# Последняя встреча и последняя разлука с Шевченко

Николай Семенович Лесков

## Н. С. Лесков. Последняя встреча и последняя разлука с Шевченко


---------------------------------

Лесков Н.С. Собрание сочинений в 11 т.

М., Государственное издательство художественной литературы, 1957;

Том 10, с. 5-246.

OCR: sad369 (г. Омск)

---------------------------------


В мяч не любил он играть никогда:

Сам он был мячик - судьба им играла.

А. Плещеев.


Итак, осиротела малороссийская лира. Лежит в гробу ее бездыханный

поэт. Тараса Григорьевича Шевченко не стало. Сегодня гроб его опустили в

сырую могилу на Смоленском кладбище, напутствуя его прощальным словом и

братскою слезою. Не стану говорить, как велика эта потеря для

малороссийской литературы в эпоху ее возникновения, в день рождения

"Основы", которой покойный поэт сочувствовал всей душою. Значение Шевченко

известно всякому, кто любил родное славянское слово и был доступен

чему-нибудь высокому, изящному, - но не могу отказать себе в удовольствии

поделиться с читателями "Русской речи" теми впечатлениями, которые оставили

во мне последняя моя встреча с покойным поэтом и последняя моя разлука с

ним у его могилы.

Из петербургских газет, я думаю, всем уже известно, что Т. Г. Шевченко

прихварывал еще с прошлой осени, а в конце января этого года он уже почти

не оставлял своей квартиры в доме Академии художеств. Квартира эта,

отведенная ему после возвращения его в Петербург, состояла из одной очень

узкой комнаты, с одним окном, перед которым Шевченко-художник обыкновенно

работал за мольбертом. Кроме стола с книгами и эстампами мольберта и

небольшого диванчика, обитого простою пестрой клеенкой, двух очень простых

стульев и бедной ширмы, отгораживавшей входную дверь от мастерской

художника, в этой комнате не было никакого убранства. Из-за ширмы узкая

дверь вела по узкой же спиральной лестнице на антресоли, состоящие из такой

же комнаты, как и внизу, с одним квадратным окном до пола: здесь была

спальня и литературный кабинет Шевченко-поэта. Меблировка этой комнаты была

еще скуднее. Направо в угле стоял небольшой стол, на котором обыкновенно

писал Шевченко; кровать, с весьма незатейливой постелью, и в ногах кровати

другой, самый простой столик, на котором обыкновенно стоял графин с водой,

рукомойник и скромный чайный прибор.

Около года я не был в Петербурге и, возвратясь в конце января в

северную Пальмиру, тотчас отправился поклониться поэту. Возле его дверей

мне встретился солдат, который обыкновенно ему прислуживал. "Дома Тарас

Григорьевич?" - спросил я его. "Нетути, - отвечал служака, - он нонеча рано

еще уходил из дома". Я, однако, подошел ближе к двери поэта с намерением

положить в створной паз мою карточку, как я прежде часто делывал, когда не

заставал его дома, но, к крайнему моему удивлению, дверь от легкого моего

прикосновения отворилась. В комнате, служившей мастерской художнику, никого

не было, а наверх я не хотел идти, боясь обеспокоить поэта, и стал надевать

мои калоши. "Кто там?" - раздалось в это время сверху. Я узнал голос

Шевченко и назвал свою фамилию "А... ходить же, голубчику, сюда", - отвечал

Тарас Григорьевич. Войдя, я увидел поэта: он был одет в коричневую

малороссийскую свитку на красном подбое и сидел за столом боком к окну.

Перед ним стояла аптечная банка с лекарством и недопитый стакан чаю.

