# Бессмертие

Борис Александрович Лазаревский

ДВОЙНАЯ СТАРУХА

Фантастика Серебряного века

Том VIII


## Борис Лазаревский


## БЕССМЕРТИЕ. (Памяти А. Д. Вяльцевой)1


Илл. Н. Герардова


1 ...А. Д. Вяльцевой -- А. Д. Вяльцева (1871-1913) -- эстрадная певица, артистка оперы, знаменитая исполнительница русских и "цыганских" романсов.


Один из редакторов большой газеты Николай Семенович Пименов уже целую неделю чувствовал себя нездоровым. Не хотелось никуда идти, не хотелось работать, не хотелось ни с кем разговаривать, не хотелось читать полученных писем...

Он сообщил издателю о том, что болен, и просил заменить его кем-нибудь другим. Чтобы окончательно избежать всяких встреч, Пименов, с небольшим чемоданчиком, временно переехал в pied à terre {...pied à terre -- временное пристанище (фр.).} на Сергиевской.

Но были люди, которые нашли его и здесь, и некоторых из них нельзя было не принять, потому что приходили они с исключительным желанием узнать о его самочувствии.

Вечером зашел брат его покойной жены, студент-медик Сережа Миляев. И потому, что Миляев не имел никакого отношения ни к редакциям, ни к театру, ни к издательствам, -- Пименов ему даже обрадовался.

Сережа повесил пальто, потер рука об руку и спросил:

-- Ну, что с вами?

-- Да неважно. Болен и не могу поставить себе диагноз.

-- А что болит?

-- Да все и ничего. Тошнит меня, но не так, как это бывает после пьянства, а, понимаешь, Сережа, тошнит мою душу, тошнит от всякого соприкосновения с действительной жизнью. Особенно противны мне все эти разговоры о гонорарах, о клише, о листах и строках... Противно лганье беспросветное... Чувствую я также, что все, до сих пор мною сделанное, нужно было делать иначе, а как иначе, я не знаю. Начинать же сначала глупо и поздно, -- впереди смерть. И хочется знать наверное, что такое эта самая смерть: абсолютный конец, или начало чего-нибудь нового и более интересного?

Сережа протер свое пенсне, надел его снова и внимательно поглядел на Пименова.

-- Мне кажется, что у вас просто неврастения, и вам бы следовало попробовать гидротерапию, -- сказал студент.

Пименов отрицательно покачал головой.


-- Нет. Неврастения ведь всегда на почве интоксикации, а у меня все органы в порядке: и почки, и легкие, и температура нормальная. Я просто хочу знать то, чего еще никто не знает, но так же, как и многие другие, чувствую себя дураком и поэтому сержусь на людей, и на свою работу, и на все, что мешает мне понять, зачем я живу.

Пименов прошелся взад и вперед по комнате и остановился перед студентом. Тот молчал.

-- Что ж ты ничего не отвечаешь?

-- Да что ж я вам могу сказать? Вы многого хотите... Почитайте Мечникова, вот у меня с собой одна из его книг: "Этюды о природе человека". Могу вам ее оставить дня на два. Хотите?

-- Хочу. Только ведь и Мечников всего не знает. Вернее, не знает самого главного, тех законов, которые действуют за пределами земного шара. Ведь не станет же и он отрицать, что жизнь есть и на других планетах. Может быть, то, что управляет нашими телами, когда наши сердца остановятся, переходит туда вместе с сознанием: что вот я, Николай Семенович Пименов, тот самый, который жил на земле, есть и буду им всегда. Ты понимаешь, Сережа, всегда, какое это вкусное слово. И как смешно будет нам оттуда наблюдать страх смерти у земных людей. Как бы ни умоляли они нас помочь в их "бедствиях", как бы ни просили нас явиться или, как говорят спириты, материализироваться, нам будет только смешно, потому что с нашей точки зрения все эти их земные "страдании" будут в сравнении с новой жизнью не большей драмой, чем та, которую испытывает человек у зубного врача в течение двух секунд, пока тот выдернет у него крохотный беленький кусочек.

