# Аграрная программа русской социал-демократии

Владимир Ильич Ленин

## Владимир Ильич Ленин. Аграрная программа русской социал-демократии


## I


Вряд ли есть надобность подробно доказывать необходимость "аграрной программы" для русской социал-демократической партии. Под аграрной программой мы разумеем определение руководящих начал социал-демократической политики в аграрном вопросе, т. е. по отношению к сельскому хозяйству, к различным классам, слоям, группам сельского населения. В такой "крестьянской" стране, как Россия, аграрная программа социалистов естественно является главным, если не исключительным, образом "крестьянской программой", программой, определяющей отношение к крестьянскому вопросу. Крупные землевладельцы, сельскохозяйственные наемные рабочие и "крестьяне" -- таковы три главные составные части сельского населения во всякой капиталистической стране, в том числе и в России. И насколько определенно и ясно уже само собою отношение социал-демократов к первым двум из указанных трех составных частей (землевладельцам и рабочим), настолько неопределенно самое даже понятие "крестьянства", а тем более наша политика по отношению к коренным вопросам его быта и его эволюции. Если на Западе весь гвоздь аграрной программы социал-демократов составляет именно "крестьянский вопрос", то в России это должно быть в еще гораздо большей степени. Самое недвусмысленное определение своей политики в крестьянском вопросе тем более необходимо для нас, русских социал-демократов, что наше направление еще совсем молодо в России, что весь старый русский социализм был, в последнем счете, "крестьянским" социализмом. Правда, у той массы русских "радикалов", которая мнит себя хранителем наследства, оставленного нашими социалистами-народниками всяческих оттенков, социалистического почти что совсем ничего уже не осталось. Но все они тем охотнее выдвигают на первый план свои разногласия с нами по "крестьянскому" вопросу, чем приятнее для них затушевать тот факт, что на авансцену общественно-политической жизни России выдвинулся уже "рабочий" вопрос, что по этому вопросу они не имеют никаких прочных устоев, а девять десятых из них являются здесь, в сущности, самыми дюжинными буржуазными социал-реформаторами. Наконец, многочисленные "критики марксизма", почти совсем слившиеся в этом последнем отношении с русскими радикалами (или либералами?), тоже стараются напирать именно на крестьянский вопрос, по которому будто бы "ортодоксальный марксизм" всего более посрамлен "новейшими трудами" Бернштейнов, Булгаковых, Давидов, Герцев и даже... Черновых!

Далее, помимо теоретических недоумений и войны "передовых" направлений, чисто практические запросы самого движения выдвигают в последнее время задачу пропаганды и агитации в деревне. А сколько-нибудь серьезная и широкая постановка этого дела невозможна без принципиально выдержанной и политически целесообразной программы. И русские социал-демократы признавали всю важность "крестьянского вопроса" с самого уже своего появления на свет в качестве особого направления. Напомним, что в проекте программы русских социал-демократов, составленном группой "Освобождение труда" и изданном в 1885 году, стоит требование "радикального пересмотра аграрных отношений (условий выкупа и наделения крестьян землей)" [См. приложение к брошюре П. Б. Аксельрода: "К вопросу о современных задачах и тактике русских социал-демократов". Женева, 1898.]. В брошюре "О задачах социалистов в борьбе с голодом в России" (1892 г.) Г. В. Плеханов тоже говорил о социал-демократической политике в крестьянском вопросе.

Вполне естественно поэтому, что и "Искра" в одном из первых своих номеров (апрель 1901 г., No 3) выступила с наброском аграрной программы, определяя в статье "Рабочая партия и крестьянство" свое отношение к основам аграрной политики русских социал-демократов. Статья эта вызвала недоумение у весьма многих русских социал-демократов; мы получили ряд замечаний и писем в редакцию по поводу нее. Главные возражения вызвал пункт о возвращении, отрезков, и мы предполагали уже открыть дискуссию в "Заре" по этому вопросу, когда появился No 10 "Рабочего Дела" со статьей Мартынова, разбиравшей, между прочим, и аграрную программу "Искры". Ввиду того, что "Раб. Дело" сделало свод многим из ходячих возражений, -- мы надеемся, что наши корреспонденты не посетуют на нас за то, что мы ограничимся пока ответом одному Мартынову.

Я подчеркиваю пока ввиду вот каких обстоятельств. Статья в "Искре" писана была одним из членов редакции, и остальные члены ее, будучи солидарны с автором относительно общей постановки вопроса, могли быть, разумеется, различных мнений относительно частностей, относительно отдельных пунктов. Между тем вся наша редакционная коллегия (т. е. и группа "Освобождение труда" в том числе) была занята выработкой коллективного, редакционного проекта программы нашей партии. Выработка эта затянулась (отчасти вследствие разных партийных дел и некоторых конспиративных обстоятельств, отчасти вследствие необходимости особого съезда для всестороннего обсуждения программы) и закончена только в самое последнее время. Покуда пункт насчет возвращения отрезков оставался моим личным мнением, я не спешил защищать его, ибо для меня гораздо важнее была общая постановка вопроса о нашей аграрной политике, чем этот отдельный пункт, который мог еще быть отвергнутым или существенно видоизмененным в нашем общем проекте. В настоящее время я буду защищать уже этот общий проект. А "читателя-друга", который не поленился поделиться с нами критикой нашей аграрной программы, мы попросим теперь заняться критикой нашего общего проекта.


II


Приведем полностью "аграрную" часть этого проекта.

"В целях устранения остатков старого крепостного порядка и в интересах свободного развития классовой борьбы в деревне, Российская социал-демократическая рабочая партия будет добиваться:

1. отмены выкупных и оброчных платежей, а также всяких повинностей, падающих в настоящее время на крестьянство, как на податное сословие;

2. отмены круговой поруки и всех законов, стесняющих крестьянина в распоряжении его землей;

3. возвращения народу взятых с него в форме выкупных и оброчных платежей денежных сумм; конфискации с этой целью монастырских имуществ и удельных имений, а равно обложения особым налогом земель крупных дворян-землевладельцев, воспользовавшихся выкупной ссудой; обращения сумм, добытых этим путем, в особый народный фонд для культурных и благотворительных нужд сельских обществ;

4. учреждения крестьянских комитетов:

а) для возвращения сельским обществам (посредством экспроприации или -- в том случае, если земли переходили из рук в руки, -- выкупа и т. п.) тех земель, которые отрезаны у крестьян при уничтожении крепостного права и служат в руках помещиков орудием для их закабаления;

б) для устранения остатков крепостного права, уцелевших на Урале, на Алтае, в Западном крае и в других областях государства;

5. предоставления судам права понижать непомерно высокие арендные платы и объявлять недействительными сделки, имеющие кабальный характер".

Читатель удивится, может быть, отсутствию в "аграрной программе" каких бы то ни было требований в пользу сельских наемных рабочих. Мы заметим по поводу этого, что такие требования вошли в предыдущий отдел программы, содержащий требования, предъявляемые нашей партией "в интересах охраны рабочего класса от физического и нравственного вырождения, а также в интересах повышения его способности к борьбе за свое освобождение". Подчеркнутые нами слова объемлют всех наемных рабочих, в том числе и сельских, и все 16 пунктов этого отдела программы относятся и к сельским рабочим.

Это объединение и промышленных и сельских рабочих в один отдел с оставлением в "аграрной" части программы только "крестьянских" требований имеет, правда, то неудобство, что требования в пользу сельских рабочих не бросаются в глаза, не заметны с первого взгляда. При поверхностном ознакомлении с программой может получиться даже совершенно неправильное представление, что мы намеренно затеняли требования в пользу наемных сельских рабочих. Нечего и говорить, что это представление было бы в корне ошибочно. Указанное же неудобство, -- в сущности, чисто внешнего характера. Оно легко устранимо и более внимательным ознакомлением с программой и комментарием к ней (а наша партийная программа "пойдет в народ", разумеется, не иначе, как в сопровождении не только печатных, но и -- что гораздо важнее -- устных комментариев). Если какая-нибудь группа захочет обратиться специально к сельским рабочим, -- она должна будет только выделить из всех требований в пользу рабочих именно те, которые наиболее важны для батраков, поденщиков и т. п., и изложить их в особой брошюре, листке или ряде устных сообщений.

В принципиальном отношении единственно правильным редактированием разбираемых отделов программы является именно такое, которое бы соединяло вместе все требования в пользу наемных рабочих во всех отраслях народного хозяйства и строго отделяло в особый отдел требования в пользу "крестьян", ибо основной критерий того, что мы можем и должны требовать в первом и во втором случае, совершенно неодинаков. Принципиальное отличие двух рассматриваемых отделов программы выражено, по проекту, во вступительных словах к каждому отделу.

В пользу наемных рабочих мы требуем таких реформ, которые "ограждают их от физического и нравственного вырождения и повышают их способность к борьбе"; в пользу же крестьян мы добиваемся только таких преобразований, которые содействуют "устранению остатков старого крепостного порядка и свободному развитию классовой борьбы в деревне". Отсюда видно, что наши требования в пользу крестьян гораздо уже, что они обставлены гораздо более скромными условиями, заключены в более тесные рамки. По отношению к наемным рабочим мы берем на себя защиту их интересов, как класса в современном обществе; мы делаем это, ибо считаем их классовое движение единственным действительно революционным движением (сравни в принципиальной части программы слова об отношении рабочего класса к другим классам) и стремимся именно это движение сорганизовать, направлять и просвещать светом социалистического сознания. Между тем по отношению к крестьянству мы вовсе не берем на себя защиты его интересов, как класса мелких землевладельцев и земледельцев в современном обществе. Ничего подобного. "Освобождение рабочего класса может быть делом только самого рабочего класса", и потому социал-демократия -- непосредственно и всецело -- представляет интересы только одного пролетариата, только с его классовым движением стремится слиться в одно неразрывное целое. Все же остальные классы современного общества стоят за сохранение основ существующего экономического строя, и потому защиту интересов этих классов социал-демократия может брать на себя лишь при известных обстоятельствах и на известных, точно определенных, условиях. Напр., класс мелких производителей, и мелких земледельцев в том числе, в своей борьбе против буржуазии является реакционным классом, и потому "пытаться спасти крестьянство защитой мелкого хозяйства и мелкой собственности от натиска капитализма значило бы бесполезно задерживать общественное развитие, обманывать крестьянина иллюзией возможного и при капитализме благосостояния, разъединять трудящиеся классы, создавая меньшинству привилегированное положение на счет большинства" ("Искра" No 3). Вот почему выставление "крестьянских" требований в нашем проекте программы обставлено двумя, весьма узкими, условиями. Мы подчиняем законность "крестьянских требований" в социал-демократической программе, во-первых, тому условию, чтобы они вели к устранению остатков крепостного порядка и, во-вторых, чтобы они содействовали свободному развитию классовой борьбы в деревне.

