# Колос ржи

Борис Александрович Лазаревский

## Борис Лазаревский


## Колос ржи


Познакомиться с ней не было никакой возможности. И на курсы, и обратно эта девушка всегда ходила одна. Гордо и спокойно она несла свою хорошенькую головку и смотрела только вперед. И шляпа, и верхняя кофточка и даже черный портфельчик с монограммой W. L., все это было как будто самое обыкновенное, но в то же время особенно изящное, не такое как у других.

Приехавший первый раз в жизни в Петербург из Екатеринославской губернии, студент Павленко каждый день расспрашивал об этой барышне своих землячек-курсисток и просил только узнать, на каком она отделении и как ее фамилия. Но противные хохлушки только неопределенно поводили бровями, пожимали плечами и смеялись. К Рождеству это стремление видеть как можно чаще неизвестную курсистку выросло в настойчивое и болезненное чувство. В средине декабря Павленко совсем уже собирался ехать на праздники домой, но как-то утром снова встретил ее и никуда не поехал, а родным написал, что предстоит много занятий, хотя знал, что предстоит безделье.

За это время удалось узнать только, что неизвестная курсистка живет на 14-й линии и входит в парадную дверь с большими зеркальными стеклами, которую отворяет важный швейцар. Этого швейцара можно бы обо многом расспросить, но как-то не хватало духу и казалось, что выйдет похоже на сыск.

Нравилось одиночествовать и думать о ней. Часто приходило в голову, ведь у этой девушки тоже нет подруг, а она умная... Но почему она должна быть непременно умной, Павленко не мог самому себе ответить.

Когда темнело и уже не было надежды встретить ее, Павленко уходил домой, ложился на постель и читал. В том крохотном городке, где он учился в гимназии, новые книги были редкостью, а здесь, в Петербурге, легко было достать решительно все. Романы и рассказы современных писателей ему не очень нравились и часто казалось, что или писатели умышленно неверно рисуют современную жизнь, или она и в самом деле очень уродлива, но знать, как писатели ее освещают, все-таки хотелось.

Особенно не нравились ему и казались большими лгунами -- мистики. Однажды попалась на глаза и крепко врубилась в память такая фраза: "Сильное чувство похоже на электрический ток огромного напряжения, действующий в беспроводном телеграфе. Он передается на огромное расстояние и находит свою приемную станцию даже среди безбрежного океана".

"Но ведь Петербург не океан, -- подумал Павленко, -- и если это так, значит и она наверное уже чувствует и знает о том, что я люблю". На другой день в обычное время Павленко пошел ее встречать на угол 14-ой линии и -- не встретил, и потом не видел целых десять дней.

"Вероятно, уехала на праздники, а я, дурак, остался, -- приходило ему в голову. -- Прежде хоть часто снилась, а теперь и сниться перестала"...

Время тянулось, как ночью в вагоне товаро-пассажирского поезда. Были деньги, но не хотелось никуда ходить, и читать уже не хотелось.

Восьмого января она приснилась. Нарисовалась, как живая, в каком-то лесу: идет по тропинке стройная, сосредоточенная, как всегда. Павленко заметил ее еще издали и очень удивился, что на груди у нее приколот какой-то небольшой голубой цветочек и два ржаных колоса.

"Кругом снег, на ветвях иней, и вдруг живой цветок. Если бы это было в Петербурге, а здесь и купить негде..." -- удивился Павленко.

Но самым удивительным было то, что курсистка поздоровалась с ним, как со старым знакомым, и сказала:

-- Я знала, что мы рано или поздно встретимся.

Он хотел спросить: почему, и проснулся.

Через два дня Павленко встретил ее живую возле здания курсов, но она даже не посмотрела в его сторону. И все пошло, как и месяц назад, скучно и безнадежно. Он хотел заниматься и не мог.

Двадцать первого февраля Павленко от нечего делать записался в число студентов-сборщиков в пользу голодающих. На следующий день полная важная дама прицепила ему опечатанную кружку и приколола к груди два желтых колоса и голубой искусственный василек, а потом спросила:

-- Вы одни?

-- Один.

-- Так вот вам еще две компаньонки, -- и она показала глазами налево.

У Павленка вдруг пересохло во рту и стало жарко в груди. Одна из курсисток была она. Подали друг другу руки и познакомились.

-- Ландшевская, -- спокойно произнесла курсистка, -- а это моя подруга Злобинцева.

Павленко быстро овладел собой.

"Что за странное чувство! -- думал он. -- Вероятно, то же испытывает человек, которому объявили, что он выиграл двести тысяч".

Целый день бегали втроем по городу: по магазинам, по ресторанам, входили в вагоны трамваев, в какие-то конторы и аптеки.

Говорили мало, деньги в кружку звякали все чаще и чаще. Были на Охте и в Гавани. Когда зажглось электричество, снова очутились на Невском. Злобинцева вдруг остановилась и сказала:

-- Господа, я страшно устала, зайдем в кофейную Филиппова.

Зашли и спросили бутербродов и чаю. Злобинцева сделала несколько глотков, вздохнула и затем произнесла нараспев:

-- Нет, господа, я не могу больше, вы меня простите, но я поеду домой.

Павленко и Ландышевская остались вдвоем.

-- Как ваше имя и отчество? -- спросил он.

-- Вера Николаевна... Я знала, что мы рано или поздно встретимся. Вы, кажется, тоже на 14 линии?

-- Да.

-- Ну, пойдемте.

Когда переходили Невский, Павленко неожиданно для самого себя взял Веру под руку и услышал:

-- Спасибо, а то я тоже очень устала.

Почти у всех прохожих уже был на груди или цветок, или значок, и останавливаться приходилось редко.

Когда на углу Большой Морской снова нужно было перейти Невский, со стороны арки Главного штаба как-то неожиданно и бесшумно выкатился огромный и сверкающий фонарями автомобиль и задел Веру, так что Павленко вместе с ней упал на склизкую мостовую. Придерживая кружку с деньгами, он поднял свою дорогую спутницу. Она побледнела и тяжело дышала.

-- Вы очень ушиблись? -- спросил Павленко.

-- Да, немного, колено...

-- Едемте домой.

-- Нет, нет, сначала отвезем кружку.

-- Ну, хорошо, а потом домой. Смотрите, у вас на лбу выступил пот, вам, должно быть, очень больно...

-- Нет, не очень.

Вера хотела сделать шаг вперед и вдруг покачнулась. Павленко подозвал извозчика. Сначала завезли кружку. Павленко отнес и сдал ее один, а Вера ожидала в коляске. Потом поехали на 14-ую линию.

Когда остановились у парадного подъезда с зеркальными стеклами и важным швейцаром, Вера настойчиво сказала:

-- Вы непременно должны зайти к нам, я вас познакомлю с мамой. Ведь вы тоже ужасно устали...


1912 г.


----------------------------------------------------


Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.