# Человек, который видел дьявола

Гастон Леру

L'Homme qui a vu le diable.

Текст издания: журнал "Нива". Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения. 1912, сентябрь-декабрь.

## Гастон Леру. Человек, который видел дьявола


Удар грома был настолько силен, что, казалось, свод пещеры, в которую мы укрылись от грозы, обрушился. Сразу потемнело, и мы уж не могли различать друг друга. Даже полоса света, проникавшая в отверстие пещеры, погасла и, хотя ночь еще не наступила, но угрюмые, черные тучи и тяжелая завеса дождя, казалось, навсегда скрыли от земли солнце.

И вдруг, будто истощив свои силы, гроза затихла. Тихо стало и в пещере. Нас было в ней четверо: Матис, Аллан, я и Макоко, которого мы прозвали так за его безобразие.

Первым нарушил молчание Макоко.

-- Если Жантильом [Gentilhomme (фр.) -- джентльмен, благородный, знатный человек, здесь как "хозяин" (имения)] не приютит нас, нам придется ночевать в этой пещере, -- сказал он.

И вдруг гроза забушевала с новой силой. Казалось, горы дрожали от яростных налетов ветра. Какой-то бледный луч осветил наше убежище, и в то же время в отверстии пещеры обрисовалась какая-то темная и странная фигура.

Макоко дотронулся до моей руки.

-- Это он, -- услышал я его шепот.

Я взглянул.

Так вот он, тот, кого в окрестности называли Жантильомом. Это был высокий и худой человек. Бледный зеленоватый луч, который падал на него, и вся эта обстановка делали его фигуру какой-то таинственной. Он не смотрел на нас и молча, стоял, опершись на свое ружье. Я мог разглядеть только его профиль: орлиный нос, крепко сжатый рот с какой-то горькой складкой вокруг губ и глубоко впавшие глаза. Редкие седые волосы зачесаны были за уши. Трудно было отгадать его возраст, -- ему могло быть от сорока до шестидесяти лет. Какая-то странная сила, казалось, скрывалась в нем. Я внимательно разглядывал его. Вдруг я увидел у его ног собаку, которую сразу не заметил.

Повернувшись к нам, она лаяла. Но странно, ни одного звука не вылетало из ее пасти. Очевидно, она была нема.

И как-то жутко было от ее беззвучного лая.

Вдруг человек повернулся к нам.

-- Господа, -- сказал он, -- вы не можете вернуться сегодня в Шо-де-Фон. Позвольте мне предложить вам приют на эту ночь.

Потом он нагнулся к своей собаке и ласково сказал ей:

-- Замолчи же, Тайна.

Собака закрыла пасть.

Это предложение, сделанное нам очень любезно и вежливо, крайне поразило нас. В продолжение пяти часов, что мы провели на охоте в лесу, раскинутом на гребне горы, Матис и Макоко, местные уроженцы, успели рассказать мне и Аллану массу самых невероятных историй про хозяина этого леса.

Многие из них, очевидно, выдуманы были местными кумушками. Жантильома редко кто видел. Он был нелюдим. Никто не знал его жизни. Она была тайной для других. Конечно, это возбуждало любопытство. Про него говорили, что он знается с нечистым. Но единственное, что повторялось неизменно в каждом рассказе, это то, что у него никогда и никто не бывал, и сам он ни к кому не ходил.

Одиноко жил он в своем мрачном замке со старой служанкой и управляющим, таким же диким и нелюдимым, как и его хозяин. И это продолжалось с незапамятных времен. В долине никто не мог сказать, в какое именно время поселился в своем орлином гнезде таинственный владелец этих гор и лесов.

Жантильом ждал нашего ответа. Надо было решать.

Аллан и я, несмотря на явное нежелание наших друзей, поблагодарили и, воспользовавшись минутой затишья, мы покинули пещеру и последовали за нашим хозяином.

Замок был недалеко. Нас встретила старушка, которая стояла, опершись на палку. Мы вошли в большую залу, унылую и пустынную залу старинных замков, единственным украшением которой был громадный камин, занимавший почти всю стену и способный вместить в себя чуть не целое дерево.

Старушка сказала, что ее зовут Аппензель, и пригласила нас в первый этаж, где были назначенные нам комнаты.

Я как сейчас вижу нашего хозяина таким, каким я увидел его, озаренного светом камина, когда я входил в залу, где мои друзья расположились уже вокруг огня. Жантильом стоял перед ними на ступеньке очага. Он был в другом костюме, и в каком! Очевидно, это было платье одного из его прадедов. Фрак с широкими отворотами, бархатный жилет, короткие штаны и шелковые чулки, высокий воротник и галстук -- все так же, как и его вежливые и немного величавые манеры, отзывалось давно прошедшими временами.

Он любезно предложил мне присесть к огню. Разговор шел об охоте. Я не отрывал глаз от фигуры нашего хозяина, от его задумчивого лица, озаряемого переменчивым светом камина. Сколько грусти было в этом лице! Морщины, резко обозначенные, ясно говорили о кипучей бурной молодости, как вулкан, уже погасший, говорит путешественнику о глубине своих расщелин, где некогда кипел огонь, и о своем замершем теперь сердце.

