоминания. Проза. Письма и записные книжки

М.: "Русский путь": "Книжница"; Париж : YMCA-Press, 2012.


## ЙОТА


Нет, не на белом свете живу, а в дыре кромешной!

Избеглица, штабс-капитан, рабочий на все руки, человек, одинаково успешно коверкающий несколько балканских языков, -- о чем мне думать, кроме того, что Дунай разлился и затопил кирпичный завод, где я работал, глину месил. И вот сиди уже второй месяц без заработка.

А тут еще эта грязь невылазная, небо серое, одиночество в сырой и нетопленой комнате, лампа чадит, а штукатурка со стен облупилась вся. Только и остается, что лечь под шубу и заниматься воспоминаниями.

Каждому русскому человеку много есть, чего вспомнить. Даже, пожалуй, и слишком много. Только не дай Бог итоги подводить, ум за разум зайдет. Кроме самого черного отчаяния ничего не получится.

А я вот сдуру именно этим и начал заниматься. Смотрю в окно, как ветер срывает солому со стогов, что стоят против дома, слежу, как жирные гуси стаями вперевалку бредут к разливу Дуная, и думаю приблизительно так: "если бы да кабы", и опять "если бы да кабы".

Что было бы, если бы не то, что было? Дальше ясно, -- становишься полоумным.

Но есть и другой способ думать. Обо всем себя спрашивать: отчего? Тут уже и итоги сами приходят в голову, и все делается более или менее ясным. Но не веселее все от этого.

И думается мне, что на всем пространстве Сербии, в грязи ли белградских улиц, на высотах ли снежных перевалов, -- везде, -- такие же, как я, избеглицы руссы одинаково мозгуют: отчего?

Как увижу где английскую старую шинель, так и мелькнет мысль: до чего, брат, уже успел додуматься? Понял ли, наконец, что к чему.

У меня же эти два месяца оказались неожиданно плодотворными. Именно потому, что совсем я от теории всякой отошел сначала, а просто вспоминал людей отдельных, разговоры, университетские лекции, бои в Галиции, первые дни революции, отдельные дни Гражданской войны, -- а потом, когда вспомнились и чувства свои прежние, все стало ясным, слово нашлось, которое объединило разрозненное, и душу до конца повергло в отчаяние.

Наша русская душа, -- испепеленная душа. Куда ни кинь нас, чем ни старайся поразить, -- мы будем все те же, до конца дошедшие, в самую глубину заглянувшие.

Право же, русский человек одинаково себя чувствует, что на берегах Босфора, в кипучих кварталах Галаты или между сонными, торжественными улицами Стамбула, что под Триумфальной аркой Парижа у могилы Неизвестного солдата, что среди снежной метели на горных перевалах Балкан, --- все это не то, не Россия, и все немножко призрачно, нарочно, не всерьез, -- чужое.

Ну, а в прошлом всякое было.

В молодости удивительно мне везло в сообщении с людьми: в Петербурге, студентом еще, стал бывать я в славящихся тогда по всей интеллигентской России кружках, квартирах литературных; слушал все слова из первоисточников, внимал, можно даже сказать, и бессознательно наблюдал, наблюдал верующих, говорящих. Это был период увлечения религиозно-философским обществом, идеями богоискательства.

Еще дома, в восьмом классе, я сам к этим мыслям и увлечениям подошел вплотную. А приехал в Петербург, -- с головой ушел в этот круг идей.

Но уж, видно, такова моя натура: ужасно люблю все точное и определенное: уж если православие, то поклоны бей и церковной службы не пропускай, а главное, -- смирись, смирись до конца; и не надо в этом деле слов лишних, -- нецеломудренны лишние слова.

И вспоминается мне стальная Нева и две зори белых ночей, полыхающие на небе. В эти ночи особенно легко думалось, особенно легко бродилось, шире как-то были открыты глаза, а дух воспринимал весь мир до самой его глубины, приобщался к миру.

Ну, а на людях я молчал все больше.

И вот столкнулось мое это молчание с таким торжеством слова, с таким праздником речи, с такой любовью к отточенной фразе, которое господствовало в то время в литературно-философских кружках Петербурга.

