# Две любви

Борис Александрович Лазаревский

## Борис Лазаревский


## Две любви


Только на сороковом году жизнь Муромцева устроилась более или менее сносно. Он добился перевода в Петербург. Работать здесь оказалось легче, чем в провинции, и жалованье было больше. Сослуживцы попались люди образованные, корректные и не лезли в его интимный мир.

В свободное время Муромцев посещал выставки картин и сам недурно рисовал акварелью, а иногда писал и масляными красками. Театры его не интересовали. В первый раз он жил совсем одиноко, в двух комфортабельно меблированных комнатах. Знакомства и всякой близости с женщинами избегал и боялся.

В прошлом было слишком много мелодраматических и просто скучных историй, которые все без исключения начинались очень поэтически и кончались по шаблону. Провинциальные героини скоро оставили его в покое, кроме одной Настеньки.

Три или четыре раза в месяц приходили ее письма, всегда трогательные, с неясно выраженной надеждой на то, что он вернется и сделает ей формальное предложение. Настенька служила в страховом обществе, и было ей уже под тридцать. Тонкую желтоватую шею всегда облегала розовая лента с медальоном. Высокая, худая, с печальными глазами, она внушала Муромцеву только жалость.

Чтобы не волновать Настеньку, он всегда старался говорить с нею особенно приветливо и ласково, как говорят с детьми. Однажды в апрельский лунный вечер они пошли вместе погулять по широкой, обсаженной столетними вербами, дороге. Как и всегда, Настенька жаловалась на скуку провинциальной жизни.

Сели на пригорке отдохнуть.

Муромцев не знал, что отвечать, молчал и думал: "Но ведь ни для какой другой работы ты не годишься, и уезжать тебе незачем и некуда... Безжалостный Петербург съест тебя, хрупкую, неразумную, в один год".

Когда он поднял голову, то увидел, что Настенька плачет. Неожиданно для самого себя Муромцев обнял ее и поцеловал сначала в лоб, потом в оба глаза, затем в губы и нежно произнес:

Не пылит дорога,

Не дрожат листы,

Погоди немного,

Отдохнешь и ты...

Настенька скоро успокоилась, и хотя больше ничего не произошло и не было сказано, но вернулась она домой счастливая, с горящим лицом.

А Муромцев злился на себя и долго не мог заснуть, курил папиросу за папиросой и мысленно произносил: "Скорей бы удрать, скорей бы удрать из этого кладбища для живых".

Через две недели он прочел приказ о своем новом назначении и уехал, ни с кем не попрощавшись. И то самое одиночество, которое в маленьком городке казалось невыносимым, теперь радовало его.

Сначала немного тревожили слишком пылкие письма Настеньки, но он скоро привык к ним и отвечал только после каждых трех, коротко и сдержанно.

"В конце концов сентиментальной барышне все это надоест, и она замолчит", -- утешал он самого себя.

Но прошел почти год, а письма от Настеньки все-таки получались.

В тот самый день, когда Муромцев был глубоко убежден, что его сердце уже навсегда потеряло способность увлекаться, он увидел в музее Александра III девушку, копировавшую пейзаж Волкова. Ничего особенного в наружности этой художницы не было: в простенькой синей блузке с бархатным воротником, гладко причесанная, в пенсне на правильном носу, она щурилась, делала несколько шагов назад и потом смело и просто клала на холст мазок. Муромцев вышел из музея немного встревоженным и на Невском чуть-чуть не попал под трамвай.

За обедом он ел плохо и все время ясно представлял себе девушку в синей блузке с бархатным стоячим воротником и красивым простым узлом золотистых волос на затылке.

С этого времени в нем как будто жило два вечно споривших человека. Один говорил: "Ты ее с первого взгляда полюбил и теперь уже никогда и никуда не спрячешься от желания видеть ее как можно чаще"... Другой отвечал: "Пустяки, все это улетит так же быстро, как и налетело".

Но победил первый, потому что Муромцев, точно загипнотизированный, в ближайшее воскресенье утром пошел и попросил разрешения копировать тот же пейзаж. Несмотря на смущение от близости девушки с бархатным воротником, работа сразу наладилась особенно удачно. Легко угадывались краски и ложились послушно, быстро и так, как он хотел, -- точно у самого Волкова.

За два раза картина очень подвинулась. Муромцев заметил несколько одобрительных спокойных взглядов соседки на свой холст, хотел заставить себя не радоваться и все-таки был счастлив, как мальчик, получивший пятерку.

В среду с утра особенно ярко, не по-петербургскому, светило солнце, и паркетные полы в музее отражали фигуры немногих посетителей. Просто и гордо стояла обнаженная Фрина Семирадского. Ласково извивались на фоне украинского пейзажа русалки Маковского.

Но Муромцев ничего этого не видел и, не слыша своей собственной походки, быстро направился в комнату, где работала девушка с бархатным воротником.