Остановимся подробнее на разборе каждого из этих условий, которые были вкратце очерчены уже в No 3 "Искры".

"Остатки старого крепостного порядка" страшно еще велики в нашей деревне. Это факт общеизвестный. Отработки и кабала, сословная и гражданская неполноправность крестьянина, его подчинение вооруженному розгой привилегированному землевладельцу, бытовая приниженность, делающая крестьянина настоящим варваром, -- все это не исключение, а правило в русской деревне, и все это является, в последнем счете, прямым переживанием крепостного порядка. В тех случаях и отношениях, где еще царит этот порядок, и поскольку он еще царит, -- врагом его является все крестьянство как целое. Против крепостничества, против крепостников-помещиков и служащего им государства крестьянство продолжает еще оставаться классом, именно классом не капиталистического, а крепостного общества, т. е. классом-сословием [Известно, что в рабском и феодальном обществе различие классов фиксировалось и в сословном делении населения, сопровождалось установлением особого юридического места в государстве для каждого класса. Поэтому классы рабского и феодального (а также и крепостного) общества были также и особыми сословиями. Напротив, в капиталистическом, буржуазном обществе юридически все граждане равноправны, сословные деления уничтожены (по крайней мере в принципе), и потому классы перестали быть сословиями. Деление общества на классы обще и рабскому, и феодальному, и буржуазному обществам, но в первых двух существовали классы-сословия, а в последнем классы бессословные]. И поскольку сохраняется еще в нашей деревне этот, свойственный крепостному обществу, классовый антагонизм "крестьянства" и привилегированных землевладельцев, постольку рабочая партия, несомненно, должна быть на стороне "крестьянства", должна поддерживать его борьбу и подталкивать его на борьбу против всех остатков крепостничества.

Мы ставим в кавычки слово крестьянство, чтобы отметить наличность в этом случае не подлежащего никакому сомнению противоречия: в современном обществе крестьянство, конечно, не является уже единым классом. Но кто смущается этим противоречием, тот забывает, что это -- противоречие не изложения, не доктрины, а противоречие самой жизни. Это -- не сочиненное, а живое диалектическое противоречие. Поскольку в нашей деревне крепостное общество вытесняется "современным" (буржуазным) обществом, постольку крестьянство перестает быть классом, распадаясь на сельский пролетариат и сельскую буржуазию (крупную, среднюю, мелкую и мельчайшую). Поскольку сохраняются еще крепостные отношения, -- постольку "крестьянство" продолжает еще быть классом, т. е., повторяем, классом не буржуазного, а крепостного общества. Это "поскольку -- постольку" существует в действительности в виде крайне сложного сплетения крепостнических и буржуазных отношений в современной русской деревне. Говоря терминами Маркса, отработочная, натуральная, денежная и капиталистическая ренты переплетаются у нас самым причудливым образом. Мы подчеркиваем это, всеми экономическими исследованиями России установленное, обстоятельство в особенности потому, что оно по необходимости, неизбежно является источником той сложности, запутанности, если хотите искусственности, некоторых наших "аграрных" требований, которая сильно поражает многих с первого взгляда. Кто ограничивается в своих возражениях общим недовольством по поводу этой сложности и "хитрости" предлагаемых решений, тот забывает, что простого решения столь запутанных вопросов и быть не может. Мы обязаны бороться против всех остатков крепостнических отношений, -- это не может подлежать для социал-демократа никакому сомнению, а так как эти отношения самым сложным образом переплетаются с буржуазными, то нам приходится забираться в самую, с позволения сказать, сердцевину этой путаницы, не пугаясь сложностью задачи. "Простое" решение ее могло бы быть лишь одно: отстраниться, пройти мимо, предоставить "стихийному элементу" всю эту кашу расхлебывать. Но такая "простота", излюбленная всеми и всяческими, буржуазными и "экономическими", поклонниками стихийности, недостойна социал-демократа. Партия пролетариата должна не только поддерживать, но и подталкивать вперед крестьянство в его борьбе со всеми остатками крепостничества, а чтобы подталкивать вперед, недостаточно ограничиваться общим пожеланием, -- надо дать определенную революционную директиву, надо суметь помочь разобраться в путанице аграрных отношений.


III


Чтобы читатель нагляднее представил себе неизбежность сложного решения аграрного вопроса, мы попросим его сравнить в этом отношении рабочий и крестьянский отделы программы. В первом из них все решения чрезвычайно просты, понятны даже совсем мало посвященному и совсем мало думавшему человеку, "естественны", близки, легко осуществимы. Во втором, наоборот, большинство решений чрезвычайно сложны, "непонятны" с первого взгляда, искусственны, маловероятны, трудно осуществимы. Чем объяснить это различие? Не тем ли, что составители программы в первом случае трезвенно и деловито размышляли, а во втором сбились и запутались, впали в романтизм и фразеологию? Такое объяснение, надо правду сказать, было бы чрезвычайно "просто", детски просто, и мы не удивляемся, что Мартынов за него ухватился. Он не подумал, что практическое решение мелких рабочих вопросов облегчило и упростило до последней степени само экономическое развитие. Общественно-экономические отношения в области крупного капиталистического производства стали (и все более становятся) до такой степени прозрачными, ясными, упрощенными, что ближайшие шаги вперед намечаются сами собой, напрашиваются сразу и с первого взгляда. Наоборот, вытеснение крепостничества капитализмом в деревне до такой степени запутало и усложнило общественно-экономические отношения, что над решением ближайших практических вопросов (в духе революционной социал-демократии) надо очень подумать и "простого" решения -- можно заранее с полной уверенностью сказать -- выдумать не удастся.

Кстати. Раз уже мы начали сравнивать рабочий и крестьянский отделы программы, то отметим еще одно принципиальное различие между ними. Коротко говоря, это различие можно бы формулировать следующим образом: в рабочем отделе мы не вправе выходить за пределы социально-реформаторских требований, в крестьянском отделе мы не должны останавливаться и перед социально-революционными требованиями. Или иначе: в рабочем отделе мы безусловно ограничены рамками программы-минимум, в крестьянском отделе мы можем и должны дать программу-максимум [То возражение, что требование вернуть отрезки далеко не есть еще максимум наших ближайших требований в пользу крестьянства (resp. (respective -- или. Ред.) наших аграрных требований вообще) и что оно поэтому непоследовательно, будет разобрано ниже, когда мы будем уже говорить о конкретных пунктах защищаемой программы. Мы утверждаем, и постараемся доказать это, что требование "вернуть отрезки" есть максимум того, что мы можем выставить теперь же в нашей аграрной программе]. Объяснимся.

В обоих отделах мы излагаем не нашу конечную цель, а наши ближайшие требования. В обоих мы должны поэтому оставаться на почве современного (= буржуазного) общества. В этом состоит сходство обоих отделов. Но их коренное отличие состоит в том, что рабочий отдел содержит требования, направленные против буржуазии, а крестьянский -- требования, направленные против крепостников-помещиков (против феодалов, сказал бы я, если бы вопрос о применимости этого термина к нашему поместному дворянству не был таким спорным вопросом [Я лично склонен решать этот вопрос в утвердительном смысле, но в данном случае, разумеется, не место и не время обосновывать и даже выдвигать ото решение, ибо речь идет теперь о защите коллективного, общередакционного проекта аграрной программы]). В рабочем отделе мы должны ограничиться частичными улучшениями данного, буржуазного порядка. В крестьянском -- мы должны стремиться к полному очищению этого данного порядка от всех остатков крепостничества. В рабочем отделе мы не можем ставить таких требований, значение которых было бы равносильно тому, чтобы окончательно сломить господство буржуазии: когда мы достигнем этой нашей конечной цели, достаточно подчеркнутой в другом месте программы и "ни на минуту" не упускаемой нами из виду при борьбе за ближайшие требования, тогда мы, партия пролетариата, не ограничимся уже вопросами о какой-нибудь ответственности предпринимателей или о каких-нибудь фабричных квартирах, а возьмем в свои руки все заведование и распоряжение всем общественным производством, а следовательно, и распределением. Наоборот, в крестьянском отделе мы можем и должны выставить такие требования, значение которых было бы равносильно тому, чтобы окончательно сломить господство крепостников-помещиков, чтобы совершенно очистить нашу деревню от всех следов крепостничества. В рабочем отделе ближайших требований мы не можем ставить социально-революционных требований, ибо социальная революция, ниспровергающая господство буржуазии, есть уже революция пролетариата, осуществляющая нашу конечную цель. В крестьянском отделе мы ставим и социально-революционные требования, ибо социальная революция, ниспровергающая господство крепостников-помещиков (т. е. такая же социальная революция буржуазии, каковой была великая французская революция), возможна и на базисе данного, буржуазного порядка. В рабочем отделе мы остаемся (пока и условно, с своими самостоятельными видами и намерениями, но все же таки остаемся) на почве социальной реформы, ибо мы требуем здесь только того, что буржуазия может (в принципе) отдать нам, не теряя еще своего господства (и что поэтому наперед советуют ей благоразумно и честь честью отдать гг. Зомбарты, Булгаковы, Струве, Прокоповичи и Кo). В крестьянском же отделе мы должны, в отличие от социал-реформаторов, требовать и того, что никогда нам (или крестьянам) не дадут и не могут дать крепостники-помещики, -- требовать и того, что в состоянии только силою взять себе революционное движение крестьянства.


IV


Вот почему недостаточен и негоден тот "простой" критерий "осуществимости", посредством которого Мартынов так "легко" "разносил" нашу аграрную программу. Этот критерий непосредственной и ближайшей "осуществимости" приложим вообще только к заведомо реформаторским отделам и пунктам нашей программы, отнюдь не к программе революционной партии вообще. Другими словами, этот критерий приложим к нашей программе только в виде исключения, отнюдь не в виде общего правила. Наша программа должна быть осуществима только в том широком, философском смысле этого слова, чтобы ни единая буква ее не противоречила направлению всей общественно-экономической эволюции. А раз мы верно определили (в общем и в частностях) это направление, мы должны -- во имя своих революционных принципов и своего революционного долга должны -- бороться всеми силами всегда и непременно за максимум наших требований. Пытаться же наперед, до окончательного исхода борьбы, во время самого хода борьбы, определить, что всего максимума мы, пожалуй, и не добьемся, -- значит впадать в чистейшее филистерство. Соображения подобного рода всегда ведут к оппортунизму, хотя бы даже этого и не желали виновники таких соображений.

