# Сказка о Бриаме-дураке

Эдуар-Рене Лабуле

Briam le Fou.

(Исландская сказка).

Русский перевод 1868 г. (без указания переводчика).

## Исландские сказки


Я знаю многих -- людей умных, учёных и солидных, которые считают волшебные сказки литературой нянек и мамок. Не отрицая мудрости в этих учёных людях, я всё-таки не могу не заметить, что подобное мнение обличает их крайнее невежество. С тех пор, как современная наука узнала начала цивилизации и восстановила памятники жизни человечества -- сказки заняли почётное место в мнении учёных. Тысячи любознательных путешественников, от Дублина до Бомбея, от Исландии до Сенегала с благоговением разыскивают эти стёршиеся медали, которые всё ещё не потеряли ни своей красоты, ни цены. Кому не известны имена братьев Гримм, Широка, Бука Стефановича, Асбьернсена, Мо, Арнасона, Хана и многих других? Если б Перро ожил, то крайне бы удивился, узнавши, что никогда он не был так учён, как тогда, когда, забывая свою анатомию, он издавал "Похождения и деяния Кота в сапогах".

В настоящее время, когда каждая страна восстанавливает богатство своих легенд и сказок, делается ясно, что все они -- похожие друг на друга -- имеют своим источником глубокую древность. Любопытнейшая вещь, оставленная нам египетскими папирусами, собранными благодаря моему собрату Руже, -- без сомнения, сказка, напоминающая приключения Иосифа. Что такое сама Одиссея, как не собрание басен, которыми Греция восхищалась ещё в колыбели? Геродот, точнейший из путешественников, в то же время самый неверный из историков оттого только, что в искренний рассказ лично виденного беспрестанно мешает сказки, которые ему рассказывали. Ромуловская волчица, Егерийский фонтан, детство Сервия Тулия, мак Тарквиния, подвиг Брута и много тому подобного, всё это сказки, обольстившие легковерие римлян. Мир имел своё детство, ложно называемое древностью, и в то время человеческий ум создавал эти рассказы, восхищавшие мудрецов, а теперь -- когда человечество состарилось -- занимающие только детей.


Но самое странное обстоятельство, которого и предвидеть было нельзя, состоит в том, что все эти сказки имеют одну связывающую нить. Внимательно проследя за ней, непременно всегда придёшь к началу её -- к Востоку.

Если кто-нибудь из любопытных желает убедиться в этом неоспоримом факте, то пусть обратится к учёным комментариям Панха-Тантра, которые приносят большую честь учёности и проницательности М. Бенфея. Легенды, волшебные сказки, басни, былины, новеллы -- всё это идёт из Индии. Она одна даёт всем этим творениям канву, по которой каждый народ вышивает сообразно своим национальным вкусам. Восток предлагает первоначальную тему, а Запад только её варьирует.

Этот факт имеет большое значение для истории человеческого ума. Кажется, будто каждому народу Провидение дало своё назначение, за пределы которого он переступить не может. Греция получила в удел чувство красоты и поклонения ей. Римляне -- это грубое племя, родившееся для несчастия мира -- создали механический порядок, внешнее послушание и царство администрации. На долю Индии досталась фантазия: от этого народ её по сю пору остался ребёнком. В этом её недостаток, но зато она создала те поэмы первых веков, которые осушили столько слёз и заставили впервые биться столько сердец!