И странное получилось у меня впечатление: я молчу, таюсь; мучительно сам с собою, с духом своим ищу правды, -- а там, в центре, просто говорят, слов не боятся: "с Христом или с антихристом"; а другой доказывает, что таинства Диониса близки сокровенному смыслу Евангелия. А главное, каждый каждого тут же публично разлагает на составные части, в самой глубине человеческой души копается. Ошибется такой препаратор -- какое-нибудь движение души неправильно определит, -- препарируемый его поправит: "Я, мол, не так, а эдак чувствую, вы неверно определили; а чувствую так по таким-то и таким-то основаниям".

Подавай себя всего, одним словом, до самого дна, чтобы все разглядеть можно было, чтоб уж без недоумений. И потрогают, и перещупают все твое духовное содержание, разложат по полочкам, а то и жонглировать им начнут, перебрасываться с места на место, комбинировать всячески. Ну, точно ты среди <них> голый стоишь, -- именно нецеломудренно как-то.

Но я тогда молод был, авторитеты всяческие очень высоко ставил, -- поэтому решил так: что для меня, молокососа, тайна тайн и глубина глубин, то для них, посвященных, ничто: глубина их глубинная такова, что мне и во сне не снилось.

На этом и успокоился.

Меня же быстро разобрали, на полочки разложили, -- несложная птица, можно сказать, просто ничего особенного, -- из публики внимающей.

А потом опять мои смущения начались. Поднялись уж вопросы теоретические.

Увлекались все помаленьку общественностью. Ждали новой революции, которая должна была окончательно мессианский лик России выявить.

Надо сказать, что я тоже очень ждал революции и не представлял себе даже, что я при тогдашнем положении вещей после университета делать буду: уж очень мертвая, сонная жизнь была, просто ни к чему вся.

Но революция для меня была, как какой-то неизбежный и практический выход из того положения, в котором оказался русский народ. И ясно было, что участие в ней должны принять все независимо от того, что одни будут людьми религиозными, другие нерелигиозными. Как все ежедневно едят, дышат воздухом, имеют заработок и так далее. Вроде воинской повинности для целого поколения должна была быть революция в моих представлениях.

А в кружке религиозном неизбежность ее доказывалась текстами, чуть не третьей ипостасью Божества она объявлялась. Просто поругание митрополиту Филарету с его катехизисом, где на основании текстов делалось уж такое сильное ударение на том, что власть, ныне сущая, от Бога.

И тогда мне бросилось в глаза, что удивительно легко текстами подтвердить любое положение, обзаконить ими любое настроение. Вроде того, что закон, как дышло, -- куда повернешь, туда и вышло.

Тогда начался у меня отпад от этого всего, протестантизм известный. Просто на подозрение все решительно взял, вплоть до Церковных Соборов, все мне дышлом показалось.

Но настоящее слово я нашел гораздо позднее и по другому случаю. А нашел, и все же не сумел распространить на все и подо все фундамент подвести.

Слово это, -- йота.

Обстоятельства нахождения такого слова были очень поучительны.

После октябрьского переворота я скрывался долго: офицер, -- самая приятная дичь, -- скроешься поневоле.

К весне оказался в сфере действия чехословаков.

Пробирался из деревни в деревню, насмотрелся всяческих чудес, опытным путем изучал родной народ свой, и могу теперь сказать, что учебники все по этому предмету, -- литература наша, изучению этому не помогают, а только способствуют усвоению совершенно неверных и предвзятых точек зрения. Это вся литература, -- справа налево и обратно, -- без единого исключения.

Основная ошибка, -- это искание в народе каких-то особых черт, отделяющих его от интеллигенции, -- на самом деле ничего тут за скобки особенного, народного, не вынесешь, -- все то же. Только, пожалуй, типы ярче и цельнее.

А главное, -- уж очень высока стена, отделяющая даже не интеллигенцию, а город от земли настоящей. И стена эта высокая воздвигнута волею земли, гордой и презрительной ко всему, что так или иначе оторвалось от нее. Тут молчат не потому, что нечего сказать, а просто из высокомерия, -- не стоит, мол, говорить, все равно не всякий поймет. Тут отказываются от борьбы не потому, что где-то в глубине души таится зародыш толстовского непротивления злу, а просто из чувства, что нечего руки марать, и без склоки проживем сами с усами. Да, мимоходом замечу, что из Толстого-то, пожалуй, в его непротивленчестве, если до глубины копнуться, тоже презрительность ко злу была: меня, мол, зло не полонит, в глубине я очень хороший, ну так и пусть себе старается на здоровье, мне с ним бороться не пристало.