В самом деле, разве не филистерством является рассуждение Мартынова, усмотревшего в аграрной программе "Искры" "романтизм" -- "потому, что приобщение крестьянской массы к нашему движению при настоящих условиях является весьма проблематичным" ("Р. Д." No 10, с. 58, курсив мой)? Это -- хороший образчик тех очень "благовидных" и очень дешевых рассуждений, посредством которых русский социал-демократизм упрощался до "экономизма". А вникните хорошенько в это "благовидное" рассуждение, -- и оно окажется мыльным пузырем. "Наше движение" есть социал-демократическое рабочее движение. К нему "приобщиться" крестьянская масса прямо-таки не может: это не проблематично, а невозможно, и об этом никогда и речи не было. А к "движению" против всех остатков крепостничества (и против самодержавия в том числе) крестьянская масса не может не приобщиться. Мартынов запутал дело посредством выражения "наше движение", не вдумавшись в различный по существу характер движения против буржуазии и против крепостничества [До какой степени не вдумался Мартынов в тот вопрос, о котором он взялся писать, это особенно наглядно видно из следующей фразы его статьи: "Ввиду того, что аграрная часть нашей программы еще очень долго будет иметь сравнительно малое практическое значение, она открывает широкое поприще для революционной фразеологии". Подчеркнутые слова содержат именно ту путаницу, на которую указано в тексте. Мартынов слыхал, что на Западе с аграрной программой выступают лишь при очень развитом рабочем движении. У нас это движение только начинается. Следовательно -- "еще очень долго"! -- спешит умозаключить наш публицист. Он не заметил мелочи: на Западе аграрные программы пишутся для привлечения полу-крестьян, полурабочих к социал-демократическому движению против буржуазии, у нас -- для привлечения крестьянской массы к демократическому движению против остатков крепостничества. Поэтому на Западе аграрная программа будет приобретать тем большее значение, чем дальше идет развитие сельскохозяйственного капитализма. Наша аграрная программа, в преобладающей части ее требований, будет иметь тем меньшее практическое значение, чем дальше идет развитие сельскохозяйственного капитализма, -- ибо остатки крепостного права, против которых эта программа направлена, вымирают и сами собой и под влиянием политики правительства. Наша аграрная программа рассчитана поэтому практически главным образом на непосредственно ближайшее будущее, на период до падения самодержавия. Политический переворот в России во всяком случае и неизбежно поведет за собою такие коренные преобразования самых отсталых наших аграрных порядков, что нам тогда непременно придется пересмотреть нашу аграрную программу. А Мартынов твердо знает только одно: что книга Каутского (Имеется в виду книга К. Каутского "Die Agrarfrage. Eine Übersicht über die Tendenzen der modernen Landwirtschaft und die Agrarpolitik der Sozialdemokratie" ("Аграрный вопрос. Обзор тенденций современного сельского хозяйства и аграрная политика социал-демократии"). Ред.) хороша (это справедливо) и что достаточно повторять и переписывать Каутского, не думая о коренном отличии России в отношении аграрной программы (это совсем не умно)].

Проблематичным можно назвать отнюдь не приобщение крестьянской массы к движению против остатков крепостничества, а только разве степень этого приобщения: крепостнические отношения в деревне страшно переплетены с буржуазными, а в качестве класса буржуазного общества крестьяне (мелкие земледельцы) являются гораздо более консервативным, чем революционным элементом (особенно ввиду того, что буржуазная эволюция сельскохозяйственных отношений находится у нас только еще в начале). Поэтому правительству в эпоху политических преобразований гораздо легче будет разделить крестьян (чем, напр., рабочих), гораздо легче будет ослабить (или даже, в худшем случае, парализовать) их революционность посредством мелких и неважных уступок небольшому сравнительно числу мелких собственников.

Все это так. Но что же отсюда следует? Чем легче правительству спеться с консервативными элементами крестьянства, тем больше усилий и тем скорее должны мы направить на то, чтобы спеться с его революционными элементами. Наш долг -- определить, со всей возможной степенью научной точности, в каком именно направлении должны мы поддерживать эти элементы, а затем подталкивать их на решительную и безусловную борьбу со всеми остатками крепостничества, подталкивать всегда и при всяких обстоятельствах, всеми доступными средствами. И разве не филистерской является попытка наперед "предписать" степень удачи нашего подталкивания? Да там уже потом жизнь это решит и история это запишет, а наше дело теперь во всяком случае бороться и бороться до конца. Разве смеет солдат, который уже двинулся в атаку, рассуждать о том, что мы, может быть, не весь неприятельский корпус, а только три пятых его уничтожим? Разве не является "проблематичным", в мартыновском смысле, и такое, напр., требование, как требование республики? Да правительству еще легче будет отделаться частичкой платежа по этому векселю, чем по векселю крестьянских требований уничтожить все следы крепостничества. Но нам-то какое до этого дело? Частичку платежа мы, конечно, положим себе в карман, нисколько не прекращая тем не менее отчаянной борьбы за весь платеж. Нам нужно шире распространить идею, что только в республике может произойти решительная битва между пролетариатом и буржуазией, нам нужно создать [Мы говорим: "создать", ибо старые русские революционеры никогда не обращали серьезного внимания на вопрос о республике, никогда не считали его "практическим" вопросом, -- народники, бунтари и пр. потому, что с пренебрежением анархистов относились к политике, народовольцы потому, что хотели прыгнуть прямо от самодержавия к социалистической революции. На нашу долю (если не говорить о давно забытых республиканских идеях декабристов), на долю социал-демократов, выпало распространить требование республики в массе и создать республиканскую традицию среди русских революционеров] и упрочить республиканскую традицию среди всех русских революционеров и среди возможно более широких масс русских рабочих, нам нужно выразить этим лозунгом: "республика", что в борьбе за демократизацию государственного строя мы пойдем до конца, без оглядки назад, -- а там уже сама борьба решит, какую часть этого платежа, когда именно и как именно удастся нам отвоевать. Глупо было бы пытаться учесть эту часть, раньше чем мы не дали врагу почувствовать всей силы наших ударов и не испытали на себе всей силы его ударов. Так и в крестьянских требованиях наше дело -- определить, на основании научных данных, максимум этих требований и помочь товарищам бороться за этот максимум, а там уже пускай смеются над его "проблематичностью" трезвенные легальные критики и влюбленные в осязательность результатов нелегальные "хвостисты"! [Может быть, небесполезно будет напомнить, к вопросу об "осуществимости" требований социал-демократической программы, полемику К. Каутского против Р. Люксембург в 1896 году. Р. Люксембург писала, что требование восстановления Польши неуместно в практической программе польских социал-демократов, ибо это требование неосуществимо в современном обществе. К. Каутский возражал ей, говоря, что этот довод "основывается на странном непонимании сущности социалистической программы. Наши практические требования, выражены ли они прямо в программе или представляют из себя молчаливо принимаемые "постулаты", должны быть сообразованы (werden... darnach bemessen) не с тем, достижимы ли они при данном соотношении сил, а с тем, совместимы ли они с существующим общественным строем и способно ли проведение их облегчить классовую борьбу пролетариата, дать толчок ее развитию (fördern) и расчистить (ebnen) пролетариату путь к политическому господству. С данным же соотношением сил мы при этом нисколько не считаемся. Социал-демократическая программа пишется не для данного ("den") момента, -- она должна по возможности дать директиву (ausreichen) при всех и всяческих конъюнктурах в современном обществе. Она должна служить не только практическому действию (der Aktion), но и пропаганде, она должна в форме конкретных требований указать с большей наглядностью, чем это могут сделать абстрактные рассуждения, то направление, в котором мы хотим идти вперед. Чем более отдаленные практические цели можем мы при этом себе ставить, не теряясь в утопических спекуляциях, -- тем лучше. Тем яснее будет для масс -- даже и для тех масс, которые не в состоянии понять (erfassen) наши теоретические рассуждения, -- то направление, которому мы следуем. Программа должна показать, чего мы требуем от современного общества или современного государства, а не то, чего мы ожидаем от него. Возьмем, напр., программу немецкой социал-демократии. Она требует выбора чиновников народом. Это требование, если мерить его по масштабу Р. Люксембург, так же утопично, как и требование создать польское национальное государство. Никто не впадет в такую иллюзию, чтобы считать осуществимым при современных политических соотношениях требование выбирать государственных чиновников народом в Германской империи. С тем же правом, с каким можно принять, что польское национальное государство осуществимо лишь по завоевании пролетариатом политической власти, -- с таким же правом можно это утверждать и о данном требовании. Но разве это достаточное основание, чтобы не принимать его в нашу практическую программу?" ("Neue Zeit", XIV, 2, SS. 513 u. 514 ("Новое Время", XIV, 2, стр. 513 и 514. Ред.). Курсив К. Каутского.)]


V


Переходим ко второму общему положению, определяющему характер всех наших крестьянских требований и выраженному в словах: "... в интересах свободного развития классовой борьбы в деревне...".

Эти слова чрезвычайно важны и для принципиальной постановки аграрного вопроса вообще и для оценки отдельных аграрных требований в частности. Требование уничтожить остатки крепостного порядка обще нам со всеми последовательными либералами, народниками, социал-реформаторами, критиками марксизма в аграрном вопросе и т. п. и т. д. От всех этих господ мы, выставляя такое требование, отличаемся не принципиально, а только по степени: они и в этом пункте неизбежно останутся всегда в пределах реформы, мы же не остановимся (в указанном выше смысле) и пред социально-революционными требованиями. Наоборот, требуя обеспечить "свободное развитие классовой борьбы в деревне", мы становимся в принципиальное противоречие ко всем этим господам и даже ко всем революционерам и социалистам не социал-демократам. Эти последние тоже не остановятся перед социально-революционными требованиями в аграрном вопросе, но они не захотят подчинить этих требований именно такому условию, как свободное развитие классовой борьбы в деревне. Это условие -- основной и центральный пункт теории революционного марксизма в области аграрного вопроса [В сущности, к непониманию именно этого пункта сводятся все заблуждения и блуждания "критиков" марксизма в аграрном вопросе, и самый смелый, самый последовательный (а постольку и самый честный) из них, г. Булгаков, прямо заявляет в своем "исследовании", что "учение" о классовой борьбе совершенно неприложимо к области сельскохозяйственных отношений ("Капитализм и земледелие", т. II, стр. 289)]. Признать это условие -- значит признать, что и эволюция сельского хозяйства, несмотря на всю ее запутанность и сложность, несмотря на все разнообразие ее видов, есть тоже капиталистическая эволюция, что она порождает тоже (как и эволюция промышленности) классовую борьбу пролетариата с буржуазией, что именно эта классовая борьба должна быть нашей первой и коренной заботой, должна быть тем оселком, на котором мы будем испытывать и принципиальные вопросы, и политические задачи, и приемы пропаганды, агитации и организации. Признать это условие -- значит обязаться и в особенно больном вопросе об участии мелкого крестьянства в социал-демократическом движении стоять на неуклонно классовой точке зрения, не поступаться ни в чем точкой зрения пролетариата в пользу интересов мелкой буржуазии, а, наоборот, требовать, чтобы мелкий крестьянин, разоряемый и угнетаемый всем современным капитализмом, покинул свою классовую точку зрения и встал на точку зрения пролетариата.