Каким путём проникли сказки на Запад? Не видоизменились ли они сперва у персов? Не обязаны ли мы сказками арабам, евреям или просто тем морякам всех стран, ко торые, как Синдбад из "Тысяча и одной ночи", распространяли их повсюду? Разработка этого вопроса уже нячата и когда-нибудь приведёт к неожиданным выводам. Сравнивая, например, неаполитанский Пантамерон с греческими сказками, изданными два года назад г. Ганом, ясно видно, что Средиземное море имеет свой цикл сказок, в которых постоянно являются Сандрильона, Кот в сапогах и Психея. Последняя сказка пользуется безграничной популярностью. С рассказа Апулея до сказок Перро видоизменяется история Психеи. По большей части герой их является в виде змея или даже свиньи, но первообраз этих сказок всегда проглядывает в этих вариантах. Всё в этих сказках есть: и злые сёстры, мучимые завистью, и нежные красавицы, борющиеся между любовью и любопытством, и тяжкие испытания, ожидающие бедное дитя. Но здесь, как и везде, Греция только даёт поэзию и грацию всему, до чего касается; самый же вымысел принадлежит не ей. Легенда эта живёт на Востоке, и оттуда она перешла в сказки всех народов. Часто она рассказывается иначе: женщина является в образе обезьяны или птицы, а мужчина наказывается за любопытство. Что такое "Ослиная шкура", как не вариант той вечной сказки, которою столько веков убаюкивают больших и малых детей?

Достаточно ли всего того, что я сказал, чтобы дать почувствовать мыслящим людям, что можно, не унижаясь, любить волшебные сказки. Если для ботаника не существует такой травки и такого мха, которые бы ему не представляли интереса и не объясняли бы какого-либо закона природы, то с чего же презирать эти домашние легенды, прибавляющие любопытную страницу к истории человеческого разума.

Философия тут остаётся тоже в выигрыше. Нигде нельзя так жизненно изучить характер одной из могущественных наших способностей -- способности, которая, освобождая нас от времени и пространства, выносит нас из нашей обыденной грязи и открывает перед нами бесконечность. В волшебных сказках воображение царствует нераздельно, в них оно ставит свой идеал справедливости и потому, что бы там ни говорили, а сказки -- нравственное чтение. Обыкновенно говорят, что в них нет действительности. Потому-то они и нравственны. Матери, любящие своих детей, не засаживайте их рано за историю: дайте им помечтать, пока они молоды. Не закрывайте их сердца первому дуновению поэзии. Ничто меня так не пугает, как резонёр-ребёнок, который верит только в то, что осязает. Эти десятилетние мудрецы бывают в двадцать лет дураками и, что ещё хуже, эгоистами. Пусть дети негодуют с ранних лет на Синюю Бороду, чтоб потом у них осталось хоть немного ненависти к насилию и несправедливости, если даже они и не прямо их коснутся.

Между сказками немногие могут по изобилию и наивности соперничать с норвежскими и исландскими. Удалённые в уголок мира старые предания сохранились там чище и полней чем где бы то ни было. Правда, от них нечего требовать миловидности и грации итальянских сказок -- они грубы и дики, но потому-то они и лучше сохранили в себе дух древности.

Как и в Одиссее, в исландских сказках преимущественно восхищаются силой и хитростью. Но эта сила всегда служит справедливости, и хитрость употребляется только для обмана злых. Улисс, ослепляющий Полифема и смеющийся над бессилием и яростью чудовища, есть первообраз всех гонимых, подвиги которых сокращают долгие вечера в Норвегии и Исландии.

Никто не располагает к себе более этих ловких воров, которые всюду входят, всё видят, всё берут и которые, в сущности, лучшие люди в мире. Все эти похождения, конечно, понятны в эпоху, когда царствует грубая сила и когда один ум заменяет свободу и право.

Я выбрал из этих сказок две. Первая слегка напоминает нам безумие Брута и переносит нас во времена кровавой мести, которая не исключительно принадлежит германскому племени, но сохранила у него свою грубейшую форму. Легенда о Бриаме -- воплощённый салический закон. Очевидно, наши предки во времена Клодвига считали самым добродетельным сыном и хорошим воином того, кто силой и хитростью мстил за убитого отца...


## Сказка о Бриаме-дураке


## I


Когда-то в Исландии жили король с -- королевой и управляли народом.