Но когда я потерял свой городской облик, свыкся со скитаниями своими, прокормил вшей на десятках железнодорожных станций, проработал в качестве простого рабочего за харчи во многих деревнях, намозолил себе руки, -- весь сплошной мозолью стал, -- перестали меня по деревням дичиться, и сам я научился настоящему русскому земляному языку.

А тогда и понимание пришло. И не только народ стал я понимать, а и интеллигенцию всю через это понимание легче определил и в определении этом утвердился.

Все дело в йоте: от этого и большевики в России пошли, от этого и белые армии рассыпались, от этого еще неведомое и страшное ждет нас впереди.

Был у меня хозяин, мужик зажиточный, с огромной серой бородой, с крепкими и жилистыми руками, со взглядом острым и умным, из старообрядцев, -- вся деревня была старообрядческая, -- Иван Семенович Пазухин.

Очень он меня попервам за мое курево ругал, и не просто ругал, а все текстами, текстами. И выходило, действительно, что именно по Писанию нельзя курить табаку.

Но несмотря на это, отношения у нас были самые хорошие, -- оба любили пофилософствовать о событиях, оба любили загадывать, что же дальше русскую землю ждет.

Я рассуждал на основании редких номеров "Правды", доходивших до деревни, а он к тем же печальным выводам приходил на основании все тех же текстов, которых он знал неисчислимое количество, а книгу Иова мог всю наизусть сказать. Но в его рассуждениях всегда преобладали мысли недоговоренные, намеки одни, эдакие указания перстом, -- вглядись, мол, и, коли Бог умом не обидел, пойми хорошенько и восчувствуй соответственно.

Когда чехи начали приближаться, он стал рассуждать явственнее и определеннее.

А в один раз, -- уж ясно было, что скоро к нам чехи придут, -- рассказал он мне совершенно доверительно, что большевицкая власть несомненно от дьявола, и является она преддверием царства антихристова. И в доказательство этого привел мне целый длинный ряд текстов, которые сомнения не оставляли.

Надо сказать, что и я по своим источникам пришел к выводам, довольно близким к выводам Ивана Семеновича. Он только головою скорбно качал, когда я рассказывал ему о судьбе Ярославского восстания, о том, как потом глумились большевики над своими жертвами.

И единомыслие было у нас полное.

А главное, -- обоим в глубине души мало верилось, что спасут Россию чехи или еще кто, -- путь ей другой обозначился, -- через великие испытания.

Тут началась горячая пора, -- сенокос. Дожди перепадали, -- надо было спешить. Работу мы начинали до зари, а домой возвращались после заката. Уставали, как собаки, -- не до рассуждений было.

Но удивительно, как совместная трудная работа объединяет людей. Больше, чем все наше единомыслие по большевицкому вопросу, объединил нас сенокос этот. Одновременно машешь целый день руками, идешь плечо к плечу; под одним небом, на той же зеленой шири обливаешься потом; дышишь даже в такт, и будто в одно какое-то существо четырехрукое сливаешься; -- жжжих -- падает трава, а солнце жжет спину невыносимо.

Так ли или нет чувствовал нашу близость Иван Семенович, только после сенокоса стал он много откровеннее, -- совсем, казалось мне, перестал таиться.

Я же в ту пору уже совсем отчаялся в том, что чехи до нас дойдут, и решил сам к ним пробираться: надоело скрываться, да и неуместным казалось сенокосом и философией заниматься, когда можно по-настоящему свое дело делать, -- за свой образ родины воевать и бороться. И хоть плохо я верил в спасительность этой борьбы, однако долгом своим почитал в нее свои силы влить, -- ведь каждый человек, может быть, на счету.

О своем решении идти сообщил своевременно Ивану Семеновичу.

Он меня с места начал отговаривать: не то работника не хотел в горячее время лишиться, не то и взаправду считал мою затею негодной.

Сначала отговаривал соображениями материального свойства; потом, видя, что это не действует, перешел к излюбленному доказательству текстами.

Я было попробовал его оспаривать его же текстами, что он против большевицкой власти выдвигал, но он только ухмыльнулся.