У ног хозяина лежала Тайна, положив голову на лапы и глядя в огонь полузакрытыми глазами. Вдруг она раскрыла пасть и снова беззвучно залаяла.

И я спросил:

-- Давно онемела ваша собака? Отчего это с ней случилось?

-- Она нема от рождения, -- после короткого молчания нехотя ответил хозяин. Мой вопрос, очевидно, был ему не по душе.

Но я продолжал:

-- А ее отец? Или мать -- тоже были немые?

-- Да, и мать и мать ее матери -- все они были немые! -- резко ответил старик. -- И даже раньше: еще ее прабабка была немой.

-- Как, вы знали ее прабабку?

-- Да, сударь, это было верное и преданное животное. Она была мне настоящим другом и оберегала меня, как никто! -- сказал он с волнением, удивившим меня.

-- И она тоже была немой от рождения?

-- Нет, она онемела после одной ночи, когда она слишком много лаяла, -- медленно ответил хозяин и вдруг, резко повернувшись, крикнул: -- Что же, скоро вы дадите нам ужин?

Как раз в это время вошла старушка Аппензель с дымящейся миской в руках.

Мы сели за стол.

Ужин был превосходный. Аллан и я, как волки, набросились на еду. Матис и Макоко, которые проглотили первую ложку с таким видом, словно это был яд, теперь ободрились и не отставали от нас.

Во время ужина хозяин спросил нас, довольны ли мы своими комнатами.

-- У меня к вам большая просьба, -- начал я.

Все головы повернулись ко мне.

-- Позвольте мне ночевать в "проклятой комнате".

Я не успел окончить своей фразы, как побледневший, как полотно, хозяин поднялся с своего места.

-- В "проклятой комнате"? -- повторил он. -- Кто вам сказал, что в моем доме есть такая комната?

Его взгляд упал на Аппензель.

-- Это ты? -- закричал он.

-- Нет, нет, не браните Аппензель. Я во всем виноват, -- вступился я. -- Я хотел войти в какую-то комнату, дверь которой была заперта, но ваша служанка не позволила мне. "Нельзя входить в "проклятую комнату"", -- сказала она.

-- И вы не вошли?

-- Нет, вошел.

-- Ах, Господи! -- простонала старушка.

-- Ступай вон! -- крикнул ей хозяин.

И, когда она ушла, он обратился ко мне:

-- В той комнате ночевать нельзя. Уже пятьдесят лет, как никто не спит в ней!

-- А кто ночевал там в последний раз?

-- Я! И я никому не советую спать там.

-- Пятьдесят лет! Но вы были ребенком тогда.

-- Мне было в то время двадцать восемь лет.

Мы не могли сдержать своего удивления. Неужели ему было уж семьдесят восемь лет? А на вид нельзя было дать и шестидесяти.

-- Но что же могло там произойти с вами? Я был в этой комнате и не заметил в ней ничего особенного. И только шкап...

-- Вы дотронулись до шкапа? -- вскричал хозяин, подходя ко мне. -- Вы дотронулись до шкапа?

-- Да, мне показалось, что он падает, и я хотел...

-- Он вовсе не падает! Он никогда не упадет. И его нельзя сдвинуть с места. Он всегда стоит так, склонясь, не в силах сдержать тяжести того, что в нем. Он навеки останется так.

Мы невольно все поднялись. Голос старика прерывался. Крупные капли холодного пота выступили у него на лбу. Глаза, которые мы считали погасшими, метали пламя. Он был страшен. Он схватил меня за руку и сжал ее с силой, какой никто не мог и подозревать в нем. И вдруг глухо спросил:

-- Вы не открывали шкапа?

-- Нет.

-- Тем лучше! -- облегченно вздохнул он. -- Значит, вы не знаете, что в нем. Ах, сударь, это хорошо, очень хорошо для вас!

И дрожащей рукой он вытер свой лоб; из груди его вырвался долгий вздох. Он зашагал взад и вперед по комнате и вдруг остановился перед своей собакой, которая, подняв голову, внимательно и беспокойно следила своими умными глазами за хозяином. Весь его гнев, который он старался успокоить в себе, разгорелся снова и обрушился на собаку:

-- Зачем ты так смотришь на меня? Не довольно тебе? Что тебе нужно? Иди в свою конуру! Слышишь? Ступай в конуру!

Он с бешенством, которое трудно было понять, толкал ее из комнаты:

-- Ах, да заговоришь ли ты когда-нибудь, Тайна? Заговоришь ли? Или издохнешь, как и другие, молча? Заговори же, заговори!

Он открыл дверь и гнал пинками свою собаку, которая при каждом ударе раскрывала беззвучно свою пасть от боли. Он выгнал ее на двор, но и там продолжал бить.

Нас очень расстроила эта сцена.

Макоко проговорил вполголоса:

-- Ну что, я же говорил вам! Знаете что, вы как хотите, а я не пойду в свою комнату. Я останусь здесь на всю ночь.

-- И я с тобой, -- сказал Матис.

-- Да, лучше не спать. Мы, может быть, увидим забавные вещи, -- проговорил Аллан.