Королева была тиха и добра, и о ней совсем не говорили, но король был жесток, и все, боявшиеся его, превозносили королевские добродетели и милосердие. Благодаря своей жадности король имел столько ферм, скота, мебели и драгоценных вещей, что потерял им счёт; но чем больше были его богатства, тем ненасытней становился король, и горе было всякому -- будь то богач или бедняк -- попасть под королевскую лапу.

В конце парка, окружавшего королевский замок, стояла хижина, в которой жил старик крестьянин со старухой женой; всё их богатство было в семерых детях. Для содержания этой большой семьи бедняки имели одну корову, по прозванию Буколда. Это была славная скотина -- белая с чёрными пятнами, с маленькими рогами и большими кроткими, грустными глазами. Впрочем, красота Буколлы не главное ее достоинство.


Главное было в том, что доили её три раза в день и никогда меньше сорока кружек не выдаивали. Буколла так знала своих хозяев, что в полдень сама шла домой, неся полное вымя, и мычала, призывая к себе, на помощь. Тогда в хижине бывала большая радость.

Однажды, отправляясь на охоту, король переходил луг, на котором паслись его стада; на беду случилось так, что Буколла затесалась в королевское стадо.

-- Какое у меня славное животное, -- сказал король.

-- Ваше величество, -- отвечал пастух, -- эта корова не ваша: это Буколла, корова старого крестьянина, который живёт вон в том домишке.

-- Я хочу её иметь, -- ответил король.

Во время охоты король только и говорил, что о Буколле. Возвратившись вечером домой, он позвал к себе начальника гвардии, такого же злого, как и он сам, и сказал ему:

-- Отыщи того крестьянина и приведи мне корову, которая мне так нравится!

Королева стала просить короля не делать этого.

-- У этих бедняков, -- сказала она, -- только и есть, что одна корова; взять её -- значит уморить их с голоду.

-- Она мне нужна, -- отвечал король. -- Купить её, выменять или взять силой, -- всё равно! Но если через час Буколла не будет на конюшне, горе тому, кто не исполнит своей обязанности! И король так насупил брови, что королева не осмелилась открыть рта, а начальник гвардии с толпою слуг поспешил уйти.

Крестьянин доил корову у своих дверей, а дети толпились кругом и ласкали её. Услыхав королевское приказание, бедняк покачал головой и объявил, что ни за что не уступит коровы.

-- Она моя, -- прибавил он, -- это моё добро, моя вещь, и я люблю её больше всех королевских коров и всего королевского золота!

Ни просьбы, ни угрозы не могли поколебать старика. Назначенный час проходил. Начальник гвардии боялся своего повелителя и схватил Буколлу за недоуздок, желая увести её силой. Крестьянин стал было сопротивляться, но упал мёртвый, получив удар топором. При виде этого все дети зарыдали. Только Бриам не плакал. Бледный, он не выронил слова и остолбенел на месте.

Начальник гвардии знал хорошо, что в Исландии за кровь льётся кровь и что рано или поздно сын отомстит за отца. Если не хотят, чтобы дерево снова выросло, нужно вырвать из земли последний его отросток. Разбойник схватил одного из плачущих детей и спросил;

-- Где у тебя болит?

-- Тут, -- ответил ребёнок, указывая на сердце.

Злодей тотчас же вонзил ему в сердце кинжал.

Шесть раз он делал подобный вопрос, шесть раз получал такой же ответ и шесть раз бросал труп сына на труп отца.

А Бриам с помутившимся взглядом и полуоткрытым ртом скакал за мухами, что кружились в воздухе.

-- А у тебя, дурак, где болит? -- крикнул ему палач.

Вместо ответа Бриам отвернулся, стукнул себя по спине и запел:

Сюда разгневанная мать

Раз так ногой хватила,

Что мне пришлось ничком лежать

И поясницу потирать.

Ах, очень больно было!

Начальник гвардии побежал было за дураком, но товарищи остановили его.

-- Полно, -- сказали они. -- После волка душат волчонка, но не убивают дурака. Что он тебе сделает?..