Это, дорогой, все, как повернуть: есть и против белых самые настоящие тексты, потому что ведь и они самозванцы, сиречь лжепророки, волки в овечьей шкуре. И блажен, кто не соблазнится.

Я даже рассердился.

-- Ну, так по-твоему, Иван Семенович, царь, значит, один только и не был самозванцем, а помазанником Божьим? Значит, за царем вся правда?

Он руками замахал:

-- Что ты? Что ты? А Саула забыл? Цари наши, -- истые Саулы; нет в них правды; слава Господу, что сгинули.

Даже колдунью Аендорскую каким-то образом с Распутиным сравнил.

На том и разговор кончили.

Потом потихоньку стал я собираться. Несколько дней прошло в молчании.

И опять начал Иван Семенович разговор затевать, но уж, видно, на полную откровенность решился. И вид у него стал такой проникновенный, значительный.

-- Слушай повнимательнее, родимый, что я тебе скажу. На этот раз скажу уж всю полную правду... Всякие места в Писании бывают... А если все внимательно изучить, тогда уж с несомненностью ясно будет: человеческая власть вся от дьявола. Ведь вот возьми, к примеру, Давида: был самый праведный человек перед Господом, а как стал царем, сразу начал обнаруживаться, потому что, значит, и дьявол в нем участие принял. А уж об остальных и говорить не приходится, -- каждый свихнулся... Да и ни к чему эта власть, если подумать... Только привычка одна; сами себя тешат, да армиями командуют. А народу какое до этого дело? Так-то, голубчик, подумай, стоит ли еще собою неизвестно на что жертвовать. Тебе-то какое дело до большевиков? Живи себе тихо, -- авось не тронут. А если они тронут, значит, и другие тронуть могут, потому что все на один манер, -- власть человеческая, -- дьявольская.

-- Иван Семенович, -- воскликнул я, -- знаешь ты, в чем тут дело. Были в Петербурге последнее время люди такие, все Бога искали. Так ты и богоискатель эдакий, и митрополит Филарет -- все в одном лице соединил. И грех какой в твоих словах, -- знаю я теперь точно. Йота, помнишь, -- йота, что по Писанию изменить нельзя. Пока ни одна йота неизменна, до тех пор Писание, -- истина, а как изменишь хоть йоту, -- все ложью становится. Одну йоту ты против большевиков изменил, другую против белых; понадобилось к слову, -- против царя у тебя йота для изменения нашлась; а потом всех одной изменной йотой дьяволу предал, вместе даже с пророком Давидом.

Вот и они, петербургские, тоже йоты меняют: все как будто по самой настоящей правде. А вот нравится одному из них революция, -- и выходит, будто все Писание только в оправдание революции написано; а другой тоже на основании Писания докажет, что только и правды, что в сочетании православия, самодержавия и народа. А у митрополита Филарета все уж просто за одного царя свидетельствует.

На самом же деле Писанию ни до чего этого и дела нет. Просто и вопросы там поважнее в божественном смысле, чем революция, царь, большевики, белые и прочее. Не больше дела Писанию до этого, чем до нашего сенокоса, к примеру.

Это был наш последний разговор. Я ушел на следующее утро.

После бесконечных скитаний оказался не у чехов, а у добровольцев на юге. Отмаршировал с ними до Орла, докатился обратно до Новороссийска, эвакуировался в Крым, наступал, отступал, оказался в Константинополе, торговал пончиками, работал в сапожной мастерской, попал в Сербию, рисовал вывески, мостил мостовую; сейчас жду, чтобы опять начал работать мой кирпичный завод, а то динары к концу подошли.

И за все это время слишком напряженно и трудно жилось, чтобы найти в себе силу и охоту подвести черту под всем прошлым и написать: "Итого".

А вот сейчас само собой все всплыло, все встало в рубрики, черта подвелась.

Все надежды, -- израсходованы; в графе прибыли одна жгучая горечь и опыт искалеченной жизни. А за словом "Итого", -- другое слово: "йота".

Теперь я знаю, что это не только к Писанию относится, -- это относится ко всей нашей жизни: к нашим индивидуальным жизням и ко всему существованию народа русского, родины нашей России.

Белые, черные, красные, -- все нарушали закон неизменности каждой буквы своего писания.