"Извинить, будьте ласковы, шо так принимаю. Не могу сойти вниз, - пол там

проклятый, будь он неладен. Сидайте". Я сел около стола, не сказав ни

слова. Шевченко мне показался как-то странным. Оба мы молчали, и он прервал

это молчание. "Вот пропадаю, - сказал он. - Бачите, яка ледащица з мене

зробылась". Я стал всматриваться пристальней и увидел, что в самом деле во

всем его существе было что-то ужасно болезненное; но ни малейших признаков

близкой смерти я не мог уловить на его лице. Он жаловался на боль в груди и

на жестокую одышку: "пропаду", - заключил он и бросил на стол ложку, с

которой он только что проглотил лекарство. Я старался его успокоить

обыкновенными в этих случаях фразами, да, впрочем, и сам глубоко верил, что

могучая натура поэта, вынесшая бездну потрясений, не поддастся болезни,

ужасного значения которой я не понимал. "Ну, годи обо мне, - сказал поэт, -

расскажите лучше мне, что доброго на Украйни?" Я передал ему несколько

поклонов от его знакомых. Он о всяком что-нибудь спросил меня, и очень

грустил о больном художнике Ив. Вас. Г<удовско>м, у которого гостил в

последнее свое пребывание в Киеве. Говоря о Малороссии и о своих украинских

знакомых, поэт видимо оживал: болезненная раздражительность его мало-помалу

оставляла и переходила то в чувство той теплой и живой любви, которою

дышали его произведения, то в самое пылкое негодование, которое он, по

возможности, сдерживал.

На столе, перед которым он сидел, лежали две стопки сочиненного им

малороссийского букваря, а под рукой у него была другая "малороссийская

грамотка", которую он несколько раз открывал, бросал на стол, вновь

открывал и вновь бросал. Видно было, что эта книжка очень его занимает и

очень беспокоит. Я взялся было за шапку. Поэт остановил меня за руку и

посадил. "Знаете вы вот сию книжицу?" - он показал мне "грамотку". Я

отвечал утвердительно. "А ну, если знаете, то скажите мне, для кого она

писана?" - "Как, для кого?" - отвечал я на вопрос другим вопросом. "А так,

для кого? - бо я не знаю, для кого, только не для тех, кого треба навчiть

разуму". Я постарался уклониться от ответа и заговорил о воскресных школах,

но поэт не слушал меня и, видимо, продолжал думать о "грамотке".

"От як бы до весны дотянуть! - сказал он, после долгого раздумья, - да

на Украйну... Там, може бы, и полегшело, там, може б, еще хоть трошки

подыхав". Мне становилось невыносимо, я чувствовал, как у меня набегали

слезы. Он расспрашивал меня о Варшавской железной дороге и Киевском шоссе.

"Да! - сказал он, - когда б скорее ходили почтовые экипажи, не доедешь

живой на сих проклятых перекладных, а ехать нужно, - умру я тут непременно,

если останусь".

Я стал прощаться. "Спасыби, що не забуваете, - сказал поэт и встал. -

Да, - прибавил он, подавая мне свой букварик, - просмотрите его да скажите

мне, что вы о нем думаете". С этими словами он подал мне книжку, и мы

расстались... навсегда в этой жизни. Более я не видал уже Шевченко в живых, и

весть о его смерти 26 февраля меня поразила, как громовой удар. Утром 27

февраля я с другим моим земляком и знакомым покойника, А. И. Н<ичипорен>ко,

отправились в Академию. Дверь Шевченко была заперта и запечатана; мы

догадались и пошли в академическую церковь. Там в притворе стояла белая

гробовая крышка, а перед амвоном на черном катафалке виднелся гроб, обитый

белым глазетом. У изголовья маленький человечек читал очень медленно и

очень тихо. Я вспомнил, как год тому назад поэт хлопотал об издании

псалмов, переложенных им на малороссийский язык, и всегда озабоченный

заходил ко мне по дороге из Александро-Невской лавры на Васильевский

остров. Теперь же ему читался один из переложенных им псалмов. Красные

сторы у церковных окон, против которых стоял гроб, были спущены и бросали

красноватый свет на спокойное лицо мертвеца, хранившее на себе печать тех

благородных дум, которые не оставляли его при жизни. Три художника с

бумагою и карандашами в руках стояли по левую сторону гроба и рисовали; две

женщины с типами петербургских кухарок толковали, что и из хохлов тоже

бывают умные люди и что покойник - вот майорского чина дослужился, а братья

его так еще "помещицкие". Я вспомнил г. Флирковского, законного помещика

семьи умершего поэта... Вскочил какой-то кавалерист, в мундире приятного

цвета, звеня шпорами и саблей, но, пройдя несколько шагов по церкви, взял

саблю в руки и, приподняв каблуки, пошел на цыпочках - весь шум,

производимый оружием, прекратился. В церкви опять водворилась благоговейная

тишина, и раздавался только слабый голос маленького господина, читавшего

над малороссийским поэтом воздыхания бибилейского поэта-царя.