Выставляя это условие, мы тем самым решительно и бесповоротно отгородим себя не только от своих врагов (т. е. прямых или косвенных, сознательных или бессознательных сторонников буржуазии, являющихся нашими временными и частичными союзниками в борьбе против остатков крепостного строя), но и от тех ненадежных друзей, которые своей половинчатой постановкой аграрного вопроса способны принести (и приносят на деле) много вреда революционному движению пролетариата.

Выставляя это условие, мы проводим этим руководящую нить, держась которой социал-демократ, даже заброшенный в любое деревенское захолустье, даже поставленный лицом к лицу перед наиболее запутанными аграрными отношениями, выдвигающими на первый план общедемократические задачи, может провести и подчеркнуть, при решении этих задач, свою пролетарскую точку зрения, -- точно так же, как мы остаемся социал-демократами и при решении общедемократических политических задач.

Выставляя это условие, мы тем самым отвечаем на то возражение, которое является у многих после беглого ознакомления с конкретными требованиями нашей аграрной программы... "Вернуть выкупные платежи и отрезки сельским обществам"!? -- да где же тут наша пролетарская особность и наша пролетарская самостоятельность? да разве не будет это, в сущности, подарком сельской буржуазии??

Конечно, да -- но в том только смысле, в каком и самое падение крепостного права было "подарком буржуазии", т. е. освобождением от крепостнических пут и стеснений именно буржуазного, а не какого-либо иного развития. Пролетариат именно тем и отличается от других угнетенных буржуазией и противостоящих ей классов, что он возлагает свои надежды не на задержку буржуазного развития, не на притупление или смягчение классовой борьбы, а, напротив, на наиболее полное и свободное развитие ее, на ускорение буржуазного прогресса [Разумеется, не всякие меры, ускоряющие буржуазный прогресс, защищает и пролетариат, а только те из них, которые непосредственно влияют на усиление способности рабочего класса к борьбе за его освобождение. А "отработки" и кабала падают на неимущую и близкую к пролетариату часть крестьянства еще гораздо сильнее, чем на зажиточную]. В развивающемся капиталистическом обществе нельзя уничтожить остатки стесняющего его развитие крепостничества таким образом, чтобы не усилить и не упрочить этим буржуазии. "Смущаться" этим -- значит повторять ошибку тех социалистов, которые говорили, что политическая свобода нам ни к чему, ибо она усилит и упрочит господство буржуазии.


VI


Рассмотрев "общую часть" нашей аграрной программы, перейдем к разбору отдельных ее требований. Мы позволим себе при этом начать не с первого, а с четвертого пункта (об отрезках), ибо именно он является наиболее важным, центральным, придающим особый характер аграрной программе пунктом и в то же время наиболее уязвимым (по крайней мере, по мнению большинства высказавшихся о статье в No 3 "Искры"). Напомним, что содержание этого пункта слагается из следующих составных частей: 1. Он требует учреждения крестьянских комитетов с полномочием заново урегулировать те аграрные отношения, которые являются прямым пережитком крепостничества. Выражение: "крестьянские комитеты" выбрано для ясного указания на то, что -- в противоположность "реформе" 1861 года с ее дворянскими комитетами [Ленин имеет в виду губернские комитеты, образованные в 1857--1858 годах во всех губерниях Европейской России (за исключением Архангельской) для выработки проектов освобождения крестьян от крепостной зависимости. Ред.] -- новое регулирование должно находиться в руках крестьян, а не в руках помещиков. Иначе говоря: окончательная ликвидация крепостнических отношений предоставляется не угнетателям, а угнетенной этими отношениями части населения, предоставляется не меньшинству, а большинству заинтересованных лиц. В сущности это есть не что иное, как демократический пересмотр крестьянской реформы (т. е. именно то, чего требовал первый проект программы, составленный группой "Освобождение труда"). И если мы не выбрали этого последнего выражения, то лишь потому, что оно менее определенно, что оно менее выразительно указывает истинный характер и конкретное содержание этого пересмотра. Поэтому, например, Мартынов, если бы он действительно имел что-либо свое сказать по аграрному вопросу, должен бы был определенно заявить, отвергает ли он самую идею демократического пересмотра крестьянской реформы и, если нет, то как именно он ее себе представляет [Отметим непоследовательность (или недомолвку?) Надеждина, который в своем наброске аграрной программы воспринял, видимо, идею "Искры" насчет крестьянских комитетов, но формулировал эту идею крайне неудачно, сказав: "создание особого суда из народных представителей для разбора крестьянских жалоб и заявлений относительно всех тех операций, которые сопровождали "освобождение"" ("Канун революции", стр. 65, курсив мой). Жаловаться можно только на нарушение закона. "Освобождение" 19 февраля со всеми его "операциями" само является законом. Создание особых судов для разбора жалоб на несправедливость известного закона не имеет никакого смысла, пока не отменен этот закон, пока не даны в замену (или в частичную отмену) его новые законодательные нормы. Надо дать "суду" не только право принимать "жалобу" на отрезку выпаса, но и право вернуть (resp. выкупить и т. п.) этот выпас, -- а тогда, во-первых, "суд" с полномочием творить закон уже не будет судом, а во-вторых, надо точно указать, какие именно права экспроприации, выкупа и т. п. имеет такой "суд". Но как ни неудачна формулировка Надеждина, а необходимость демократического пересмотра крестьянской реформы понял он гораздо вернее Мартынова].

Далее, 2. Крестьянским комитетам дается право экспроприировать и выкупать помещичью землю, производить обмен земли и проч. (п. 4, б), причем это право ограничено только случаями прямого переживания крепостнических отношений. Именно (3) право экспроприации и выкупа дается только по отношению к тем землям, которые, вопервых, "отрезаны у крестьян при уничтожении крепостного права" (эти земли искони служили, след., необходимой принадлежностью крестьянского хозяйства, входили как часть в целое этого хозяйства и были искусственно от него отняты тем узаконенным грабежом, каковым была великая крестьянская реформа) и, во-вторых, "служат в руках помещиков орудием для их закабаления".

Это второе условие еще теснее ограничивает право выкупа и экспроприации, распространяя его не на все "отрезки", а только на те, которые и посейчас остаются орудием закабаления, "посредством которых, -- как формулировала это "Искра", -- продолжает держаться подневольный, кабальный, барщинный, т. е. на деле тот же крепостной труд". Иначе говоря: там, где, благодаря половинчатости нашей крестьянской реформы, уцелели до сих пор крепостнические формы хозяйства при помощи отрезанных у крестьян земель, там дается право крестьянам сразу и окончательно покончить с этими остатками крепостничества даже путем экспроприации, там дается право "вернуть отрезки".

Мы можем поэтому успокоить нашего доброго Мартынова, который с такой тревогой спрашивал: "как быть с теми отрезками, которые в руках ли помещиков, в руках купивших их разночинцев, эксплуатируются теперь образцовым капиталистическим способом?". Не об этих единичных отрезках идет речь, почтеннейший, а о тех типичных (и весьма многочисленных) отрезках, которые служат и по сю пору базисом продолжающих существовать остатков крепостного хозяйства.

Наконец, 4. Пункт 4, б, предоставляет крестьянским комитетам полномочие устранять остатки крепостного права, уцелевшие в отдельных местностях государства (сервитуты, незаконченные выделы земли и размежевание и проч. и т. п.).

Таким образом, все содержание 4-ого пункта можно, простоты ради, выразить в двух словах: "вернуть отрезки". Спрашивается, как возникла идея такого требования? Как прямой вывод из того общего и основного положения, что мы должны помочь крестьянам и подтолкнуть крестьян на возможно полное уничтожение всех остатков крепостничества. С этим "все согласны", не правда ли? Ну, а если согласны встать на эту дорогу, так потрудитесь уже самостоятельно двигаться по ней вперед, не заставляйте тащить вас, не робейте по поводу "необычного" вида этой дороги, не смущайтесь тем, что во многих местах вы и вовсе никакой проторенной дороги не найдете, а должны будете и по краю обрыва проползти, и через чащу продираться, и через ямы перескочить. Не жалуйтесь на бездорожье: эти жалобы будут бесполезным нытьем, ибо вы наперед должны были знать, что становитесь не на столбовую дорогу, выпрямленную и выравненную всеми силами общественного прогресса, а на тропинки закоулков и захолустий, из которых выход есть, но прямого, простого и легкого выхода ни вы, ни мы, ни другой кто никогда не отыщет, -- "никогда", т. е. вообще до тех пор, пока будут еще существовать эти отмирающие, и мучительно долго отмирающие, захолустья и закоулки.

А не хотите соваться в эти закоулки, -- так говорите прямо, что не хочу, и не отделывайтесь фразами [Напр., Мартынов обвиняет в "фразеологии" "Искру", которая дала ему и общие основания своей аграрной политики ("внесение классовой борьбы в деревню") и практическое решение вопроса о конкретных программных требованиях. Не заменив этих общих оснований никакими другими, не вдумавшись даже вовсе в эти основания, не попытавшись поработать над составлением определенной программы, Мартынов отделался следующей великолепной фразой: "...Мы должны требовать ограждения их (крестьян, как мелких собственников)... от разных отсталых форм экономической кабалы...". Не дешевенько ли будет? Не попробовали ли бы вы указать нам прямо хоть на одно ограждение хоть от одной (а не то что "разных"!) отсталой формы кабалы? (вероятно, есть еще и не отсталые "формы кабалы"!!). А то ведь и мелкий кредит, и сборные молочные, и ссудо-сберегательные товарищества, и союзы мелких хозяйчиков, и крестьянский банк, и земские агрономы, -- все ведь ото есть тоже "ограждение от разных отсталых форм экономической кабалы". Значит, вы полагаете, что всего этого "мы должны требовать"?? Подумать сначала надо, любезнейший, а потом уже о программах говорить!].