Студент с тревогой посмотрел на Пименова и, ничего не отвечая, припоминал что-то из лекций по психопатологии.

Редактор заметил этот взгляд, улыбнулся и продолжал:

-- Не пугайся, дорогой Сережа, я еще не сошел с ума. Я и сам не верю в то, что говорю, но чувствую, что ни ты, ни я, ни Мечников еще не знаем чего-то такого, что будет рано или поздно открыто и опрокинет вверх дном все наши представления о жизни и смерти. Может, это будут новые свойства радия, может, этот самый радий окажется тем, что мы называем душой. Но чувствую наверное, что такое открытие не за горами.

Сережа опустил глаза и пожал плечами, зачем-то расстегнул крючок на тужурке и спросил:

-- Да что вас натолкнуло на эти мысли?

-- Что? Сравнительно пустое обстоятельство. На прошлой неделе умирала артистка и не только артистка, а храбрый, обаятельный человек и большой художник. Она еще говорила, еще думала, а ко мне в редакцию уже пришел фотограф со снимками с ее портретов. И я торговался с ним. И мы рассчитывали вместе, умрет или не умрет она к вечеру, -- к выходу следующего иллюстрированного приложения. А потом мне стало противно и страшно. И не хотела примириться голова с представлением, что как только опустят ее гроб в землю, так и конец, навсегда конец, и большому художнику, и храброму, обаятельному человеку... Я послал издателю записку, что заболел и уехал на квартиру, а оттуда сюда.

-- Так ведь все это вполне естественно, -- спокойно произнес Сережа.

-- Вот в этой естественности и весь ужас и вся мерзость, и все ничтожество наше. И не может быть, чтобы все наше существование было таким же "естественным". Где-то есть другое...

-- Нигде нет, -- коротко сказал студент. -- Вы вот возьмите да почитайте Мечникова...

-- Значит, и твоей сестры, а моей бывшей жены тоже больше нигде нет? -- спросил Пименов.

-- Нет...

-- А по-моему, есть.

-- Вы больны, переутомились.

-- Не знаю.

-- Посидите здесь еще с неделю, прочтите несколько научных книг. А затем поезжайте за город на охоту, -- чудесный снег выпал.

-- Если я поеду на охоту, я там застрелюсь.

-- Ну тогда, значит, вам нужно лечиться очень серьезно.

-- Тебя испортила медицина...

-- Может быть. Ну, а я пошел. Так Мечникова оставить?

-- Оставь.

Сережа положил книгу на стол, машинально застегнул тужурку, надел пальто и крепко пожал руку Пименову.

-- Я еще зайду завтра.

-- Заходи, заходи.

Пименов посмотрел вслед студенту, перенес электрическую лампу к постели, взял книгу и лег. Читал он долго, почти до пяти часов утра. Сначала о том, как живут и умирают крохотные организмы бактерий и насекомых, затем сколько живет щука, слон и попугай... Прочел, как постепенно отравляется организм человека и как он старится, даже без отравления... Читал об анимализме: о вере всех народов в существование души человеческой самостоятельной, зависящей от тела только временно. Книга сказала ему много нового, но ничего утешительного. Чувствовалось, что автор ее огромный ученый и честный человек, но чувствовалось также, что этот автор не все знает и что область, о которой он пишет, тоже еще не все.


От долгого лежания на спине снова разболелась голова и затекла шея.

Пименов встал и заходил по комнате. Остановился у окна. Уже потухли электрические фонари и слышно было, как скребут лопатами дворники панель. Гудел далекий колокол Исаакиевского собора.

Захотелось спать, только спать и ни о чем не думать. Он заставил себя умыться, разделся и лег под одеяло на бок.

"Сон похож на смерть, но он не смерть. Во сне психика еще работает, но работает свободно, не скованная никакими научными доктринами, иногда вопреки логике, и потому сны бывают такими интересными. Но сегодня я устал и, наверное, ничего интересного не увижу..." -- плыло в голове Пименова.