-- Тише, не надо с этим шутить, -- беспокойно сказал Макоко.

И, помолчав, прибавил:

-- Я ведь говорил вам!

-- Что ты нам говорил? -- рассердился Аллан.

Маково приблизился и шепотом произнес:

-- Разве вы не видите, что он одержимый?

-- Просто больной, -- сказал Аллан.

-- Да, конечно, -- поддержал я его, -- и вообще, ведь он совсем нормален... пока не затронешь его мании. Бедняга воображает, очевидно, что его преследуют с того света и что он -- добыча дьявола.

-- Не произноси этого имени, и особенно здесь! -- быстро прервал меня Матис.

Мы с Алланом засмеялись.

-- Не смейтесь! Это может плохо кончиться!

-- Да полно вам, трусы! Чего вы оба боитесь? -- сказал Аллан. -- Знаете что? Сейчас одиннадцать часов, и у нас еще шесть часов впереди. Давайте поиграем в карты. Пригласим и хозяина. Это его рассеет.

И Аллан, записной игрок, у которого всегда была в кармане колода карт, вынул ее и бросил на стол.

-- Ну что ж, начнем.

Не успел он разложить карты, как в комнату вернулся хозяин. Вид у него был уже совершенно спокойный. Он медленно подошел к столу. И вдруг, в то самое мгновение, как он увидел карты, лицо его исказилось таким отвращением и ужасом, что невольно все мы вздрогнули.


-- Карты! -- вскричал он. -- Откуда они? Это ваши?

Он остановился, задыхаясь, потом медленно, с трудом, будто невидимая рука сжимала его горло, заговорил:

-- Кто вы? Откуда?.. Кто велел вам прийти сюда... с картами? Кто вас послал? Чего вам опять от меня нужно? Не довольно разве мне мучений? А, надо сжечь эти карты!

И он схватил колоду и, размахнувшись, хотел кинуть ее в огонь. Но в тот же миг словно какая-то сила задержала его руку. Он с ужасом оглянулся, его пальцы медленно разжались, и он упал в кресло с хриплым криком:

-- Я задыхаюсь! Меня душит!

Мы бросились к нему на помощь... но он уже сорвал с себя воротник и глубоко, часто дышал.

Потом он хотел встать, но вдруг голова его упала на руки, и он зарыдал с таким отчаянием и мукой, что эти слезы, казалось, жгли его лицо.

Прошло несколько минут.

Наконец, он заговорил:

-- Я должен рассказать вам все. Я не хочу, чтоб вы считали меня безумным. И потом, мой рассказ может послужить вам на пользу.

Макоко и Матис затаили дыхание. Аллан и я смотрели на старика с сожалением, в которому примешивалось любопытство. Старик сделал несколько шагов и остановился перед нами.

-- Мое имя... нет, зачем оно вам? Оно не играет никакой роли в этой истории, которую я вам сейчас расскажу. Я хотел бы только, чтоб она вам послужила на пользу.

Это было очень давно. Мне только что исполнилось восемнадцать лет. Я был таким же скептиком, как и вся тогдашняя, да и теперешняя тоже, молодежь. Я не верил ни во что и ничего не боялся. Мне досталось огромное наследство. Я был красив, любил веселиться. И я не солгу, если скажу, что считался одним из самых блестящих молодых людей того времени. Все мне удавалось, я испытывал все, что может дать жизнь, и я отдавался ее радостям, не думая ни о чем.

Так прошло десять лет. И эти десять лет безумной жизни взяли все мое состояние. У меня остались только этот старый замок и лес, которые были совершенно заброшены.

Как раз в это время я полюбил, -- полюбил в первый раз, серьезно и глубоко. На всю жизнь. Я не буду говорить о ней, скажу только, что ее семья была одной из самых знатных и богатых того времени. А сама она была в моих глазах ангелом. И ни за что в мире не хотел бы я, чтобы у нее хоть на мгновение мелькнула мысль, что я ищу ее приданого. Я не мог этого допустить! И вот я стал играть. Я вел безумную игру, надеясь вернуть свое состояние, чтоб принести его к ее ногам вместе с моей любовью... и я потерял все... Я уехал из Парижа сюда, в эту глушь, чтобы скрыть и свой стыд и свое отчаяние.

Здесь жил наш старый слуга Аппензель с дочерью и сыном. Дочь его вы уже видели, а сын служит у меня управляющим.

И с первого же вечера меня охватила безумная тоска.

Вот тогда-то все и случилось.

Он остановился на мгновение, с каким-то странным выражением на лице прислушиваясь к вою ветра, и потом опять заговорил, не глядя на нас:

-- Да, это случилось в тот же вечер. Когда я вошел в свою комнату, ту самую, в которой у меня просили сегодня позволения переночевать, меня еще сильнее охватила тоска.

Я открыл окно. Бледная луна заливала мертвенными лучами всю окрестность. Я глядел на эти печальные, безмолвные горы, на всю эту пустыню, в которой мне предстояло жить с этих пор. Ни одного звука не было слышно. Все, казалось, вымерло. Мое сердце, как тиски, сжимало отчаяние. Я долго стоял так. И когда я отошел от окна, мое решение было принято -- я должен умереть.