28 февраля по совершении в академической церкви заупокойной обедни по

рабе божием Тарасие и после отпевания по уставам церковным ближние

покойника почтили его надгробным словом. Всех речей, если не ошибаюсь, было

произнесено девять, - из них семь в церкви и две на кладбище. Общий смысл

этих речей легко себе представить, и я не считаю нужным о них

распространяться, потому что стенографировать их не было никакой

возможности, а излагать их вкратце - значит портить их. Могу только

сказать, что особенно сильно отозвалось в душе слушателей слово любимого

нашего профессора Н. И. Костомарова и г. К<урочки>на, которому сдерживаемые

слезы мешали произнесть свое короткое слово, дышавшее сердечной простотой и

искренностью. Могилу для Шевченки вырыли за колокольнею кладбищенской

церкви, к стороне взморья: до времени он самый крайний жилец Смоленского

кладбища, и за его могильной насыпью расстилается белая снежная равнина,

как бы слабое напоминание о той широкой степи, о которой он пел и которую

измерил еще "малыми ногами". В могилу был опущен дощатый ящик, выстланный в

середине свинцом, но так дурно запаянный в дне, что вода набралась в него

прежде, чем гроб принесли на кладбище. И на третий день лицо поэта

оставалось удивительно благообразным. Огромный лавровый венок окружал его

благородное чело, - в руках у многих тоже были цветочные венки, которые они

принесли, чтоб положить на свежую могилу поэта. Дам было очень немного,

однако женская слеза из глаз г-жи Б<елозерской> и старушки К<остомаровой>

не обошла могилы Шевченко. Многие очень жалели, что нет семьи Т<олсты>х,

которые любили поэта и не забывали его в самые тяжелые минуты его

многострадальной жизни.

Когда крышка ящика, в который поставили гроб, была запаяна,

провожавшая покойника толпа стала расходиться. Снег повалил довольно

большими хлопьями, какой-то господин с папкою в руках юлил между

проходящими, предлагая литографированные портреты мертвого Шевченки,

старухи из богадельни канючили на упокой душеньки - на душе становилось

тяжче и тяжче. Давно ли Россия схоронила Хомякова, Аксакова, и вот опять

новая могила. Не стало еще одного человека, целую жизнь думавшего честную

думу и умершего накануне дня освобождения 23 миллионов, между которыми до

сих пор оставались родные и близкие сердцу поэта.

Но как поэтическая деятельность Шевченко останется в числе лучших

страниц малороссийской словесности, так и самый день его погребения

навсегда останется знаменательным в истории украинской письменности и

гражданственности. Любимейшая мечта поэта сбылась и громко заявила свое

существование. Малороссийское слово приобрело право гражданства, раздавшись

впервые в форме ораторской речи над гробом Шевченко. Из девяти

напутствований, сказанных над могилою поэта, шесть были произнесены на

малороссийском языке. Из остальных трех речей две были произнесены

по-русски и одна по-польски, как бы в значение общего горя славян,

пришедших отдать последний долг малороссийскому поэту-страдальцу.

У малороссийского народа, слава богу, есть теперь своя литература,

есть свои ораторы, свои историки, но теперь нет у нее такого лирика, каков

был покойный Тарас Григорьевич Шевченко, справедливо названный в одной из

сказанных над его гробом речей "батьком рiдного слова". Oratores fiunt,

poetae nascuntur. {Ораторами делаются, поэтами рождаются (лат.).}


## ПРИМЕЧАНИЯ


ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА И ПОСЛЕДНЯЯ РАЗЛУКА С ШЕВЧЕНКО


Впервые опубликовано в газете "Русская речь", 1861, ╧ 19-20, 9 марта,

стр. 314 - 316, за подписью: "Н. Л...ов"; печатается по тексту этой

публикации.

Статья - одно из первых ярких свидетельств глубокого уважения Лескова

к личности и творчеству Шевченко и вместе с тем - ценный документ о

последнем годе жизни и кончине великого поэта. Личное знакомство молодого

литератора с Шевченко состоялось, очевидно, во время приезда Лескова в

Петербург в 1860 году и затем закрепилось в январе 1861 года; знакомству и

сближению способствовали как можно полагать, те связи с представителями

украинской культуры, которые были установлены Лесковым еще а период жизни в

Киеве; в частности, Лесков был знаком с художником И. В. Гудовским, о

котором его расспрашивал Шевченко (о Гудовском см. в "Мелочах архиерейской

жизни" - наст. изд., т. 6, стр. 450 - 456).