Вы согласны бороться за уничтожение остатков крепостничества? -- Хорошо. Так помните же, что никакого единого юридического учреждения, которое бы выражало или обусловливало эти остатки, не существует -- я говорю, конечно, об остатках крепостничества исключительно в области занимающих нас теперь аграрных отношений, а не в области законодательства сословного, финансового и проч. Прямые переживания барщинного хозяйства, бесчисленное множество раз констатированные всеми экономическими исследованиями России, держатся не каким-либо, особо их ограждающим, законом, а силой фактически существующих поземельных отношений. Это до такой степени так, что свидетели перед известной валуевской комиссией [Валуевская комиссия -- "Комиссия для исследования положения сельского хозяйства в России", возглавлявшаяся царским министром П. А. Валуевым. Ред.] прямо говорили: крепостное право возродилось бы, несомненно, снова, если бы оно не было запрещено прямым законом. Значит, одно из двух: либо не касаться вовсе поземельных отношений между крестьянами и помещиками, -- тогда все остальные вопросы решаются очень "просто", но тогда вы не коснетесь и главного источника всяких переживаний крепостного хозяйства в деревне, тогда вы "просто" отстранитесь от очень жгучего вопроса, затрагивающего самые глубокие интересы крепостников и закабаленного крестьянства, от вопроса, который легко может завтра или послезавтра стать одним из самых злободневных социально-политических вопросов России. Либо вы хотите коснуться и того источника "отсталых форм экономической кабалы", каким являются поземельные отношения, -- и тогда вы должны считаться с такой сложностью и запутанностью этих отношений, которая легкого и простого решения прямо-таки не допускает. Тогда вы, будучи недовольны предложенным нами конкретным решением запутанного вопроса, не вправе уже отделываться общей "жалобой" на запутанность, а должны сделать попытку самостоятельно разобраться в нем, предложить другое конкретное решение.

Какое значение имеют отрезки в современном крестьянском хозяйстве, -- это вопрос факта. И знаменательно, что, как ни глубока пропасть между народничеством (в широком смысле слова) и марксизмом в оценке экономических порядков и экономической эволюции России, -- по данному вопросу между этими доктринами нет расхождения. Представители обоих направлений согласны в том, что в русской деревне тьма остатков крепостничества и (нотабене) что господствующий в центральных губерниях России способ частновладельческого хозяйства ("отработочная система хозяйства") есть прямое переживание крепостничества. Согласны они, далее, и в том, что отрезки крестьянских земель в пользу помещиков, -- т. е. и отрезки в прямом, непосредственном смысле, и лишение крестьян права выпаса, пользования лесом, водопоем, выгоном и проч. и т. п., -- являются одним из главнейших (если не главнейшим) базисов отработочной системы. Достаточно напомнить, что по новейшим данным отработочная система помещичьего хозяйства считается преобладающей не менее как в 17 губерниях Европейской России. Пусть попробуют оспорить этот факт те, кто видит в пункте об отрезках чисто искусственную, "вымученную" хитрую выдумку!

Отработочная система хозяйства означает вот что. Фактически, т. е. не по праву владения, а по хозяйственному пользованию, земли и угодья помещиков и крестьян не разделены окончательно, а продолжают оставаться слитыми: часть крестьянской земли служит, напр., для содержания скота, необходимого для обработки не крестьянской, а помещичьей земли; часть помещичьей земли безусловно необходима для соседнего крестьянского хозяйства в данной его системе (водопои, выгоны и т. п.). И это фактическое сплетение землепользования неизбежно порождает (вернее: сохраняет порожденное тысячелетней историей) такие же отношения мужика к барину, какие были и при крепостном праве. Мужик de facto остается крепостным, работая по-прежнему своим исконным инвентарем, по исконной рутине трехпольного хозяйства, на исконного своего "государя-вотчинника". Чего же уже вам больше надо, когда сами крестьяне называют эти отработки сплошь да рядом панщиной и "барщиной"? -- когда сами помещики, описывая свое хозяйство, говорят: обрабатывают мне землю "мои бывшие..." (значит, не только бывшие, но и настоящие!) "... крестьяне" своим инвентарем за снимаемый ими у меня выпас?

Когда решается какой-нибудь сложный и запутанный общественно-экономический вопрос, то азбучное правило требует, чтобы сначала был взят самый типичный, наиболее свободный от всяких посторонних, усложняющих влияний и обстоятельств, случай и уже затем от его решения чтобы восходили далее, принимая одно за другим во внимание эти посторонние и усложняющие обстоятельства. Возьмите же и тут наиболее "типичный" случай: дети бывших крепостных работают на сыновей бывшего барина за снимаемый у него выпас. Отработки обусловливают собой застой техники и застой всех общественно-экономических отношений в деревне, ибо эти отработки препятствуют развитию денежного хозяйства и разложению крестьянства, избавляют (сравнительно) помещика от подтягивающего влияния конкуренции (вместо повышения техники он понижает долю испольщика; кстати, это понижение констатировано в целом ряде местностей за многие годы пореформенного периода), прикрепляют крестьянина к земле, задерживают тем развитие переселений и отхожих промыслов и т. д.

Спрашивается, усомнится ли какой-нибудь социал-демократ, что в этом "чистом" случае вполне естественна, желательна и осуществима экспроприация соответствующей части помещичьей земли в пользу крестьян? Эта экспроприация встряхнет Обломова и заставит его перейти на более малом количестве своей земли к более усовершенствованному хозяйству, эта экспроприация подорвет (не скажу уничтожит, а именно подорвет) отработочную систему, поднимет самостоятельность и демократический дух в крестьянстве, поднимет его жизненный уровень, даст могучий толчок дальнейшему развитию денежного хозяйства и дальнейшему капиталистическому прогрессу земледелия.

Да и вообще: раз общепризнано, что отрезки есть один из главнейших источников отработочной системы, а эта система есть прямое переживание крепостничества, задерживающее развитие капитализма, то как можно сомневаться в том, что возвращение отрезков подорвет отработки и ускорит общественно-экономическое развитие?


VII


Однако же усомнились в этом очень многие, и мы перейдем теперь к разбору тех доводов, которые выдвинули усомнившиеся. Доводы эти можно все подвести под следующие рубрики: а) соответствует ли требование вернуть отрезки теоретическим основоначалам марксизма и программным принципам социал-демократии? б) разумно ли с точки зрения политической целесообразности выдвигать требование об исправлении исторической несправедливости, значение которой ослабляется с каждым шагом экономического развития? в) осуществимо ли это требование практически? г) если признать, что мы можем и должны выставить требование в таком роде и дать в нашей аграрной программе не минимум, а максимум, то последовательно ли требование вернуть отрезки, с этой точки зрения? Является ли такое требование на самом деле максимумом?

Насколько я могу судить, все возражения "против отрезков" подходят под тот или другой из этих четырех пунктов, причем большинство возражавших (и Мартынов в том числе) отвечали на все четыре вопроса отрицательно, признавая требование вернуть отрезки и принципиально неправильным, и политически нецелесообразным, и практически неосуществимым, и логически непоследовательным.

Рассмотрим же, в порядке важности, все эти вопросы.

(а) Принципиально неправильным требование вернуть отрезки считают по двум основаниям. Во-первых, говорят, что это "затронет" капиталистическое сельское хозяйство, т. е. приостановит или задержит развитие капитализма; во-вторых, говорят, что оно не только усилит, но и прямо приумножит мелкую собственность. Первый из этих доводов (особенно подчеркнутый Мартыновым) совершенно неоснователен, ибо типичные отрезки, наоборот, задерживают развитие капитализма и возвращение их усилит это развитие; относительно же нетипичных случаев (не говоря о том, что исключения всегда и везде возможны и что они только подтверждают правило) сделана была оговорка и в "Искре" и в программе ("... земли, которые отрезаны... и служат орудием закабаления..."). Это возражение основано просто на незнакомстве с действительным значением отрезков и отработков в экономике русской деревни [Вторая половина этого абзаца была изменена В. И. Лениным после цюрихского совещания редакции "Искры": последняя фраза была опущена, а конец предшествующей (начиная от слов "относительно же") был заменен словами: "нетипичные же случаи не могут быть предусмотрены никаким единым общим законом, и разрешение их необходимо предоставить усмотрению местных комитетов (которые могут применить и выкуп и обмен земли и пр.)". В таком виде это место было напечатано в "Заре". Ред.].

Второй довод (особенно подробно развитый в некоторых частных письмах) гораздо серьезнее и вообще является самым сильным доводом против защищаемой программы. Вообще говоря, развивать, поддерживать, укреплять, а кольми паче умножать мелкое хозяйство и мелкую собственность вовсе уже не задача социал-демократии. Это совершенно справедливо. Но дело в том, что здесь перед нами как раз не "общий", а именно исключительный пример мелкого хозяйства, и эта исключительность ясно выражена в вступлении к нашей аграрной программе: "уничтожение остатков крепостного порядка и свободное развитие классовой борьбы в деревне". Вообще говоря, поддержка мелкой собственности реакционна, ибо она направляется против крупного капиталистического хозяйства, задерживая, следовательно, общественное развитие, затемняя и сглаживая классовую борьбу. В данном же случае мы хотим поддержать мелкую собственность именно не против капитализма, а против крепостничества, -- в данном случае мы поддержкой мелкого крестьянства даем громадный толчок развитию классовой борьбы. В самом деле, с одной стороны, мы делаем этим последнюю попытку разжечь остатки классовой (сословной) вражды крестьян к крепостникам-помещикам. С другой стороны, мы расчищаем дорогу для развития буржуазного классового антагонизма в деревне, ибо этот антагонизм прикрыт ныне общей и одинаковой якобы угнетенностью всех крестьян остатками крепостничества.

Все на свете имеет две стороны. Крестьянин-собственник на Западе сыграл уже свою роль в демократическом движении и отстаивает свое привилегированное положение по сравнению с пролетариатом. Крестьянин-собственник в России стоит еще накануне решительного и общенародного демократического движения, которому он не может не сочувствовать. Он еще смотрит больше вперед, чем назад. Он еще гораздо больше борется против, столь сильных еще в России, сословно-крепостнических привилегий, чем отстаивает свое привилегированное положение. В такой исторический момент мы прямо обязаны поддержать крестьянство и попытаться направить его, туманное и темное еще, недовольство против его настоящего врага. И мы нисколько не будем противоречить себе, если в следующий исторический период, когда минуют особенности данной социально-политической "конъюнктуры", когда крестьянство, допустим, удовлетворится ничтожными подачками ничтожной части собственников и "зарычит" уже решительно против пролетариата, если мы тогда выкинем из своей программы борьбу с остатками крепостничества. Тогда-то, вероятно, придется нам выкидывать из программы и борьбу с самодержавием, ибо никак нельзя полагать, чтобы до политической свободы крестьянство избавилось от самого отвратительного и тяжелого крепостнического гнета.