По писанию своему все служили народу, и все изменяли понятие народа на одну незначительную йоту, -- и становилось все дело не служением народу, а служением специальным задачам различных групп.

Впрочем, все это, пожалуй, уж слишком сложная политика. Не моего ума дело.

Я же, как одно из бесконечно многих действующих лиц нашей родной драмы, сижу сейчас, жду, когда спадет вода в Дунае, и без конца, без конца вспоминаю.

Проклятые воспоминания! Какой в них толк?

Разве еще где-нибудь найдешь изменение йоты и в тысячный раз разуверишься в очередной надежде.

Такова судьба наша...


## ПРИМЕЧАНИЯ


СОКРАЩЕНИЯ


авт. -- автограф

Арх. о.С.Г. -- основной архив матери Марии, на хранении у о. Сергия Гаккеля (Льюис, Великобритания)

Арх. С.В.М. -- архив, собранный С.В. Медведевой, на хранении у Е.Д. Клепининой-Аржаковской (Париж)

Арх. YMCA-Press -- архив издательства "YMCA-Press" (Париж)

б. д. -- без даты

гл. -- глава

изд. -- издание

кн. -- книга

маш. -- машинописный, машинопись

наст. -- настоящий

неопубл. -- неопубликованное

опубл. -- опубликован

переизд. -- переиздание, переиздан

псевд. -- псевдоним

ред. -- редактор, редакция

рук. -- рукопись

сб. -- сборник

св. -- святой

сокр. -- сокращение

соч. -- сочинение

ст. -- статья

стих. -- стихотворение

указ. -- указанный

урожд. -- урожденная

фам. -- фамилия


АББРЕВИАТУРЫ


ААМ -- Архив Анапского музея

АДП -- Архив Дома Плеханова РНБ (Санкт-Петербург)

БАР -- Бахметьевский архив Колумбийского университета (Нью-Йорк) (Columbia University, Rare Book and Manuscript Library, Bakhmeteff Archive of Russian and East European History and Culture)

ВСЮР -- Вооруженные силы на Юге России

ГАКК -- Государственный архив Краснодарского края

ГАРФ -- Государственный архив Российской Федерации (Москва)

ГОПБ -- Государственная общественно-политическая библиотека (Москва)

ГРМ -- Государственный русский музей (Санкт-Петербург).

ИРЛИ -- Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (Санкт-Петербург)

ОР РГБ -- Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва).

РГАЛИ -- Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

РГБ -- Российская государственная библиотека (Москва)

РГИА -- Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург)

РНБ -- Российская национальная библиотека (Санкт-Петербург)

РСХД -- Русское студенческое христианское движение

РХД -- Русское христианское движение

РЦХИДНИ -- Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (Москва)


УСЛОВНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ


ММ 1 и 2, 1992 -- Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки: В 2 т. Париж: YMCA-Press, 1992.

ВК -- "Вольная Кубань". Орган Кубанского краевого правительства (Екатеринодар), 1918-1920. Издание возобновлено в наше время.

ВР -- "Воля России". Первоначально газета, затем ежемесячный журнал политики и культуры под ред. В.И. Лебедева, М.Л. Слонима, В.В. Сухомлина, выходивший с 1922 в Праге. С 1927 по 1932 издавался в Париже.

ГМ -- "Голос минувшего на чужой стороне: Журнал истории и истории литературы". Выходил с 1926 по 1928 в Париже под ред. СП. Мелыунова, В.А. Мякотина и Т.И. Полнера.

Д -- "Дни". Ежедневная берлинская газета. С сентября 1928 по июнь 1933 -- еженедельник, издаваемый в Париже под ред. А.Ф. Керенского.

ЗК -- Блок A.A. Записные книжки: 1901-1920. М.: Художественная литература, 1965.

К-К, 1991 -- Кузьмина-Караваева Е.Ю. Избранное / сост. и примеч. Н.В. Осьмакова. М.: Советская Россия, 1991.

К-К, 1996 -- Кузьмина-Караваева Е.Ю. Наше время еще не разгадано... / сост. и примеч. А.Н. Шустова. Томск: Водолей, 1996

К-К, ММ, 2001 -- Кузьмина-Караваева Е. Мать Мария. Равнина русская: (Стихотворения и поэмы. Пьесы-мистерии. Художественная и автобиографическая проза. Письма) / сост. А.Н. Шустов. СПб.: Искусство - СПб., 2001.