Лесков хорошо знал подробности биографии Шевченко; об этом

свидетельствует и другая заметка Лескова о Шевченко - "Официальное

буффонство", написанная в 1882 году (см. т. 11 наст. издания).


Стр. 7. В мяч не любил он играть никогда... - неточная цитата из

стихотворения немецко-венгерского поэта Карла Бека (1817 - 1879) "Слуга и

служанка" в переводе Плещеева (см. А. А. Плещеев. Стихотворения, М., 1861,

стр. 78).

"Основа" - украинский журнал, выходивший в 1861 - 1862 годах в

Петербурге под редакцией В. М. Белозерского; в журнале были опубликованы

многие произведения Шевченко и материалы о его жизни и творчестве.

...после возвращения его в Петербург... - Шевченко после ссылки

возвратился в Петербург 27 марта 1858 года.

Стр. 9. ...в последнее свое пребывание в Киеве, - Шевченко последний раз

был на Украине в 1859 году.

...сочиненного им малороссийского букваря... - Имеется в виду "Букварь

южнорусский", изданный в 1861 году в Петербурге (см. Т. Шевченко. Повне

зiбрання творiв, т. VI, Киiв, 1957, стр. 339 - 366).

...другая "малороссийская грамотка"... - Речь идет о "Граматке" П. А.

Кулиша, впервые опубликованной в Петербурге в 1857 году и переизданной в

1861 году; Шевченко отрицательно относился к этому пособию. По

предположению И. Я. Айзенштока, новое издание "Граматки" побудило Шевченко

опубликовать письмо "К издателю "Северной пчелы", напечатанное в 1861 году

23 февраля, за подписью "Горожанин С...". Возможно, что Лесков и помог

Шевченко установить связь с редакцией "Северной пчелы" (см. I. Я.

Айзеншток. Iз розшукiв про Шевченка - "Збiрник праць п'ятоi науковоi

шевченкiвськоi конференцii", Киiв, 1957 стр. 116 - 143).

Стр. 10. Н<ичипорен>ко, Андрей Иванович (1837 - 1863) - участник

революционного движения 60-х годов, член общества "Земля ц воля"; об

отношении к нему Лескова см. примечания к роману "Некуда" и очерк

"Загадочный человек" (наст. изд., т. 2 и т. 3).

...хлопотал об издании псалмов... - Имеется в виду издание "Псалми

Давидови, переложив по-нашему", СПб., 1860.

Флиорковский, В. Э. - помещик, у которого в крепостном владении

находились братья Шевченко Осип и Никита, а также сестра Ирина; в июне 1860

года Флиорковский их "освободил", но без земли, и они от "воли" отказались

(см. письмо Т. Г. Шевченко к нему в Собрании сочинений, т. V, М., 1956,

стр. 441 - 442).

...библейского поэта-царя - царя Давида.

Стр. 11. Всех речей... было произнесено девять... - Известно, что на

похоронах Шевченко выступали: П. А. Кулиш, Н. И. Костомаров, Н. С.

Курочкин, Ф. А. Хартахай, В. Ю. Хорошевский; о других речах сведений нет. О

похоронах Шевченко и речах на могиле см. также в "Воспоминаниях" С. Н.

Терпигорева (С. Н. Терпигорев (С. Атава). Собрание сочинений, т. VI, СПб.,

1899, стр. 524 - 527). Тело Т. Г. Шевченко в мае того же 1861 года было

перевезено на Украину и 10(22) мая похоронено на Чернечьей горе над

Днепром, близ Канева.

Б<елозерская>, Надежда Александровна - жена В. М. Белозерского.

К<остомарова>, Татьяна Петровна - мать историка Н. И. Костомарова.

Семья Т<олсты>х. - Речь идет о семье Федора Петровича Толстого (1783 -

1873), вице-президента Академии художеств; он и его жена А. И. Толстая

много сделали для освобождения Шевченко из ссылки и для дальнейшего его

устройства. В дневнике поэт 13 июня 1857 года писал о Толстых: "Они

единственные виновники моего избавления, им и первый поклон" (Т. Г.

Шевченко. Собрание сочинений, т. V, М., 1956, стр. 16 - 17).

Давно ли Россия схоронила Хомякова, Аксакова... - Лесков говорит о

смерти известных славянофилов Алексея Степановича Хомякова и Константина

Сергеевича Аксакова; первый умер 23 сентября, второй - 7 декабря 1860 года.