Таким образом, распевая и танцуя, Бриам спасся.

Вечером король ласкал Буколлу и совсем не находил, что заплатил за неё дорого.

А в бедной хижине старуха со слезами на глазах просила у Бога справедливости. Каприз короля в один час отнял у неё мужа и шестерых детей. Из всех тех, кого она любила и для кого она жила, остался один жалкий дурак.

II

Скоро, вёрст за двадцать кругом, только и было разговору, что о Бриаме и его глупостях. Раз он хотел воткнуть гвоздь в солнце, другой раз он подбрасывал вверх свой колпак, желая надеть его на луну.


Король был самолюбив и, желая походить на других, более важных королей, захотел иметь при дворе шута. Привели Бриама и надели на него разноцветное платье: одна нога была голубая, другая красная; один рукав был зелёный, другой жёлтый; нагрудник был оранжевый. В этом костюме попугая Бриам должен был развлекать придворных. Подчас его ласкали, подчас и били, но бедный шут сносил всё без жалоб и целые часы проводил в беседах с птицами или следил за тем, как хоронят муравьи своего товарища. Если же и говорил, то говорил глупости, чем доставлял большое удовольствие тем, кто не страдал от его глупостей.


Раз, когда собирались накрывать на стол, начальник гвардии вошёл на кухню. Талон увидал Бриама с ножом в руках, рубившего вместо петрушки старые морковные листья. Вид ножа испугал убийцу; в его сердце закралось подозрение.

-- Бриам! Где твоя мать? -- спросил он.

-- Моя мать? А вон, она там варится! -- отвечал шут, указывая пальцем на котёл, в котором варился королевский обед.

-- Глупая скотина, -- сказал начальник гвардии, показывая на котёл. -- Посмотри, что там такое?

-- Там мать моя, она меня кормила! -- крикнул Бриам.

И, бросив нож, он вскочил в печку, схватил котёл и убежал в лес. За Бриамом побежали, но напрасно. Наконец его поймали, но всё было разбито, испорчено и разлито. Вечером король пообедал куском хлеба и утешился только тем, что приказал поварёнкам крепко высечь Бриама.

Избитый, пришёл Бриам вечером в хижину и рассказал о случившемся матери.

-- Сын мой, сын мой! -- сказала бедная женщина. -- Не так следовало сказать...

-- А как следовало сказать, матушка?

--. Следовало, сын мой, сказать: вот котёл, 'ежедневно полный благодаря королевской щедрости!

-- Хорошо, матушка. Завтра я так скажу!

На следующий день собрался двор. Король разговаривал со своим церемонимейстером. Это был знаток своего дела, красивый и жирный весельчак. У него была большая лысая голова, толстая шея и до того большой живот, что на нём невозможно было скрестить руки; две маленькие ножки с большим трудом поддерживали это громадное здание.

В то время, как король разговаривал с церемонимейстером, Бриам смело потрепал его по животу и сказал:

-- Вот котёл, ежедневно полный благодаря королевской щедрости!

Нечего и говорить, что Бриама побили; король был взбешён, двор также, но вечером в замке все шептали друг другу на ухо, что дураки, сами того не зная, говорят иногда правду.

Избитый, пришёл Бриам к матери и рассказал обо всём.

-- Сын мой, сын мой! -- сказала бедная женщина. -- Не так следовало сказать.

-- А как следовало сказать, матушка?

-- Следовало, сын мой, сказать: вот любезнейший и вернейший из придворных!

-- Хорошо, матушка. Завтра я так и скажу!

На другой день при дворе был большой выход и в то время, как министры, камергеры, офицеры, прелестные дамы и кавалеры лебезили перед королём, король дразнил большую собаку, вырывавшую у него из рук кусок пирога.

Бриам сел у ног короля и взял собаку за шиворот; собака заворчала и сделала ужасную гримасу.