При господстве капиталистического хозяйства мелкая собственность задерживает развитие производительных сил, прикрепляя работника к мелкому кусочку земли, узаконяя рутинную технику, затрудняя вовлечение земли в торговый оборот. При господстве отработочного хозяйства, мелкая поземельная собственность, освобождаясь от отработков, тем самым толкает вперед развитие производительных сил, освобождает крестьянина от прикреплявшей его к месту кабалы, освобождает помещика от "дарового" слуги, отнимает возможность заменять технические улучшения безграничным усилением "патриархальной" эксплуатации, облегчая вовлечение земли в торговый оборот. Одним словом, противоречивое положение мелкого крестьянства на рубеже крепостнического и капиталистического хозяйства вполне оправдывает эту исключительную и временную поддержку мелкой собственности социал-демократией. Повторяем еще раз: это не противоречие в редактировании или формулировке нашей программы, а противоречие живой жизни.

Нам возразят: "как ни туго поддается отработочное хозяйство натиску капитализма, все же оно поддается ему, -- больше того: оно осуждено на полное исчезновение; крупное отработочное хозяйство уступает и уступит место непосредственно крупному капиталистическому хозяйству. Вы же хотите ускорить процесс ликвидации крепостничества мерою, которая является, в сущности, дроблением (хотя бы частичным, но все же таки дроблением) крупного хозяйства. Не приносите ли вы этим интересы будущего в жертву интересам настоящего? Ради проблематичной возможности восстания крестьян в ближайшем будущем против крепостничества вы затрудняете в более или менее далеком будущем восстание сельского пролетариата против капитализма!".

Такое рассуждение, как ни убедительно оно с первого взгляда, грешит большой односторонностью: во-первых, и мелкое крестьянство тоже поддается, хотя и туго, а поддается, натиску капитализма, оно тоже осуждено, в конечном счете, на неизбежное вытеснение; во-вторых, и крупное отработочное хозяйство уступает место крупному капиталистическому не всегда "непосредственно", а сплошь и рядом создавая слой полузависимых, полубатраков, полусобственников, -- между тем такая революционная мера, как возвращение отрезков, сослужила бы гигантскую службу именно тем, что хоть раз заменила бы "метод" постепенного и незаметного превращения крепостнической зависимости в буржуазную "методом" открытого революционного превращения: это не могло бы остаться без самого глубокого влияния на дух протеста и самостоятельной борьбы во всем трудящемся сельском населении. В-третьих, и мы, русские социал-демократы, постараемся воспользоваться опытом Европы и гораздо раньше, гораздо усерднее займемся привлечением "деревенщины" к социалистическому рабочему движению, чем это удалось нашим западным товарищам, которые после завоевания политической свободы долго еще "ощупью" искали путей для движения промышленных рабочих: в этой области мы многое возьмем готовым "у немцев", а вот в аграрной области, может быть, выработаем и нечто новое. И для того, чтобы облегчить впоследствии нашим батракам и полубатракам переход к социализму, крайне важно, чтобы социалистическая партия сейчас же начала "вступаться" за мелкое крестьянство, делая для него "все возможное" с ее стороны, не отказываясь от участия в решении наболевших и запутанных "чужих" (непролетарских) вопросов, приучая всю трудящуюся и эксплуатируемую массу видеть в себе своего вождя и представителя.

Пойдем далее. (б) Требование вернуть отрезки считают политически нецелесообразным: нерасчетливо отвлекать внимание партии на исправление всяких, теряющих уже современное значение, исторических несправедливостей, -- отвлекать внимание от основного и все более надвигающегося вопроса о борьбе пролетариата и буржуазии. Задумали "с запозданием на 40 лет переосвободить крестьян", -- иронизирует Мартынов.

И это рассуждение кажется таким благовидным только с первого взгляда. Разные ведь бывают исторические несправедливости. Есть такие, которые остаются, так сказать, в стороне от главного исторического потока, не задерживая его, не мешая его течению, не препятствуя углублению и расширению пролетарской классовой борьбы. Такие исторические несправедливости, действительно, неумно было бы браться исправлять. Как пример, укажем на присоединение Эльзас-Лотарингии Германией. Ни одна социал-демократическая партия не вздумает ставить в свою программу исправление такой несправедливости, хотя ни одна в то же время не уклонится от своего долга протестовать против этой несправедливости и клеймить за нее все господствующие классы. И если бы мы мотивировали требование вернуть отрезки тем и только тем, что вот-де была совершена несправедливость, -- давайте, исправим ее, -- тогда это было бы пустозвонной демократической фразой. Но мы мотивируем наше требование не нытьем по поводу исторической несправедливости, а необходимостью отменить остатки крепостничества и расчистить дорогу для классовой борьбы в деревне, т. е. очень "практической" и очень настоятельной необходимостью для пролетариата.

Мы видим здесь пример другой исторической несправедливости, именно: такой, которая непосредственно продолжает задерживать общественное развитие и классовую борьбу. Отказываться от попытки исправить такие исторические несправедливости значило бы "защищать кнут на том основании, что это кнут исторический". Вопрос об освобождении нашей деревни от гнета остатков "старого режима" -- один из самых злободневных вопросов современности, выдвигаемый всеми направлениями и партиями (кроме крепостнической), так что ссылка на запоздание вообще неуместна, а в устах Мартынова просто забавна. "Запоздала" русская буржуазия с своей, собственно, задачей смести все остатки старого режима, -- и исправлять этот недочет мы должны и будем до тех самых пор, пока он не будет исправлен, пока не будет у нас политической свободы, пока положение крестьянства будет питать недовольство во всей почти массе образованного буржуазного общества (как это мы видим в России), а не питать в этой массе чувство консервативного самодовольства по поводу "неразрушимости" самого мощного якобы оплота против социализма (как это мы видим на Западе, где указанное самодовольство замечается у всех партий порядка, начиная с аграриев и консерваторов pur sang [чистой крови. Ред.], продолжая либеральными и свободомыслящими буржуа и кончая даже... не во гнев будь сказано господам Черновым и "Вестнику Русской Революции"!., кончая даже модными "критиками марксизма" в аграрном вопросе). Ну, а затем еще "запоздали", конечно, те русские социал-демократы, которые по принципу тащатся в хвосте движения и занимаются только вопросами, "сулящими осязательные результаты": своим запозданием дать определенную директиву и в аграрном вопросе эти "хвостисты" дают только сильнейшее и вернейшее оружие в руки революционных не социал-демократических направлений.

Что касается (в) до "неосуществимости" в практическом смысле требования вернуть отрезки, то это возражение (особенно подчеркнутое Мартыновым) -- одно из самых слабых. С вопросом о том, в каких именно случаях и как именно произвести экспроприацию, выкуп, обмен, размежевание и т. п., крестьянские комитеты справились бы, при политической свободе, вдесятеро легче, чем составленные из представителей меньшинства и действовавшие в интересах меньшинства дворянские комитеты. Придавать значение этому возражению могут только люди, которые привыкли к слишком низкой оценке революционной активности масс.

Тут выдвигается четвертое и последнее возражение. Если уже рассчитывать на революционную активность крестьянства и выдвигать для него не программу-минимум, а программу-максимум, тогда надо быть последовательным и требовать либо крестьянского "черного передела", либо буржуазной национализации земли! "Если бы мы захотели, -- пишет Мартынов, -- найти настоящий (sic! [так! Ред.]) классовый лозунг для массы малоземельного крестьянства, мы должны были бы идти дальше -- мы должны были бы выставить требование "черного передела", но тогда нам пришлось бы распроститься с социал-демократической программой".

Это рассуждение замечательно рельефно выдает "экономиста" и приводит на память пословицу о людях, которые лоб себе разбивают, ежели их заставить богу молиться.

Вы высказались за одно из требований, осуществляющих известные интересы известного слоя мелких производителей: значит, вы должны покинуть свою точку зрения и перейти на точку зрения этого слоя!! -- Вовсе это не значит; так рассуждают только "хвостисты", смешивающие выработку программы, соответствующей широко понятым интересам класса, с прислужничеством этому классу. Будучи представителями пролетариата, мы тем не менее прямо осудим тот предрассудок неразвитых пролетариев, будто бороться надо только за требования, "сулящие осязательные результаты". Поддерживая прогрессивные интересы и требования крестьянства, мы решительно отклоним его реакционные требования. А "черный передел", этот один из самых рельефных лозунгов старого народничества, содержит в себе именно сплетение революционного и реакционного моментов. И социал-демократы десятки раз твердили, что они вовсе не выкидывают за борт все народничество с прямолинейностью одной неумной птицы, а выделяют из него и признают своими его революционные, его общедемократические элементы. В требовании черного передела реакционна утопия обобщить и увековечить мелкое крестьянское производство, но в нем есть (кроме утопии, будто "крестьянство" может быть носителем социалистического переворота) и революционная сторона, именно: желание смести посредством крестьянского восстания все остатки крепостного строя. По нашему мнению, требование вернуть отрезки выделяет изо всех двуличных и противоречивых требований крестьянина именно то, что может действовать революционно только в направлении всего общественного развития и что заслуживает поэтому поддержки пролетариата. Приглашение Мартынова "идти дальше" на самом деле ведет только к той бессмыслице, чтобы "настоящий" классовый лозунг крестьянства мы определяли с точки зрения настоящих предрассудков крестьянства, а не настоящим образом понятых интересов пролетариата.