Мои пистолеты лежали на столе, и мне стоило только протянуть руку, чтобы... Да, я забыл сказать, что я привез с собой из Парижа собаку, своего последнего и верного друга.

Как-то ночью, возвращаясь домой из игорного дома, озлобленный проигрышен и проклиная небо, я нашел ее у своих дверей. Мне стало жаль ее, и я взял ее к себе. Так как я не знал, откуда она и кому принадлежала, я назвал ее Тайной. И вот в тот миг, когда я взял в руку пистолет, я услыхал ее вой. Да, господа, она начала выть под моим окном. Я никогда не слыхал ничего подобного. И только сегодня, -- вы слышите этот странный вой ветра? Так же точно выла и моя Тайна.

"Что это? -- подумал я. -- Неужели она чует мою смерть, чует, что я хочу убить себя?"

Я задумался, держа пистолет в руке, о том, чем была вся соя прошлая жизнь, и в первый раз мне пришла в голову мысль: что будет со мной после смерти?.. И вдруг мой блуждающий взгляд упал на полку с книгами, висевшую на стене. Машинально я подошел и начал читать заглавия. Это были старинные рукописи, исключительно об алхимии, о вызывании духов и так далее. Я взял одну из них. Она называлась "Ведьма Юрских гор". С улыбкой скептика, который ни во что не верит, я открыл ее. Мне бросились в глаза первые две строки, написанные красными чернилами:

"Если серьезно хотят видеть дьявола, надо всей силой воли, от всего сердца позвать его -- и он придет".

И затем следовал рассказ о юноше, который разорился, как и я. Он был так же, как и я, влюблен, -- я будто читал свою собственную историю. И вот он призвал на помощь князя тьмы. И тот помог ему. Юноша вернул свое богатство, женился на любимой девушке, и вся его жизнь была сплошной удачей.

Я, не отрываясь, жадно дочитал рассказ.


А на дворе Тайна все выла, и все отчаянней становился ее вой.

Я подошел к окну и невольно задрожал при виде странной прыгающей тени моей собаки. Она точно взбесилась -- до того странны и непонятны были ее движения. Она кидалась на кого-то невидимого и будто старалась его схватить. Но никого не было далеко вокруг.

"Она хочет, кажется, помешать дьяволу войти", -- проговорил я громко. Я старался шутить, но состояние, в котором я находился, только что прочитанный рассказ, этот ужасный вой Тайны, ее необъяснимое бешенство, мрачные горы и вся обстановка моей комнаты вызывали во мне волнение, которого я не мог побороть.

Я отошел от окна, сделал несколько шагов по комнате и остановился перед зеркальным шкапом. Невольно я отшатнулся -- я был бледен, как мертвец. И тут, да, -- слушайте, слушайте, я это сделал! Я позвал его от всего сердца, со всей силой отчаяния. Я умолял его помочь мне. Я хотел еще жить, я был молод. Я любил! Я хотел богатства ради нее, ради той, кому я отдал всю свою душу. Да, слышите ли вы! Я призвал помощь дьявола для того, чтоб овладеть ангелом!

И вдруг... рядом с моим бледным лицом обрисовалось другое, смутное, как призрак... И два глаза, горящих, как огонь, впились в меня, и я услышал голос: "Открой, открой... если смеешь!"

Но я стоял неподвижно, не имея сил двинуться с места. И тогда кто-то стукнул в дверь шкапа три раза, и она медленно раскрылась... сама...

И вдруг, словно в ответ рассказчику, раздался сильный стук в наружную дверь. Да, в тот самый момент, когда хозяин с безумным ужасом в глазах, весь охваченный воспоминанием, произнес эти слова, в дверь залы постучались три раза, -- и этот стук болезненно отдался в наших сердцах и заставил нас всех вскочить с места.

А хозяин, как окаменелый, прислонился к стенке, чтобы не упасть.

И вот дверь вдруг медленно открылась сама... Ветер со стоном и воем пронесся по комнате... и на пороге появилась чья-то фигура в плаще и большой шляпе, надвинутой на самые глаза. Человек с минуту неподвижно стоял на пороге, потом снял шляпу и плащ, и мы увидели перед собой угрюмую фигуру горца.

-- Это ты стучал, Гильом? -- спросил хозяин, немного придя в себя. -- Как же ты вошел? Разве дверь не была заперта на засов? Запри ее хорошенько!

И потом прибавил:

-- Я не ждал тебя сегодня. Ты был у нотариуса?

-- Да, хозяин, и я приехал, чтоб отдать вам деньги.

Он подошел к столу, вынул из кармана целую кипу бумаг, положил их на стол и молча глядел на своего хозяина.

-- Чего ж ты ждешь? -- спросил тот.

Гильом кивнул на нас.

-- Успокойся. Эти господа мои друзья.

Гильом удивленно взглянул на нас. Он, очевидно, никогда не мог подумать, что у его хозяина есть друзья. Молча вынул он из кармана конверт, достал оттуда деньги, пересчитал и подал их старику. Денег было двенадцать тысяч.