Муромцев сделал полупоклон и побоялся посмотреть, ответила ли на него соседка. Он поправил мольберт, открыл ящик и выдавил несколько свежих красок на палитру. Снова все пошло как следует, только, когда в одном месте нужно было снять с неба грязноватое пятно, не оказалось шпахтеля.

"И как же это я не вложил его", -- подумал он с досадой, неожиданно для самого себя повернул голову к художнице и сказал:

-- Можно на секундочку воспользоваться вашим шпахтелем? Я забыл свой.

-- Пожалуйста.

Она кивнула головой и поправила пенсне.

Больше ничего не было сказано, но Муромцев, уже знал наверное, что они познакомятся, а опыт предыдущей жизни подсказал, что, может, будет нечто большее. Страшно и сладко сделалось от этой мысли, и он вдруг почувствовал себя не сорокалетним, видавшим виды, человеком, а точно студентом первого курса, когда он влюбился в пятнадцатилетнюю Соню Штаар.

Знакомство с художницей действительно началось, и гораздо проще, чем он этого ожидал. Самым удивительным было, во-первых, то, что девушка с бархатным воротником -- Вера Викторовна -- оказалась замужней женщиной, и, во-вторых, что она первая решилась зайти к нему посмотреть, как сказал Муромцев, его "мазню".

Держась правой рукой за пенсне и не снимая шляпы, она осмотрела этюды на стенах, потом села и молча перелистывала нумера "Figaro Illustre". Из масляных эскизов ей особенно понравился "Шлях" -- та самая большая дорога, по которой при лунном освещении Муромцев когда-то гулял с Настенькой.

-- Эта вещь совсем неплохая и показывает, что вы могли бы быть не только дилетантом, -- сказала Вера Викторовна и добавила: -- Впрочем, у всех нас жизнь складывается иначе, чем мы хотим. И, конечно, лучше принадлежать к искусству хоть так, как принадлежим мы с вами, чем никак...

Муромцев предложил своей гостье кофе, она не отказалась. Потом засмеялась, сняла пенсне и спросила:

-- Так вы в самом деле принимали меня за девушку?

-- Да... У вас такое лицо...

Вера Викторовна вдруг стала серьезной.

-- Положим, что я всего один год была замужем, от девятнадцати до двадцати, а теперь вот уже третий год, как принадлежу только маме и живописи и, право, не жалею. Вам, наверное, кажется, что я ношу в своей душе трагедию... Но ничего подобного не было. Все очень просто. Мой отец был генерал, после которого мама получает довольно большую пенсию, и так кое-что у нас есть... Еще со времен студенчества у нас бывал некий Вася-юрист, неглупый человек, но... но когда он стал помощником присяжного поверенного и моим законным мужем, то вдруг совсем замолчал о любви и необыкновенно нахально начал требовать денег и денег, которые нужны были "для представительства"... Мне это не понравилось. Слава Богу, что у нас не было ребенка... Затем произошло два-три очень крупных разговора, а затем развод, которого муж сначала не хотел давать. Но теперь он нашел себе по объявлению то, что ему нужно, и собирается снова жениться. Я очень рада. Не дай Бог выходить замуж без любви, а я только теперь поняла, что никогда его не любила...

Слова "теперь поняла" очень взволновали Муромцева.

Вера Викторовна встала и, подавая руку, ласково улыбнулась:

-- Ну-с, до свидания. Копия моя с Волкова кончена, а если вы хотите меня еще видеть, то приходите к нам в субботу, в пять часов, прямо к обеду. Я вам покажу кое-что из своих работ.

Проводив ее, Муромцев долго шагал взад и вперед по комнате и думал:

"Все великое и действительно хорошее -- просто... Тысячи я видел и красивых и некрасивых, и умных и глупых, и талантливых и бездарных, а такой не видел. Тут и талантливость и изящество, и ум и настоящий аристократизм духа. И храбрость... Не побоялась зайти ко мне, одинокому, почти неизвестному... Чуяла, что ее одного взгляда достаточно, чтобы заставить меня быть таким, каким она хочет. С ней пришло ко мне настоящее счастье, в первый раз..."

В субботу он волновался еще больше. На службе старался быть как можно корректнее и ласковее с подчиненными. Возвращаясь домой, дал извозчику лишний двугривенный. И вообще Муромцеву в этот день ужасно хотелось быть во всех отношениях безупречным. Секунду он подумал, надевать ли сюртук, или смокинг и надел сюртук.

Сразу было видно, что Вера Викторовна ему обрадовалась, но генеральша осмотрела его несколько подозрительно и почти сразу начала его расспрашивать о службе. Он отвечал, стараясь иронизировать, -- так казалось легче:

-- После университета думал поступить в Академию Художеств, но попал в Министерство Финансов, да еще в акциз, и пятнадцать лет добивался вырваться из провинции. Сто раз обещали, а в сто первый и перевели наконец...

После обеда Вера Викторовна повела его в свою комнату и успела сказать:

-- Мама у меня человек старых заветов и после моего замужества особенно боится всех невоенных. А я как раз наоборот -- очень не люблю военных.