Другое дело -- национализация земли. Это требование (если понимать его в буржуазном, а не в социалистическом смысле) действительно "идет дальше" требования вернуть отрезки, и в принципе мы вполне разделяем это требование. В известный революционный момент мы не откажемся, разумеется, его выдвинуть. Но теперешнюю свою программу мы составляем не только и даже не столько для эпохи революционного восстания, сколько для эпохи политического рабства, для эпохи, предшествующей политической свободе. А в такую эпоху требование национализации земли гораздо слабее выражает непосредственные задачи демократического движения в смысле борьбы с крепостничеством. Требование учредить крестьянские комитеты и вернуть отрезки непосредственно разжигает данную классовую борьбу в деревне, и потому оно не может подать повода ни к какому эксперименту в духе государственного социализма. Наоборот, требование национализации земли отвлекает, до известной степени, внимание от самых рельефных проявлений и самых сильных переживаний крепостничества. Поэтому наша аграрная программа может и должна быть выдвинута сейчас же, как одно из средств подтолкнуть демократическое движение в крестьянстве. Требование же национализации выдвигать не только при самодержавии, но и при полуконституционной монархии было бы прямо неправильно, ибо при отсутствии вполне уже упрочившихся, глубоко укоренившихся демократических политических учреждений это требование гораздо скорее отвлечет мысль к нелепым экспериментам государственного социализма, чем даст толчок "свободному развитию классовой борьбы в деревне" [Очень верно заметил Каутский в одной из своих статей против Фольмара: "В Англии передовые рабочие могут требовать национализации земли. Но к чему бы это привело, если бы вся земля такого военного и полицейского государства, как Германия, сделалась собственностью государства (eine Domäne)? Осуществление государственного социализма такого сорта мы находим, по крайней мере, в значительной степени -- в Мекленбурге" ("Vollmar und der Staatssozialismus", "Neue Zeit", 1891--1892, X, 2, S. 710) ("Фольмар и государственный социализм", "Новое Время", 1891--1892, X, 2, стр. 710. Ред.).].

Вот почему мы думаем, что максимум нашей аграрной программы на базисе современного общественного строя не должен идти дальше демократического пересмотра крестьянской реформы. Требование национализации земли, будучи вполне правильным с принципиальной точки зрения и вполне пригодным для известных моментов, является нецелесообразным политически в данный момент.

Интересно отметить, что Надеждин, в своем стремлении дойти именно до такого максимума, как национализация земли, сбился с пути (отчасти под влиянием его решения ограничиться в программе "требованиями, понятными и нужными мужику"). Надеждин формулирует требование национализации следующим образом: "превращение государственной, удельной, церковной, помещичьей земли в народную собственность, в национальный фонд для раздачи в долгосрочную аренду трудящемуся крестьянству на самых льготных условиях". "Мужику" это требование, несомненно, будет понятно, -- но социал-демократу, наверное, нет. Требование национализации земли является принципиально правильным требованием социал-демократической программы лишь в качестве буржуазной меры, а не социалистической, ибо в социалистическом смысле мы требуем национализации всех средств производства. Оставаясь же на базисе буржуазного общества, мы можем требовать только передачи государству поземельной ренты, -- передачи, которая сама по себе не только не задержала, а, напротив, даже ускорила бы капиталистическую эволюцию земледелия. Поэтому социал-демократ, поддерживая буржуазную национализацию земли, должен был бы, во-первых, отнюдь не исключать крестьянские земли, как это сделал Надеждин. Если мы сохраняем частное хозяйство на земле, уничтожая только частную собственность на землю, то было бы прямо реакционно делать в этом отношении изъятие для мелкого собственника. Во-вторых, при такой национализации социал-демократ был бы решительно против того, чтобы отдавать национальную землю в аренду "трудящемуся крестьянству" предпочтительно перед капиталистами-предпринимателями в земледелии. Это предпочтение было бы опять-таки реакционно, при условии господства или сохранения капиталистического способа производства. Если бы нашлась такая демократическая страна, которая предприняла бы буржуазную национализацию земли, то пролетариат этой страны не должен был бы давать предпочтение ни мелким, ни крупным арендаторам, а требовать безусловно, чтобы всякий арендатор соблюдал законом установленные правила об охране труда (о максимальном рабочем дне, о соблюдении санитарных постановлений и пр. и пр.), а также о рациональном обращении с землей и со скотом. Фактически, разумеется, такое поведение пролетариата при буржуазной национализации было бы равносильно ускорению победы крупного производства над мелким (как ускоряет эту победу в промышленности фабричное законодательство).

Стремление быть во что бы то ни стало "понятным мужику" завело здесь Надеждина в дебри реакционной мелкобуржуазной утопии [После обсуждения статьи на цюрихском совещании редакции "Искры" В. И. Ленин опустил два последних абзаца, заменив этот текст следующим подстрочным примечанием: "Что касается до Надеждина, то он в своем наброске аграрной программы впал, по нашему мнению, в большую непоследовательность, требуя превращения "в народную собственность" всех и всяких земель кроме крестьянских и раздачи "национального (земельного) фонда" "в долгосрочную аренду трудящемуся крестьянству". Социал-демократ из общей национализации земли не мог бы исключить и крестьянских земель, это во-первых. А, во-вторых, он стал бы пропагандировать национализацию земли лишь как переход к крупному коммунистическому, а не к мелкому индивидуалистическому хозяйству. Ошибка Надеждина вызвана, вероятно, его решением ограничиться в программе "требованиями, понятными (курсив мой) и нужными мужику"". Ред.].

Итак, разбор возражений против требования возвращения отрезков убеждает нас в несостоятельности этих возражений. Мы должны выступить с требованием демократического пересмотра крестьянской реформы, и именно ее аграрных преобразований. А чтобы точно определить и характер, и пределы, и способ произведения этого пересмотра, мы должны выдвинуть учреждение крестьянских комитетов с правом экспроприации, выкупа, обмена и пр. тех "отрезков", посредством которых держатся переживания крепостного хозяйства.


VIII


В тесной связи с четвертым пунктом проекта нашей аграрной программы находится пятый пункт, который требует "предоставления судам права понижать непомерно высокие арендные платы и объявлять недействительными сделки, имеющие кабальный характер". Подобно 4-ому пункту, и этот направлен против кабалы; в отличие от 4-ого пункта он требует не единовременного пересмотра и преобразования аграрных порядков, а постоянного пересмотра гражданских правоотношений. Предоставляется этот пересмотр "судам", причем имеется в виду, разумеется, не та жалкая пародия на суд, какой является "институт" земских начальников (или хотя бы даже мировых судей, выбираемых имущими классами из имущих лиц), а те суды, о которых говорит ╖ 16 предыдущего отдела нашего проекта программы. Этот ╖ 16 требует "учреждения промысловых судов во всех отраслях народного хозяйства..." (значит, и в земледелии) "... из представителей от рабочих и предпринимателей поровну". Такой состав суда обеспечивал бы и демократизм его и свободное выражение различным классовым интересам различных слоев сельского населения. Классовый антагонизм не прикрывался бы фиговыми листочками гнилого бюрократизма -- этого крашеного гроба для останков народной свободы, -- а выступал открыто и ясно пред лицом всех и каждого, встряхивая тем самым деревенских жителей из их патриархального прозябания. Полное знакомство с аграрным бытом вообще и местными его особенностями в частности было бы вполне обеспечено выборностью судей из местных же жителей. Для массы крестьян, которых невозможно было бы отнести в разряд только "рабочих" или только "предпринимателей", были бы установлены, естественно, особые правила для обеспечения равномерного представительства всех элементов сельского населения, причем мы, социал-демократы, безусловно настаивали бы при всяких обстоятельствах, во-первых, на особом представительстве сельскохозяйственных наемных рабочих, как бы их мало ни было, и, во-вторых, на том, чтобы по возможности отдельно было представлено маломощное и зажиточное крестьянство (ибо смешение этих разрядов не только в статистике приводит к фальши, но и во всех областях жизни приводит к угнетению и оттеснению первого разряда вторым).

Компетенция этих судов предположена двоякая: во-первых, они имели бы право понижать арендные платы, если они "непомерно высоки". Уже самые эти слова программы выражают косвенное признание широкой распространенности этого явления. Гласное и состязательное разбирательство на судах вопроса о высоте аренды приносило бы громадную пользу даже независимо от решения судов. Понижения арендной платы (хотя бы эти понижения были и не часты) сыграли бы свою роль в деле устранения остатков крепостничества: известно, что в нашей деревне аренда носит чаще крепостнический, чем буржуазный характер, и арендная плата является гораздо более "денежной" (т. е. преобразованной феодальной), чем капиталистической рентой (т. е. избытком над прибылью предпринимателя). Понижение арендной платы, следовательно, непосредственно содействовало бы замене крепостнических форм хозяйства капиталистическими.

Далее, во-вторых, суды имели бы право "объявлять недействительными сделки, имеющие кабальный характер". Понятие "кабалы" здесь не определяется, ибо стеснять выборных судей в применении такого пункта было бы вовсе нежелательно. Что такое кабала, -- русский мужик слишком хорошо знает! С научной же точки зрения это понятие объемлет все те сделки, в которых есть элемент ростовщичества (зимняя наемка и т. п.) или крепостничества (отработки за потравы и проч.).

Несколько иной характер носит 3-ий пункт о возвращении народу выкупных платежей. Здесь не возбуждается тех сомнений насчет мелкой собственности, которые вызывает 4-ый пункт, но зато возражатели указывают и на практическую неосуществимость этого требования и на отсутствие логической связи между ним и общей частью нашей аграрной программы (= "устранение остатков крепостного права и свободное развитие классовой борьбы в деревне"). Однако никто же не станет отрицать, что именно остатки крепостного права, во всей их совокупности, обусловливают те постоянные голодовки миллионов крестьян, которые сразу выделяют Россию из числа всех цивилизованных наций. Даже самодержавие вынуждено поэтому создавать все чаще и чаще особый (совершенно жалкий, разумеется, и более расхищаемый казнокрадами и бюрократами, чем идущий на пользу голодающих) "фонд для культурных и благотворительных нужд сельских обществ". Не можем и мы не потребовать, в числе прочих демократических преобразований, создания такого фонда. Против этого вряд ли можно спорить.

Теперь спрашивается, из какого источника взять суммы для образования этого фонда? Насколько мы можем судить, здесь могли бы указать нам на прогрессивно-подоходный налог: повысить специально те ставки, которые падают на доходы богатых людей, и употребить эти суммы на указанный фонд. Было бы вполне справедливо, чтобы наиболее имущие члены государства больше всего участвовали в содержании голодающих и в расходах на возможное исправление бедствий, причиненных голодовками. -- Мы ничего не имели бы и против такой меры, о которой нет надобности особо говорить в программе, ибо она всецело подходит под требование прогрессивно-подоходного налога, упомянутого в программе особо. Но зачем же ограничиваться этим источником? Почему не попробовать, помимо него, возвратить народу хотя бы часть той дани, которую взимали и продолжают взимать вчерашние рабовладельцы с крестьян при помощи полицейского государства? Разве эта дань не стоит в самой тесной связи с современными голодовками? И разве требование вернуть эту дань не сослужит нам самой полезной службы в деле расширения и углубления революционного возмущения крестьян против всех крепостников и всяческого крепостничества?