-- Хорошо, Гильом, -- сказал хозяин, складывая деньги в конверт. -- Да ты, верно, голоден? Пойди к своей сестре. Она накормит тебя. Ты здесь ведь будешь ночевать?

-- Нет, я пойду на ферму. Мне надо с рассветом подняться. Есть дело. А вот поужинаю я охотно. -- И он пошел к двери в кухню.

-- Ты забыл свои бумаги, -- крикнул ему вслед хозяин.

-- И правда! -- сказал Гильом и начал их складывать, в то время как его хозяин, положив конверт с деньгами в бумажник, спрятал его в карман.

Как только управляющий ушел, Макоко, которого этот прозаический эпизод не отвлек от таинственного рассказа нашего хозяина, с нетерпением спросил его:

-- Что ж дальше?

-- Дальше... -- медленно произнес хозяин.

-- Да, да! Когда дверь шкапа открылась!

Хозяин помолчал и потом, словно решившись, сказал:

-- Я обещал вам все рассказать. Слушайте же! Дверь шкапа открылась, и я увидел... О, я как сейчас помню весь этот ужас! Внутри шкапа, на стене, было начертано четыре слова. Огненные буквы ослепили меня. Я прочел:

"Ты всегда будешь выигрывать".

-- Да, -- прибавил он глухо, -- дьявол проявил себя. Я не напрасно звал его. "Ты всегда будешь выигрывать", -- ведь это то, чего я так страстно желал, зачем я звал его всей силой воли! И он не заставил себя долго ждать. Он сейчас же явился. О, дьявол всегда слишком близко. И он всегда рад купить нашу душу. А за ценой он не стоит. Я хотел богатства и роскоши, и он сказал мне: "Ты всегда будешь выигрывать!"

Этот ответ на мою мольбу заставил меня похолодеть от ужаса... Что было со мной потом, я не помню.

Утром Аппензель нашел меня без чувств перед шкапом.

Придя в себя, я вспомнил все, что произошло ночью. О, я не забывал этого с тех пор ни на одно мгновение. Всюду -- днем, ночью, даже с закрытыми глазами -- я вижу эти слова. Они горят огнем в моем мозгу!

Старик замолчал. Стон вырвался из его груди, и он сжал руками голову.

Макоко и Матис в ужасе отошли в противоположный угол залы. Аллан и я наблюдали за нашим хозяином с бесконечной жалостью.

"Вот, -- думали мы, -- до чего доводит страсть к игре".

Аллан подошел к нему.

-- Сударь, -- сказал он, -- очевидно, вы были жертвой галлюцинации.

Старик поднял голову.

-- Я сам так думал, -- ответил он. -- Это было моей первой мыслью, когда я очнулся.

"Это была галлюцинация, -- сказал я себе. -- Остановись же на краю пропасти, -- иначе ты дойдешь до сумасшествия. Это кошмар. Кошмар! И это лицо в зеркале рядом с твоим, эти глаза, призрак дьявола, все это -- плоды твоего воображения, это только галлюцинация. Как можешь ты верить в то, что видел дьявола?"

В это время в мою комнату вошел старик Аппензель. Вид у него был очень встревоженный.

"Хозяин, -- сказал он, -- случилась невероятная вещь, ваша собака онемела!"

"Да, знаю! И она будет молчать до того дня, когда он опять вернется".

Кто, кто произнес эти слова? Я? Да, это был я, но моими устами говорила какая-то другая сила. Аппензель удивленно взглянул на меня. А я невольно перевел свои глаза на шкап. Очевидно, Аппензель перехватил мой взгляд, потому что он сейчас же сказал: "Да, когда я утром нашел вас возле шкапа, он стоял, наклонившись к вам, и я испугался, что он упадет на вас. Дверь была открыта. Я ее запер, но поправить шкап у меня не хватило сил, и, взгляните, он и теперь будто падает.

Я выслал слугу из комнаты и, как только он вышел, бросился к шкапу, раскрыл его и, господа, вы поймете весь мой ужас: слова были там, словно выжженные на внутренней стене:

"Ты всегда будешь выигрывать".

Я кинулся за Аппензелем. Когда я пришел, я попросил его открыть шкап и посмотреть, что в нем. Он взглянул и с удивлением прочел: "Ты всегда будешь выигрывать".

Как безумный, выбежал я из комнаты и кинулся в горы. Целый день пробродил я по лесу. Вернулся я поздно вечером успокоенный. Я решил, что собака могла онеметь вследствие какой-нибудь непонятной мне, но совершенно естественной физиологической причины. А что касается слов, начертанных в шкапу, то сами собой они, конечно, появиться не могли. Я только что приехал в замок, где до сих пор никогда не был; значит, и шкапа этого раньше не видел. Мало ли кто мог написать там эти слова, давным-давно, вследствие какой-нибудь истории, которая вовсе и не касалась меня.

Спать я лег в той же комнате и ночь провел совершенно спокойно.

Утром я отправился в Шо-де-Фон к нотариусу. Вся эта история с галлюцинацией дала мне мысль еще раз попробовать счастья, в последний раз. "А умереть я всегда успею", -- думал я. О дьяволе я совершенно забыл.

Я получил за свою землю несколько тысяч франков и сейчас же уехал в Париж.