Она звонко рассмеялась и показала на приколотый над письменным столом этюд:

-- Видите, это я делала в деревне. "Немножко чересчур", -- как говорят в Одессе, -- яркое небо, но это -- Херсонская губерния. А вот мой кавказский набросок, Бештау... Трудно бывает уловить эти переходы на горах из лилового в синий... Чуть ниже сделаешь -- и уже нелепость получается...

Весь вечер прошел для Муромцева, как полчаса. За одну неделю у него даже изменилось выражение лица. С Верой Викторовной они обходили все выставки. Два раза удалось попасть в Мариинский театр на "Шаляпина"... О любви еще не говорили, но она уже была между ними, крепкая, настоящая, бескорыстная и свободная.

Уже близилась весна. Вера с матерью собирались в Киссинген, и это мучило. Неприятно поражали и вдруг ни с того ни с сего участившиеся письма Настеньки. Не хотелось на них отвечать, и Вере он их почему-то не показывал. В начале апреля Муромцев и Вера поехали на Иматру. Долго стояли над клокочущей бездной.

-- Голова кружится, -- громко сказала Вера.

-- Вы могли бы туда броситься? -- почти крикнул Муромцев, потому что за шумом воды плохо было слышно.

-- Нет. Разве если бы сошла с ума... А вы?

-- Я?.. Я?.. Только в двух случаях. Во-первых, если бы узнал наверное, что мы никогда больше не увидимся, а во-вторых, если бы и вы туда бросились...

Она откинула голову назад, сняла пенсне, прищурилась и особенно отчетливо спросила:

-- Это правда?

Муромцев покраснел, посмотрел ей прямо в глаза и так же отчетливо и громко произнес:

-- Памятью своей матери клянусь, что правда!

На зрачках Веры мелькнула влага. От водопада к станции шли молча. И на обратном пути как-то мало говорили, хотя были в купе совсем одни. За Териоками Муромцев подумал: "Теперь или никогда" -- и сказал:

-- Видите, вот что... Вы с мамой собираетесь за границу. Я бы тоже хотел. Я возьму отпуск. У меня есть около полуторы тысячи рублей. Послушайте... Я не знаю, как это делается, но жить без вас дальше -- глупо, я не могу себе представить такой жизни. Послушайте, я буду хорошим мужем, я отдам вам все свое существование, мне не нужно ничего вашего, только... только будьте моей женой, -- произнес он коротко и чуть не заплакал.

Вера подняла ресницы, потом отвернулась к окну и сказала:

-- Хорошо.

Гул вагона показался Муромцеву симфонией.

"Чтобы вышло не шаблонно, не нужно больше говорить об этом, -- подумал он. -- И ненужно ни целовать ее ни переспрашивать. Такие женщины от своих слов не отказываются..."

Только возле Парголова Муромцев произнес:

-- И теперь же, сейчас после Пасхи...

-- Хорошо...

Он не удержался, обнял ее и крепко поцеловал в губы.

Вошел кондуктор и отобрал билеты. В Петербурге расстались до вечера. Домой Муромцев ехал в трамвае, и все пассажиры и пассажирки казались ему умными и добрыми.

В квартире на столе оказалось письмо от Настеньки. И вид этого мещански-розовенького конверта теперь не оскорбил его. Захотелось только быть и по отношению к Настеньке ласковым, справедливым и все понимающим.

Письмо начиналось обычным восклицанием: "Дорогой" и было очень длинное. Он начинал читать последнюю страницу:

"...Я живу только памятью о тебе. Я сумею вымолить у Бога тебе счастье с другой женщиной и сама буду счастлива этим счастьем..."

"Высокопарно и слишком часто повторяется слово "счастье", -- мелькнуло в голове у Муромцева. Он отложил эти розовые листки в сторону и сейчас же, чтобы не быть невежливым, сел писать ответ:

"Письмо твое меня тронуло. Вообрази, я получил его в тот самый момент, когда я действительно в первый раз в жизни подошел к счастью совсем близко. Мне стыдно думать о твоем чувстве ко мне. Хочется что-то для тебя сделать. Я напишу управляющему отделом страхового общества в Харькове, я с ним был когда-то знаком... Может, он устроит тебе перевод..."

Муромцев подписался полной фамилией и подумал: "Следовало бы ей ответить на "вы", но это ничего. Я скажу Вере, и она все поймет. Во всяком случае это мое последнее письмо".

Настенька долго молчала, и Муромцев совсем забыл о ней.

Ответ пришел только на первый день после свадьбы, когда Муромцев и Вера готовились к отъезду в Киссинген. Ответь очень короткий, состоявший только из пяти слов: "Так будь же ты проклят!.."

Муромцев молча протянул эту бумажку жене. Вера прочла, тяжело вздохнула и сказала:

-- Несчастная... Но ведь мы же с тобой не виноваты в том, что родились счастливыми...


1912


----------------------------------------------------


Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.