Но ведь этой дани нельзя вернуть целиком, -- возражают нам. -- Справедливо (как нельзя целиком вернуть и отрезков). Но если нельзя уже вытребовать весь долг, -- отчего бы не взять и части его? Что можно возразить против особого налога на земли тех крупных дворян-землевладельцев, которые воспользовались выкупной ссудой? Число таких владельцев латифундий (иногда превращенных даже в заповедные имения) очень значительно в России, и их справедливо было бы привлечь к специальной ответственности за крестьянские голодовки. Еще более справедлива будет полная конфискация монастырских имуществ и удельных имений, как такой собственности, которая всего более пропитана традициями крепостничества, которая служит обогащению самых реакционных и самых вредных для общества тунеядцев, изъемля в то же время немалое количество земли из гражданского и торгового оборота. Конфискация таких имений лежала бы, следовательно, всецело в интересах всего общественного развития [При сдаче в аренду этих конфискованных имений социал-демократия должна была бы теперь же проводить отнюдь не специфически крестьянскую, а именно ту политику, которую мы обрисовали выше, возражая Надеждину]; она была бы именно такого рода частичной буржуазной национализацией земли, которая безусловно не могла бы вести к фокус-покусам "государственного социализма"; она имела бы непосредственное и громадное политическое значение для укрепления демократических учреждений новой России; а вместе с тем она дала бы также и добавочные средства на помощь голодающим.


IX


Что касается, наконец, до первых двух пунктов нашей аграрной программы, то на них долго останавливаться не приходится. "Отмена выкупных и оброчных платежей, а также всяких повинностей, падающих в настоящее время на крестьянство, как на податное сословие" (п. 1) -- есть нечто, подразумевающееся само собою для всякого социал-демократа. Никаких недоумений относительно практического осуществления этой меры тоже не возникает, -- насколько мы можем судить. Второй пункт требует: "отмены круговой поруки и всех законов, стесняющих крестьянина..." (заметьте: "крестьянина", а не "крестьян") "... в распоряжении его землей". Здесь надо сказать несколько слов по поводу пресловутой и приснопамятной "общины". Фактически, разумеется, отмена круговой поруки (эту-то реформу г. Витте успеет, пожалуй, осуществить еще до революции), уничтожение сословных делений, свобода передвижения и свобода распоряжения землей для каждого отдельного крестьянина поведут к неизбежному и быстрому уничтожению той фискально-крепостнической обузы, каковой является, на три четверти, современная поземельная община. Но такой результат докажет только правильность наших взглядов на общину, докажет несовместимость ее со всем общественно-экономическим развитием капитализма. Этот результат отнюдь не будет вызван какой-либо мерой "против общины", рекомендованной нами, ибо ни единой меры, направленной непосредственно против той или иной системы крестьянских поземельных распорядков, мы никогда не защищали и не будем защищать. Более того: общину, как демократическую организацию местного управления, как товарищеский или соседский союз, мы безусловно будем защищать от всякого посягательства бюрократов, -- посягательства, столь излюбленного врагами общины из лагеря "Московских Ведомостей". Никому и никогда не будем мы помогать "разрушать общину", но отмены всех учреждений, противоречащих демократизму, мы будем добиваться безусловно, какое бы влияние эта отмена ни оказала на коренные и частные переделы земли и т. п.: в этом наше коренное отличие от явных и тайных, последовательных и непоследовательных, робких и смелых народников, которые, с одной стороны, являются, "конечно", демократами, а с другой стороны, боятся определить решительно и недвусмысленно свое отношение к таким элементарно демократическим требованиям, как полная свобода передвижения, полное уничтожение сословности крестьянской общины, а следовательно, и полная отмена круговой поруки, отмена всех законов, стесняющих крестьянина в распоряжении его землей [На этом именно оселке следует испытывать тех многочисленных в России радикалов (и даже революционеров -- из "Вестника Русской Революции"), которые склонны сидеть в данном вопросе между двух стульев]. Нам возразят: именно последняя мера, освящающая индивидуальную волю каждого отдельного крестьянина, и разрушает общину не только как систему переделов и т. п., а прямо даже как товарищеский соседский союз. Каждый отдельный крестьянин, вопреки воле большинства, вправе будет потребовать выдела его земли в особый участок. Не противоречит ли это общей тенденции всех социалистов содействовать расширению, а не сужению прав коллективности по отношению к индивидууму?

Мы ответим на это: право каждого крестьянина требовать выдела земли непременно в особый участок из нашей формулировки еще не вытекает. Из нее вытекает только свобода продажи земли, причем и этой свободе не противоречит право предпочтительной покупки продаваемой земли сообщинниками. Отмена круговой поруки должна превратить всех наличных членов крестьянской общины в свободных совладельцев известного участка земли, -- а там, как уже они будут распоряжаться этим участком, это их дело, это будет зависеть от общих гражданских законов и от их специальных договоров между собою. Что же касается до расширения прав коллективности по отношению к индивидууму, то социалисты защищают его только тогда, когда это расширение лежит в интересах технического и социального прогресса [Напр., Каутский признает справедливым требовать "ограничения прав частной поземельной собственности в интересах: 1) размежевания, уничтожения чересполосицы; 2) повышения сельскохозяйственной культуры; 3) предупреждения эпидемий" ("Die Agrarfrage", S. 437) ("Аграрный вопрос", стр. 437. Ред.). Подобного рода, совершенно основательные, требования отнюдь не связаны и не должны быть связываемы с крестьянской общиной]. В такой форме, разумеется, и мы защищали бы всякий соответствующий закон, лишь бы он относился не к одним только мелким собственникам, не к одним только крестьянам, а ко всем землевладельцам вообще.


X


В заключение, резюмируем те основные положения, которые легли в основание нашей аграрной программы. Всякий, кому случалось работать над составлением программы или знакомиться с деталями ее составления в других странах, знает, что одну и ту же мысль можно формулировать самыми различными способами, -- нам важно, чтобы все товарищи, на суд которых мы отдаем теперь наш проект, вполне спелись бы прежде всего и больше всего относительно основных принципов. А там уже те или иные частные особенности формулировки не имеют решающего значения.

Центральным фактом и в области аграрных порядков России мы признаем классовую борьбу. Мы строим всю свою аграрную политику (а следовательно, и аграрную программу) на неуклонном признании этого факта со всеми последствиями, вытекающими из него. Наша главная ближайшая цель -- расчистить дорогу для свободного развития классовой борьбы в деревне, классовой борьбы пролетариата, направленной к осуществлению конечной цели всемирной социал-демократии, к завоеванию политической власти пролетариатом и к созданию основ социалистического общества. Объявляя классовую борьбу своей руководящей нитью во всех "аграрных вопросах", мы тем самым решительно и бесповоротно отделяем себя от столь многочисленных в России сторонников половинчатых и расплывчатых теорий: "народнической", "этико-социологической", "критической", социал-реформаторской и как их там еще звать!

Чтобы расчистить дорогу для свободного развития классовой борьбы в деревне, необходимо устранить все остатки крепостного порядка, которые теперь прикрывают зачатки капиталистических антагонизмов внутри сельского населения, не дают им развиться. И мы делаем последнюю попытку помочь крестьянству смести одним решительным ударом все эти остатки, -- "последнюю" потому, что и сам развивающийся русский капитализм стихийно творит ту же работу, идет к той же цели, но идет свойственным ему путем насилия и гнета, разорения и голодной смерти. Переход крепостнической эксплуатации в капиталистическую неизбежен, и было бы вредной, реакционной иллюзией пытаться задержать или "обойти" его. Но этот переход мыслим также и в форме насильственного свержения тех крепостников-последышей, которые, опираясь не на "власть денег", а на традиции прежней власти рабовладения, высасывают теперь последние соки из патриархального крестьянства. Это патриархальное крестьянство, живущее трудами рук своих при системе натурального хозяйства, осуждено на исчезновение, но вовсе не "обязательно", не "имманентным" законом общественно-экономической эволюции осуждено на пытки "выколачивания податей" и розги, на муки затяжного, ужасающего своей длительностью вымирания голодною смертью.

И вот, не делая себе иллюзий насчет возможности процветания или даже сносного существования мелких производителей в капиталистическом обществе (каковым все более и более становится Россия), мы требуем полной и безусловной, не реформаторской, а революционной отмены и уничтожения пережитков крепостничества, мы признаем крестьянскими те земли, которые отрезало у них дворянское правительство и которые по сю пору продолжают держать их в фактическом рабстве. Мы становимся таким образом -- в виде исключения и в силу особых исторических обстоятельств -- защитниками мелкой собственности, но мы защищаем ее лишь в ее борьбе против того, чтР уцелело от "старого режима", и лишь под условием отмены тех учреждений, которые задерживают преобразование патриархальной, застывшей в своей неподвижности, забитости и оброшенности обломовки: под условием создания полной свободы передвижения, свободы обращения земли, полного уничтожения сословных делений. Демократический пересмотр государственных и гражданских законов России мы хотим дополнить демократическим, революционным пересмотром пресловутой "крестьянской реформы".

Руководимый такими принципами аграрной политики, русский социал-демократ, попадая в деревню, сумеет разобраться в сложной сети тамошних отношений, сумеет "приспособить" к ним свою строго выдержанную революционную пропаганду и агитацию. Его не застанет тогда врасплох возможное движение крестьянства (кое-где уже как будто и начинающееся). Он не ограничится теми требованиями в защиту сельско-хозяйственных наемных рабочих, которые подробно изложены в отделе ближайших "рабочих" требований нашей программы и которые, разумеется, он будет выдвигать всегда и повсюду. Он будет в состоянии также и в крестьянстве подтолкнуть вперед то общедемократическое движение, которое (если суждено ему будет в нашей деревне выйти за пределы зародышевого состояния) начнется борьбой с деревенскими крепостниками, а кончится -- восстанием против того могущественнейшего и гнуснейшего остатка крепостничества, который зовется царским самодержавием.


* * *


P. S. Предлагаемая статья была написана до начала крестьянских восстаний на юге России весной текущего года. Принципиальные положения статьи вполне подтвердились этими событиями. А о тех тактических задачах, которые с особенной силой выдвигаются теперь пред нашей партией в ее "деревенской" работе, мы надеемся поговорить в следующий раз.

Впервые: в журнале "Заря" No 4, 1902. Подпись: Н. Ленин


------------------------------------------------------------------


Источник текста: Ленин В. И. Полное собрание сочинений : в 55 т. / В. И. Ленин ; Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС -- 5-е изд. -- М.: Гос. изд-во полит. лит., 1963. -- Т. 6. Январь -- август 1902. -- С. 303--348.