Когда я поднимался по лестнице игорного дома, я вспомнил вдруг о своем кошмаре и, иронически усмехаясь, подумал: "Ну-ка, посмотрим, исполнит ли дьявол свое обещание?"

Я сел играть, и сразу же мне повезло. Я выиграл, и через некоторое время у меня было уже двести пятьдесят тысяч. Со мной уж боялись играть. Я сорвал банк. Никто не захотел больше продолжать игру. Тогда я стал играть так, без денег, для забавы, и странное дело -- я все время проигрывал.

Опьяненный своим неожиданным счастьем, я ушел из клуба. Но, очутившись на улице, я опомнился, и меня охватило беспокойство. Мне показалось странным совпадение моего кошмара с моей удачей. И я вернулся в клуб. Я хотел испытать еще раз... И я испытал! Я опять выиграл! Ужас охватил меня. Я стал играть, играть без конца, стараясь проиграть хоть один раз... Я только выигрывал! И когда я ушел из клуба, у меня было два миллиона частью наличными, частью на слово. И что меня поразило, так это то, что если игра была шуточная, без денег, я неизменно ее проигрывал, но стоило поставить против меня хоть десять су, они переходили ко мне. Я больше никогда не мог проиграть.

Проклятье! Восемь дней продолжалось это. Я ходил в самые ужасные притоны, я делал все, чтоб проиграть, но я выигрывал, выигрывал даже у профессиональных шулеров. Проклятье! Я всегда выигрывал!..

А, вы уж не смеетесь теперь, господа? Да, никогда и ни над чем не надо смеяться!

Что, теперь вы верите, что я видел дьявола? Ведь у меня было явное доказательство нашего гнусного договора, по которому я продал ему свою душу, -- это мое нечеловеческое и вечное счастье в игре... вечное, неизменное до самой смерти! Смерть! О, да ведь я даже не смел больше желать ее! Я боялся ее теперь, боялся того, что ждет меня там, после...

Выкупить у дьявола мою душу, выкупить хотя бы самой ужасной ценой, -- это все, чего я хотел теперь. Я ходил в церкви, я ночи проводил на паперти, разбивал в исступлении лоб о священные плиты; я умолял Бога дать мне проиграть с таким же отчаянием, как тогда я умолял дьявола помочь мне выиграть. А из церкви я бежал в игорный дом с надеждой, что теперь я проиграю, но все было напрасно. Я неизменно выигрывал".

Старик замолчал. Голова его упала на грудь. Казалось, будто какое-то ужасное видение охватило его и унесло далеко от нас. Несколько минут прошло в молчании.

-- И что же вы? -- тихо спросил Матис. -- Как могли вы жить после этого ужаса? Как у вас хватило сил?

Старик поднял голову.

-- Господа, -- сказал он, -- я вырос в очень верующей семье. И те годы, которые я так безумно проводил в кутежах, не совсем погасили во мне веру. И когда я опомнился, у меня остался только один страх, безумная боязнь, что я навсегда потерял свою душу. Я не остановился бы ни перед чем, даже перед самой ужасной жертвой, чтобы выкупить ее. Я говорил уже вам, что я любил и что эта любовь была главной причиной моего проклятого договора. Я знал, что теперь, с моим богатством, я могу надеяться получить руку той, кого я любил больше всего в жизни. Но ни одной секунды не остановился я на этой мысли. Ни за что в мире я не связал бы теперь ее судьбы с моим проклятым существованием! И я отдал свое сердце Богу, я раздал все, что выиграл, бедным, и с тех пор живу здесь один в ожидании смерти, которая не приходит... и прихода которой я боюсь.


-- И вы никогда не играли с тех пор? -- спросил я.

-- Никогда!

Аллан понял мою затаенную мысль. И ему тоже, как и мне, пришло в голову вывести старика из его заблуждения. Оба мы были готовы счесть его за безумного.

-- Я уверен, -- сказал Аллан, -- что после такой жертвы вы прощены. Вы много выстрадали. И Богу, конечно, достаточно вашего искреннего раскаяния. На вашем месте, знаете, я бы попробовал...

-- Попробовал? Что? -- вскричал старик.

-- Я постарался бы узнать, выиграю ли я и теперь.

Старик бросил на Аллана взгляд безумной ненависти.

-- Вы мне это советуете? Но кто же вы, что даете мне подобный совет? Кто вас послал? Кто вас послал сюда? О, вы не знаете, сколько мук вытерпел я за эти пятьдесят лет. Как часто хотел я испытать, прощен ли я. Чтобы удержаться от этого, мне нужны были нечеловеческие силы, -- больше, чем нужно сил умирающему от голода оттолкнуть милосердную руку, которая протягивает ему кусок хлеба.

-- Милосердие... -- начал я.

-- Вы это называете милосердием, -- закричал старик, -- предложить мне карты и сказать: играй! -- И, помолчав, он тихо прибавил:

-- А если я проиграю?

-- Вы выиграете следующую игру.

-- А если я опять проиграю?

-- Мы будем продолжать, и я уверен, что вы когда-нибудь выиграете.