И потом, уже в полудремоте, хотелось быть как можно подальше от всех своих мыслей: отдохнуть, отдохнуть...

Пименов очень обрадовался, когда очутился в большом саду, где-то за городом, и как будто очень далеко от Петербурга.

"Сюда уже не придут никакие сотрудники и фотографы", -- радостно мелькнуло в сознании.

Он медленно пошел по широкой липовой аллее. Хорошо пахло вокруг и было слышно, как гудят пчелы. Уже не хотелось, да и не было сил понять, почему он здесь, только еще раз пришла мысль: "Значит, очень далеко от Петербурга, потому что там зима, а здесь лето".

Направо была такая же аллея, но с более молодыми деревьями, сквозь просветы между листьями виднелось розовое вечернее, необыкновенно красивое небо. Кричали где-то воробьи. Пименов постоял с минуту на перекрестке и повернул в эту аллею.

Ноги ступали как-то особенно легко. Когда он прошел саженей двести, то заметил далеко впереди две сидевших на скамейке человеческих фигуры. Затем уже можно было видеть, что это два пожилых господина. Один, в широкополой белой шляпе и с большой седой бородой, часто жестикулировал и указывал большим пальнем правой руки куда-то в сторону. Второй старичок был поменьше и борода у него была подстрижена коротко, а шляпа на голове -- серая фетровая.

Пименов подошел к ним совсем близко, но старики почему-то не замечали его.

"Где же это я их видел и вот точно в таких позах? Где же?"... -- старался припомнить Пименов и вдруг сообразил, что перед ним Лев Толстой и Мечников...

"Ага. Там еще была надпись: "Гордость России"", -- вспомнил он уже совсем ясно и подошел еще ближе, но великие люди как будто совсем его не видели и продолжали свой разговор.

-- По моему, наша жизнь здесь -- это сон, смерть -- пробуждение, а самоубийца -- рано проснувшийся человек, -- сказал Толстой.

Мечников отрицательно покачал головой и ничего не ответил.

-- Я знаю, Илья Ильич, -- продолжал Толстой, -- что вы мне будете говорить о теле и о том, что оно разрушается, -- и тогда конец всему. Я сам так думал, но чем ближе приближался к смерти, тем яснее чувствовал, что ошибаюсь и только после 7-го ноября увидел и узнал наверное то, что предугадывал и что узнаете и вы, когда все ваши теории окажутся бессильными... Ваша наука велика, но чутье художника больше и сильнее, и это я всегда знал. Вы точно едете верхом на крепкой, бодро выступающей лошади, но только на слепой лошади и сами недостаточно хорошо и точно знаете дорогу, и потому вам нужно потратить еще много времени, прежде, чем вы очутитесь там, где вам хочется.

Мечников снисходительно улыбнулся и снова ничего не ответил.

"Какое счастье, какое счастье, что я их снова вижу вместе", -- подумал Пименов и решил сейчас же, как можно энергичнее, заявить о своем присутствии. Но в это время Мечников сказал:

-- Я не совсем понимаю вас и согласен с вами лишь в одном: человек неспособен разрешить задачи о цели своего существования...

Пименов хотел взять Мечникова за руку и... сейчас же проснулся.

Все его существо было еще полно радостным волнением, точно он вернулся от очень близких и дорогих ему людей.

"Это лучше всякой действительности подтверждает все то, о чем я говорил вчера Сереже", -- подумал он и попробовал еще заснуть, но понял, что из этого ничего не выйдет. Встал и быстро оделся. Потом долго умывался свежей водой и почувствовал себя совсем здоровым.

К завтраку пришел Сережа.

-- Ну что? -- спросил студент. -- Сегодня вам лучше? У вас совсем другой цвет лица.

-- Да, лучше, -- ответил Пименов.

-- Отдохнули и выспались хорошо?

-- Отлично выспался.

-- И о бессмертии, вероятно, больше не думали, и сновидений, конечно, никаких не было?

-- Никаких, -- снова солгал Пименов и хитро улыбнулся.


## Комментарии


Впервые: Синий журнал. 1913. No 9.