-- Вот, -- крикнул шут, -- любезнейший и вернейший из придворных!

Эта шутка заставила короля улыбнуться; в ту же минуту и придворные расхохотались во всё горло. Но только король вышел, как удары посыпались на Бриама, так что спастись от них стоило ему немалых хлопот.

Когда он рассказал об этом матери, бедная женщина сказала ему:

-- Сын мой, сын мой, не так следовало сказать.

-- А как следовало сказать, матушка?

-- Следовало, сын мой, сказать: вот та, которая бы всё съела, если бы ей позволили.

-- Хорошо, матушка. Завтра я так скажу!

На следующий день был праздник. Королева вошла в залу в пышном наряде. На ней был бархат, кружево и драгоценные каменья; одно её ожерелье стоило податей с двадцати деревень.

Все восхищались таким блеском.

-- Вот, -- закричал Бриам, -- та, которая бы всё съела, если бы ей позволили.

Несдобровать бы дерзкому, если бы не заступилась королева.

-- Бедный дурак! -- сказала она. -- Если бы ты знал, как тяжелы для меня эти каменья, ты бы не упрекнул меня за то, что я их ношу.

Когда Бриам пришёл домой, то обо всём рассказал матери.

-- Сын мой, сын мой, -- ответила бедная женщина. -- Не так следовало сказать.

-- А как же следовало сказать, матушка?

-- Следовало, сын мой, сказать: вот любовь и гордость короля.

-- Хорошо, матушка, завтра я так скажу!

На другой день король собрался на охоту. Ему подвели любимую его лошадь; он был уже в седле и небрежно прощался с королевой, как подбежал шут и, хлопнув лошадь, крикнул:

-- Вот любовь и гордость короля!

Король так взглянул на Бриама, что шут пустился бежать во все лопатки, заранее почуяв палочные удары.

Задыхающийся, вбежал он в хижину.

-- Сын мой, -- сказала бедная женщина. -- Не возвращайся в замок. Они убыот тебя.

-- Потерпи, матушка. Неизвестно ещё, кому жить, кому умирать!

-- Счастлив твой отец, что умер, -- ответила мать вся в слезах, -- он не видит нашего стыда.

-- Потерпи, матушка. Дни идут за днями и не походят друг на друга.

III

Через три месяца после того, как старик Бриам был убит вместе с детьми, король давал первым чинам двора большой обед. По правую его руку сидел начальник гвардии; а по левую -- толстый церемонимейстер. Стол был уставлен цветами и фруктами и залит светом; а из золотых чаш пили самые лучшие вина. Головы разгорячились, речи становились оживлённей, и уж затевались нередко споры.

Бриам был глупее обыкновенного, разносил кругом вина и не оставлял ни одного пустого стакана. В то время, как одной рукой он разливал из позолоченного кувшина вино, другой он пришпиливал гвоздями платья пирующих таким образом, что никто не мог встать с места, не потащивши с собою своего соседа.

Три раза обошёл он вокруг стола и успел смастерить свою затею. Наконец король, оживлённый вином, закричал ему:

-- Дурак, встань-ка на стол и забавь нас песнями!


Бриам вскочил на стол и запел глухим голосом;

Всему есть свой черед;

За ночью дни бывают,

За вёдром дождь идёт.

Живут и умирают, --

Всему есть свой черед!

-- Что это за похоронная песня? -- сказал король, -- Довольно, шут! Смеши меня, или я заставлю тебя плакать!

Бриам сурово взглянул на короля и продолжал дрожащим голосом:

Всему есть свой черёд:

И поздно или рано

Судьба своё возьмёт,

И поразит тирана!

-- Дурак! Ты, кажется, меня стращаешь, -- крикнул король. -- Я тебя накажу как, следует!

И король вскочил с своего места так быстро, что увлёк за собой начальника гвардии. Удивлённый придворный, желая удержаться, нагнулся вперёд и руками зацепил руки и шею короля.