Я не ожидал, что мои неосторожные слова вызовут такой ужасный гнев. Старик побагровел, на его губах показалась пена.

-- Итак, это все, что вы вынесли из рассказа о несчастье, сильней которого нет на земле? Вы хотите заставить меня играть, чтоб доказать, что все это бред? Ведь я читаю ваши мысли. Вы думаете, что я сумасшедший!

-- Нет, мы вовсе...

-- Молчите! Именем Бога! Вы лжете! Вы не поверили ни слову из моего рассказа. Я -- безумный, по-вашему. Я вам говорю, что я видел дьявола. И я докажу это. Карты! Дайте мне карты!

Он увидел их на столе.

-- Вы этого хотели. Я надеялся умереть, не узнав хоть при жизни, сохранился ли наш договор. Я думал встретить смерть спокойно, с надеждой, что я прощен. Но вы не захотели этого. Так пусть же Божий гнев падет на вас. Пусть дьявол возьмет и ваши души. Начнем же. Только сам я не дотронусь до карт. О, я вам говорю, что я выиграю!

Аллан спокойно смешивал карты.

-- Мы увидим, -- сказал он.

-- Да, -- повторил я, -- мы увидим.

Макоко встал между нами и стариком. Он испугался его гнева, да и вообще вся эта затея ему очень не нравилась.

-- Не делайте этого, -- взволнованно сказал он. -- Я вас прошу, не играйте!

-- Да, -- прибавил Матис. -- Оставьте его в покое. Берегитесь. Не надо никогда дразнить дьявола.

-- Убирайтесь вы оба со своим дьяволом! -- ответили мы. -- Сударь, начнем же!

Мы уселись против хозяина.

-- Во что мы будем играть? -- спросил я.

Старик ответил глухим голосом:

-- Мне все равно. Я только предупреждаю вас, -- вас, которые хотят отнять у меня последнюю надежду, -- что я вас разорю.

Он вынул свой бумажник, в который спрятал тогда деньги, и положил его на стол.

-- Это для начала, -- сказал он. -- Я еще раз повторяю, что вы будете разорены. Мы будем играть до тех пор, пока я не выброшу вас за дверь обоих, проигравших все, что только у вас есть.

Аллан засмеялся:

-- Вплоть до наших сорочек?

-- До ваших душ, которые я отдам дьяволу в обмен на свою! -- с ненавистью сказал старик.

Макоко и Матис снова начали убеждать нас бросить свою затею, но старик прервал их и властным голосом призвал к молчанию.

Игра началась. Я улыбался, хотя в душе чувствовал смутную тревогу. На лице старика выражалось волнение, которое он тщетно старался сдержать.

Счастье склонялось на нашу сторону. Аллан не удержался.

-- Мы выигрываем, -- сказал он, -- и вы увидите, что можете проиграть, как самый обыкновенный смертный.

-- Я не могу проиграть! -- ответил старик.

Игра продолжалась. Все следили за ней, затаив дыхание, а за дверьми выл ветер и, казалось, стены замка дрожали от его ярости.

Оставалась последняя карта. Я открыл ее -- это был король. Мы выиграли!

Я не забуду крика старика, -- крика радости, такой безумной, что она походила на отчаяние. Он повторял:

-- Я проиграл! Проиграл! Боже мой! Возможно ли? Я проиграл!

Аллан опять не мог сдержаться.

-- Видите, -- сказал он, -- никогда не надо верить всему, что рассказывают про дьявола.

Старик, плача от счастья, подошел к нам.

-- Да благословит вас небо! Вы дали мне надежду, что я могу быть прощен! Я благословляю ту минуту, когда вам пришла в голову эта мысль, когда вы захотели проверить мои слова. Скорей! Вот, возьмите эти деньги! Как бы я хотел, чтоб их было гораздо больше!

И он открыл свой бумажник, вынул из него все бумаги и вдруг остановился.

Пораженный, он заглянул внутрь, потом лихорадочно перевернул его, начал трясти, но напрасно: денег в нем не было. Он далеко отшвырнул его от себя. В отчаянии впился он ногтями в свое лицо, и крупные капли крови показались на его щеках.

Что касается нас, мы были совершенно поражены -- все мы ясно видели, как старик положил конверт с деньгами в бумажник. Матис и Макоко, успокоенные было тем, что выиграли мы, -- а они в своем воображении видели уж нас проигравшими и чуть не раздетыми догола -- теперь опять заволновались.

А старик с отчаянием умолял нас искать деньги, разорвать бумажник, чтобы легче было искать, но мы ничего не нашли. Ничего...

-- Слушайте, слушайте! -- вдруг проговорил старик. Ужас был на его лице.

-- Что?

-- Как странно воет ветер. Вы слышите? Будто лает собака.

Мы прислушались. Действительно, вой ветра походил теперь на лай собаки.

И вдруг все мы вздрогнули. Кто-то потряс дверь, и послышался голос:

-- Откройте!

Хозяин знаком велел нам оставаться на местах.

-- Откройте! -- снова повторил голос.

Аллан громко спросил:

-- Кто там?

Макоко схватился за ружье.

-- Перестань! -- сказал я ему. -- Ведь это смешно.

И я пошел к двери.

