# На именинах

Николай Александрович Лейкин

H. A. Лейкин


На именинах


Спутники Чехова. Под ред. В. Б. Катаева. М., Изд-во Моск. ун-та, 1982.

OCR Бычков М. Н.


Купец Иван Панкратьевич Настегин -- именинник, вследствие чего, по выражению жены, с утра уже ходит в каком-то хмельном обалдении. Вечер, Собираются гости. В прихожей раздаются звонки за звонками. Сам именинник суетится в прихожей. Слышен кашель, плевки и возглас "с ангелом". Лавочные мальчишки протаскивают через залу гостинные приношения в виде сладких пирогов и кренделей и складывают все это в спальной. В зале в углу уже накрыта закуска. Гости входят, крестятся на висящий в углу образ и тотчас же привлекаются хозяином к закуске. Мужчины глотают, не отказываясь, что попало; дамы жеманятся и пьют только сладенькое; девицы, здороваясь друг с другом, целуются так звонко, что будь тут извозчичья лошадь, она наверное приняла бы эти поцелуи за понукание и тронулась бы с места. Ломберный стол давно уже раскрыт. Хозяин усаживает мужчин сразиться в стуколку, дамы отправляются с хозяйкой в спальню, девицы, взявшись под руки, мотаются из угла в угол по зале.

У играющих за ломберным столом начинаются разговоры.

-- Вы, купец из лоскутного ряда, что скажете?

-- В кусты.

-- А вы, мусорное очищение?

-- Мы стукнем, потому у нас все, кроме осетра и стерляди!

-- Эй, господин подрядчик, не радуйся первому кону! Как бы дышлом в затылок не заехали! Ну, где наше не пропадало. Попробуем вразрез купить.

-- Не посрамитесь насчет посрамления-то! У нас тоже карты супротив ледохода выдержат! Ходу!

-- А вот марьяжной карточкой пройдем. Ну-ка, вались, комар и муха!

-- Купцом Овсянниковым прикроем.

-- Не выгорит. Пиши письмо к родителям, потому у нас только и живота, что туз. Хлоп его! Не ходи один, а ходи с провожатой.

-- А здесь мать Митрофания с девяткой в петличке. Умыли купца! Ставь, ставь, Петенька, ремиз-то, не стыдись!

Девиц занимает совсем другое.

-- У вас, Анинька, в Ямской нынче постоя не было? -- спрашивает хозяйскую дочь розовенькая гостья в розовеньком платье.

-- Нет, душечка, нет. Такая досада! Разве перед майским парадом что бог пошлет, а то из военной нации только одних городовых и видим. Вчера, впрочем, мимо окон казак с книгой проехал. В Марии Египетския у Ивановых были на именинах, так там были два телеграфиста, да разве это настоящие военные? Они и деликатного обращения-то не понимают.

-- Берейтора насчет деликатности хороши. Совсем за офицера отвечать могут.

-- Ах, нет, нет, Машенька, не говорите! Совсем уж не то! Разве берейтор напишет вам такое письмо, какое мне один офицер написал?

-- Ах, Аня, Аня, покажи скорей! Где оно?

-- Ни за что на свете. Я его храню как бы на дне моря. Во-первых, оно у меня от маменьки в старом чулке спрятано, чулок в альбоме, альбом в коробке, а коробка в нижнем ящике комода. Да я его и наизусть помню. Начинается так: "Земной купидон, окрыленный ореолом безумной любви, Анета!", а в конце стихи:


Лишь только солнце закатится,

Как я пойду в реку топиться,

А что с тобой может случиться,

Мне там, коварная, приснится!


-- Аничка, Аничка! Расскажи, что же в середине-то письма было? -- пристают к девушке подруги.

-- Ах, нет, нет! Ни за что на свете! Там были самые ужасные любовные слова!

-- Голубушка, хоть на ушко шепни, ведь ты меня своим другом считаешь!

Девушку окружают и целуют.

Теперь дамы... Дамы в спальной больше молчат, пьют киевскую наливку, дремлют, но по временам щупают друг на друге платья и спрашивают: "Почем покупали?"

-- А что, бывает ли град с гусиное яйцо? -- задает кто-то вопрос.-- В древности это случалось в виде наслания за грехи...

-- Не думаю. С куриное бывает, а про гусиное не слыхать. Да ведь сейчас бы и в ведомостях написали.

Молчание. Кто-то икает и крестит рот.

-- Тоже уж это и ведомости нониче,-- начинает полная дама с десятком колец на пальцах.-- Так хлещут, так хлещут народ, что беда! Слышали вы, как Герасима-то Степаныча отщелкали в этих ведомостях?

-- Нет, не слыхали. А что?

-- Вдруг пишут, что у него волчий зуб во рту, что будто он своей жене ухо оторвал и что у него вместо бороды перья.

-- Ах, боже мой! Вот срам-то! Неужто так и сказано: у Герасима Степаныча перья?.. И фамилия выставлена?

-- Нет, фамилия-то, говорят, не выставлена, только он сейчас догадался; потому пропечатано, что это тот самый купец которого в рынке Скипидаром дразнят. Тоже и про Марьи Дмитриевны свекровь...

-- Ну, ту-то стоит. Та сама ягода. Покойник Николай Тихоныч из-за нее семь лет без просыпу пил, да так в пьяном виде и богу душу отдал.

-- Что же, голубушка, про нее сказано-то, расскажите...

-- Ведьмой названа.

-- Чудесно! Чудесно! Вот за эту штуку, кажется, расцеловала бы этого писаку! Ведь вы не знаете, что это за дрянь такая! Наклонитесь-ка, что я вам про нее и про их кучера расскажу...

Начинается шепот. Дама передает другой даме. Все качают головами.

-- Неужели? -- раздаются сдержанные возгласы.

-- С места не сойти, родная! -- подтверждает рассказчица.

Вдруг в столовой раздается крик; "Батюшки! Что это я хватил! Ах ты, господи! Жжет! Жжет!" Все бросаются на крик. Мужчины тоже встают из-за карт.

-- Что такое? В чем дело? -- слышны со всех сторон вопросы.

-- Ничего, ничего! Это так,-- успокаивает хозяйка.-- Наш молодец Иван прокрался в столовую, схватил с окна бутылку да и ну пить из горла. Думал водка, а в бутылке-то был керосин.

-- Так что же, дайте ему скорей молока.

-- Не беспокойтесь, пройдет! Это с ним уже не первый раз.

Делается легкая суматоха.


ПРИМЕЧАНИЯ


Впервые -- "Петербургская газета", 1876, No 77; подзаголовок "Сцены"; подпись: Лкн. Печатается по тексту сб. "Шуты гороховые".