-- Несчастный! -- закричал король. -- Смеешь ли ты заносить руку на своего повелителя?

И король схватил кинжал, чтобы убить неловкого царедворца. Но придворный, защищаясь, неожиданно вонзил ему в шею кинжал. Кровь брызнула ручьём, и король упал в предсмертных судорогах.

Среди волнения и крика начальник гвардии поспешно встал, обнажил шпагу и крикнул:

-- Господа! Я король и женюсь на юролеве. Кто против, говори? Я жду.

-- Да здравствует король! -- закричали все придворные, и некоторые из них, пользуясь случаем, повытаскивали из карманов прошения.

Радость была общая и дошло до исступления, как вдруг перед самозванцем явился грозный Бриам с топором в руках.

-- Собака! Собачий сын, -- сказал он. -- Убивая наших, ты не думал ни о Боге, ни о людях. Теперь наш черёд.

Начальник гвардии хотел было защищаться, но Бриам сильным ударом отшиб ему правую руку.

-- Если у тебя есть сын, -- крикнул Бриам, -- пусть он мстит за тебя так, как Бриам-дурак мстит сегодня за своего отца.

И Бриам рассёк ему голову пополам.

-- Да здравствует Бриам! -- кричали все. -- Да здравствует наш освободитель!

В эту минуту вошла испуганная королева и, бросившись в ноги к шуту, называла его своим мстителем. Бриам поднял её, встал около и, взмахнув окровавленным топором, пригласил всех придворных присягнуть своей законной королеве.

-- Да здравствует королева! -- крикнули все. Радость была общая и доходила до исступления.


Королева пригласила Бриана остаться при дворе, но он захотел вернуться к себе в хижину и вместо всякого вознаграждения попросил свою корову -- виновницу стольких бед. Когда подошли к дверям хижины, Буколла замычала, призывая к себе тех, кто уже не мог её слышать. Старуха вышла со слезами на глазах.


-- Матушка! Вот тебе Буколла, и ты отомщена, -- сказал Бриам.

IV

Так кончилась эта история. Что сталось с Бриамом -- неизвестно. Но до сих пор в стране показывают развалины хижины, где жил Бриам с братьями и матерью, и при этом говорят детям:

-- Здесь жил Бриам, который отмстил за отца и утешил свою мать.

И дети отвечают на это:

-- Мы сделаем, как он!


В настоящее время нас оскорбляют подобные истории; мы мало уважаем ремесло, доводящее до галер. Не то было у первобытных народов. Геродот не грешит, пространно рассказывая нам египетскую сказку, которая, без сомнения, есть одна из волшебных сказок Востока. В книге Евтерпия можно видеть, какое -- более чем странное -- средство употребил король Рамесинит для поимки ловкого вора, ограбившего его сокровища, и как Рамесинит, три раза обманутый (в лице короля, судьи и отца), не придумывает лучшего средства избавиться от вора, как сделать ловкого разбойника своим зятем.

"Рамесинит, -- говорит историк, -- принял вора очень хорошо и отдал ему свою дочь как самому способному из людей, так как египтяне выше всех народов, а он был выше всех египтян", Из этого видно, что национальная гордость так же стара, как волшебные сказки.

Подобными воровскими историями изобилуют сборники сказок. Под именем "Господин Вор" г. Асбьернсен напечатал норвежский рассказ, очень похожий на только что изложенный. В этих рассказах более всего поражает наивное удивление авторов к своим героям, Человеческий ум прошёл по этому давно оставленному пути! Греки восхищались Улиссом, бывшим наполовину вором; римляне обожали Меркурия.

Текст издания (в современной орфографии): Эдуард Лабулэ. Новые сказки. -- С.-Петербург-Москва, 1868 г. Издание книгопродавца-типографа М. О. Вольфа.

Иллюстрации: Edouard Laboulaye Nouveaux Contes Blens. -- Paris, 1868 г. Художник -- Жан Даржан.