-- Не открывай! -- крикнули Матис и Макоко.

Но я уже отодвинул засов. Кто-то рванул дверь... и в комнату вбежал управляющий. Он казался очень взволнованным.

-- Хозяин! -- сказал он прерывающимся голосом.

-- Что такое? Скорей! -- сразу вырвалось у всех нас.

-- Хозяин... ведь я их отдал вам... эти господа свидетели... Вы положили их в свой бумажник... эти деньги... -- голос его прерывался.

-- Да, да, мы все это видели. Дальше!

-- И вот они у меня. Я не знаю, как это случилось. Возьмите. Я еще раз отдаю их вам.

Гильом вынул деньги и положил их на стол.

-- Я останусь ночевать в замке, -- прибавил он. -- Я не знаю, что с горами сегодня. Но они какие-то странные, и мне жутко быть там.

Он вышел.

Теперь эти двенадцать тысяч лежали на столе. И странно, они возбуждали в нас какое-то необъяснимое чувство страха. Казалось, они шевелились. Мы не знали, что думать, не могли ничего понять. Нам трудно было поверить, но и не верить мы тоже не могли.

Хозяин прервал молчание:

-- Теперь они здесь. Следите за ними. И не трогайте, пока не кончится игра. Скорей! Дайте карты. Слышите! Скорей карты! Я должен знать!

И он силой усадил меня, сунул мне в руки карты, а сам сел напротив. Он весь дрожал. Все столпились вокруг, взволнованные, выжидающие.

За дверьми ветер выл и стонал. И вдруг, словно в ответ ему, в комнате раздался стон, такой громкий и отчаянный, что, казалось, даже ветер стих на мгновение, прислушиваясь. Это застонал хозяин -- он выиграл!

О, если б можно было это забыть! Он схватил карты, порвал их, бросил в огонь. Потом он быстро кинулся к двери, и вдруг за ней ясно послышался лай собаки, вернее -- бешеный ее вой.

-- Это ты, Тайна? -- тихо проговорил старик. -- Ты заговорила?

Сразу все смолкло. Ни одного звука не долетало в комнату.

Старик тихо отодвинул засов. В ту же минуту словно чья- то невидимая рука рванула дверь, и со двора опять послышался продолжительный и отчаянный лай. Ужас сковал нас.

А хозяин быстро закрыл дверь, задвинул засов и уперся в нее руками, будто стараясь помешать кому-то открыть ее. Он был бледен, как смерть. Дыхание с трудом вылетало из его груди.

Наконец вой собаки стих, вернее -- оборвался каким-то страшным визгом, и все смолкло, буря умчалась дальше. Старик повернулся к нам, сделал несколько неверных шагов по комнате и медленно проговорил:

-- Берегитесь, -- он вернулся!

И, не глядя на нас, он вышел из комнаты.

Разошлись и мы. Аллан ушел спать к свою комнату, Макоко и Матис остались в зале, а я, влекомый какой-то неведомой силой, не отдавая себе отчета, очутился в "проклятой комнате".

Машинально подошел я к полке, взял книгу, открыл и прочел первые две строчки, написанные красными чернилами, те самые, о которых говорил нам хозяин. Потом я подошел к окну. Ветер давно разогнал тучи, и луна заливала бледными лучами пустынную и унылую окрестность. А под моим окном металась и бешено прыгала огромная тень собаки. Это была Тайна. Она будто старалась схватить кого-то, кого -- я не мог видеть. Она широко открывала пасть, и... да, я уверен, что я слышал ее лай. Мне стало жутко. Я прошелся по комнате, потом взял свечу и подошел к зеркальному шкапу. Я глядел в зеркало и думал о том, кто начертал внутри его те слова.

И вдруг... Что это? Рядом с моим лицом я увидел другое, бледное, нечеловеческое, будто прикрытое какой-то неясной дымкой. Два горящих глаза взглянули прямо на меня... Я хотел крикнуть, но ни одного звука не вылетело из моего сдавленного горла... И в дверь шкапа послышался стук... кто-то стукнул изнутри... три раза... И моя рука, моя любопытная рука потянулась к двери...


В это время кто-то сильно сжал ее и отдернул от шкапа. Я обернулся -- передо мной стоял наш хозяин, бледный, как смерть. И я скорей понял, чем услышал его слова: "Не открывайте".

Едва забрезжило утро, мы поспешили уйти из замка, даже не повидав хозяина. И к вечеру деньги, которые мы проиграли, были ему отосланы.

Он вернул их нам с следующим письмом:

"Мы квиты. Ведь первый раз выиграли вы. И все мы были уверены, что играем на деньги. Я не возьму их у вас. Дьявол владеет моей душой, но чести я ему не продавал".

Но нам неприятно было оставить у себя эти деньги. И мы решили отдать их на госпиталь в Шо-де-Фон, который строился в это время и который удалось кончить только благодаря нашему дару.

Но едва его достроили, как однажды ночью он сгорел дотла. К счастью, в это время там еще никого не было, и пожар обошелся без человеческих жертв.

Источник текста: Г. Леру. Человек, который видел дьявола // Нива: Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения. 1912, сентябрь-декабрь.