ММ, 1947 -- Мать Мария. Стихотворения. Поэмы. Мистерии. Воспоминания об аресте и лагере в Равенсбрюк. Paris: La Presse Franèaise et Étrangère, 1947.

MM, K-K, 2004 -- Мать Мария (Кузьмина-Караваева Е.) Жатва духа: Религиозно-философские сочинения / сост. А.Н. Шустов. СПб.: Искусство -- СПб., 2004.

ОЛ -- "Одесский листок". Основатель В.В. Навроцкий, выходил в 1918-1920 в Одессе.

ПК -- "Приазовский край". Ежедневная политическая, экономическая и литературная газета, основана С.Х. Арутюновым, выходила в Ростове-на-Дону в 1917-1919.

ПН -- "Последние новости". Русская ежедневная газета, выходившая с 1920 по 1940 в Париже под ред. М.Л. Гольдштейна, с 1921 -- П.Н. Милюкова. Издание прервано в связи с немецкой оккупацией.

Руфь -- Кузьмина-Караваева Е.Ю. Руфь. Пг.: Тип. Акционерного общества типографского дела, 1916.

СЗ -- "Современные записки". Ежемесячный общественно-политический и литературный журнал под ред. И.И. Бунакова-Фондаминского, Н.Д. Авксентьева, М.В. Вишняка, В.В. Руднева и А.И. Гуковского. Издавался с 1920 по 1940 в Париже. Издание прервано в связи с немецкой оккупацией.

СС -- Блок А. Собрание сочинений: В 8 т. М.; Л.: ГИХЛ, 1960-1963.

Стихи, 1937 -- Мать Мария. Стихи. Берлин, 1937.

Стихи, 1949 -- Мать Мария. Стихи. Париж, 1949.

УЮ -- "Утро Юга". Ежедневная литературная и общественно-политическая газета, выходившая в 1918-1920 в Екатеринодаре.


## Йота. Рассказ.


Впервые: Д. 1924. 1 июня. No 475. С. 7. Подпись: Юрий Данилов. Публикуется по этому изданию. Не переиздавался.

Мотив "йоты" возникает также в статье матери Марии "Религия и демократия" (Д. 1925. 9 окт. No 822. Подпись: Ю. Данилов. Переизд.: ММ 1,1992. С. 280).

...а там, в центре, просто говорят, слов не боятся: "с Христом или с антихристом"; а другой доказывает, что таинства Диониса близки сокровенному смыслу Евангелия. -- См. также мемуарные очерки "Последние римляне" (1924) и "Встречи с Блоком" (1936), в которых теми же штрихами рисуются "среды" на "Башне" Вячеслава Иванова. Во "Встречах с Блоком" описано, как с тем же вопросом: "С кем вы -- с Христом или с Антихристом?" -- Д.С. Мережковский обращается к мужу Е.Ю. Кузьминой-Караваевой. О поиске точек соприкосновения дионисийства с христианством, характерном для мысли Вяч. Иванова, см. соответствующее примеч. к очерку "Последние римляне" (с. 555-556).

...я рассказывал ему о судьбе Ярославского восстания, о том, как потом глумились большевики над своими жертвами. -- 6-21 июля 1918 г. в Ярославле произошло одно из самых крупных и хорошо организованных антибольшевистских восстаний, представлявшее собой первую попытку создать единый антибольшевистский фронт. Восстание, поднятое Союзом защиты родины и свободы, созданным Б.В. Савинковым, было подавлено. По оценке историка С.П. Мельгунова, в ходе сразу начавшейся расправы над повстанцами большевики расстреляли 428 чел. (см.: Мельгунов СП. Красный террор в России. М.: СП "РИУСО", 1990. С 45).

И блажен, кто не соблазнится. -- См. Мф 11: 6; Л к 7: 23.

Даже колдунью Аендорскую каким-то образом с Распутиным сравнил. -- Эпизод посещения библейским царем Саулом аэндорской колдуньи см. в: 1 Цар. 28.

Йота, помнишь, -- йота, что по Писанию изменить нельзя. Пока ни одна йота неизменна, до тех пор Писание, -- истина, а как изменишь хоть йоту, -- все ложью становится. -- Евангельская реминисценция, ставшая смысловым центром всего рассказа: "Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все" (Мф 5:18).