# Страна изгнания

Николай Семенович Лесков

## Н. С. Лесков. Страна изгнания


---------------------------------

Лесков Н.С. Собрание сочинений в 11 т.

М., Государственное издательство художественной литературы, 1957;

Том 10: Воспоминания, статьи, очерки. с. 5-246.

OCR: sad369 (г. Омск)

---------------------------------


Под этим заглавием недавно поступила в продажу книжка, составленная из

путевых очерков и заметок одного из известных ученых русских офицеров,

Сергея Ивановича Турбина. Почтенный автор этих очерков на своем веку

изъездил Россию во всех направлениях и имеет с нею хорошее знакомство, а

также талант рассказывать виденное правдиво, образно и беспристрастно.

Поэтому все появлявшиеся до сих пор заметки полковника Турбина всегда

бывали очень интересны; ныне же вышедшая его книжка еще более полна этого

интереса, так как в ней собраны очерки и картины краев отдаленных и

малоизвестных. Это картины "страны изгнания", то есть Сибири.

О Сибири писано немало, хотя и не особенно много; но то, что написано

о ней полковником Турбиным, так непосредственно и своеобычно характеризует

этот далекий край, что книжечка его никак не может быть лишнею для того,

кто желал бы познакомиться с бытовою жизнью в "стране изгнания". Рекомендуя

с этой стороны упомянутую книжку, мы, конечно, не затруднились бы указать

на обилие хороших замечаний автора об устройстве сибирского хозяйства и

проч., но всех этих заметок не перечислишь, да и в одном беглом перечне их

нет никакой пользы. Для того чтобы ознакомить читателя с интересной и

необыкновенно легко читаемой книжкой г. Турбина, гораздо лучше привести из

нее небольшие, но очень живые сцены, яркие картинки, которые могут служить

образцом мастерства автора рассказывать с задушевною безыскусственностью и

простотою. Не затрудняясь особенно тщательным выбором, берем три встречи

полковника Турбина: 1) с каторжным бродягою, 2) с ссыльным поляком и 3) с

добровольными переселенцами.

Встреча с каторжным бродягой произошла в селе Завододуховском, где

полковник переменял лошадей и сварил себе раков и ел их. Вот как он

рассказывает об этой встрече:

"Бряцанье цепи прервало мое гастрономическое наслаждение.

- Хозяин, что это такое?

- А надо быть, бродягу ведут.

Я выглянул в окно. Перед домом стоял рослый детина, с окладистою

светло-русою бородой, в ножных кандалах, одетый в плохой побуревший армяк и

стоптанные бродни, и при нем, в виде конвойного, дряхлый старичок десятский

с палочкою.

- Подайте Христа ради! - проговорил бродяга.

Хозяин подал большой кусок пшеничного хлеба.

- Здравствуй, братец! - сказал я.

- Здравия желаю, ваше высокоблагородие.

- Ты какой губернии?

- Херсонской.

- Отчего же так чисто говоришь по-русски?

- Да я только родился в Херсонской губернии, а у меня отец и мать были

русские.

- Ты, верно, из солдат?

- Точно так, ваше высокоблагородие.

- Где служил?

- В N кирасирском полку, ваше высокоблагородие.

- Имени не скрываешь?

- Никак нет, ваше высокоблагородие: Семен Васильев Скляров.

- За что же ты попал сюда?

- Долго рассказывать, ваше высокоблагородие.

Вот рассказ Семена Склярова, с которым мне еще раз пришлось

встретиться:

- Служил я, ваше высокоблагородие, как уже докладывал, в N полку.

Характер у меня, то есть, самый неподходящий: не уважил я раз вахмистру -

тот ротмистру; расправа в то время была известно какая; я заартачился, до

грубости дошел большой; ну, под суд отдали; прошел полторы тысячи и попал в

арестантскую роту.

- А потом?

- Потом, ваше высокоблагородие, не мог потрафить в арестантской роте.

- И что же?

- Да ничего. Попал под суд, прогнали скрозь строй, лишен солдатского

звания и сослан в каторжную работу в Александровский винокуренный завод;

оттуда бежал, пойман, наказан плетьми, с постановлением литеры Б. ниже

локтя, с назначением в Петровский железный завод, откуда бежал вторично и

добровольно явился в Омутинской волости.

- И не добровольно, а поймали, - вмешался десятский.

- Почтенный старичок, где же поймали? Как бы я хотел уйти, нечто ты

укараулишь? Смотри.

Скляров тряхнул ногою, и деревенские кандалы слетели.

- Ты это видишь? То-то же!

- Куда же ты пробирался?

- Да куда глаза глядят. Мы, бродяги, все больше так ходим. А что, ваше

высокоблагородие, об манифесте ничего не слышно?

- О каком манифесте?

- Да вот памятник в Новгороде открывают, так по этому случаю?

Слухи и толки о манифесте по случаю открытия новгородского памятника в

Сибири были повсеместны, и бродяги сильно на него рассчитывали.

- Что же теперь с тобою будет?

- Да ничего. Накажут плетьми, поставят слово како (с. к., то есть

ссыльно-каторжный) на руке и на лопатке и пошлют в нерчинское ведомство.

Вы, ваше высокоблагородие, куда изволите ехать?

- В Иркутск.

- Бывал-с, город хороший.

- Послушай, Скляров, ты правду мне говорил?

- А на что же мне лгать? Приедете в Иркутск, можно справиться в

экспедиции о ссыльных по статейному списку.

- А из нерчинского ведомства уйдешь, или оттуда трудно?

- Это, ваше высокоблагородие, глядя по делу. Труда большого нет.

Оттуда всего больше бегают. Года вот мои проходят - вот что-с! Мне ведь без

года пятьдесят, ваше высокоблагородие.

На вид ему было не больше сорока.

- Надо полагать, ваше высокоблагородие, в Сибири недавно?

- Отчего ты так думаешь?

- Да нашим братом антиресуетесь. Поживите, присмотритесь; тут нас

много.

- По дороге буду встречать?

- Никак нет-с. Наши тут все сторонами пробираются, маршлут свой имеют.

До самой Бирюсы, то есть до иркутской границы, по большой дороге не ходим.

Ну, а там если б ехали весною, то как бараны идут. Теперь, к осени,

становится меньше, а все будут попадаться. Только теперь настоящих старых

бродяг мало; в тех местах по осени идут больше перваки. Настоящие мастера

проходят раннею весною.

- Ты же из каких?

- Да я что, всего по второму. А есть молодцы: кругом шестнадцать, или

кругом Иван Иваныч, значит весь в клеймах. По десятому и больше. Раза по

два на приковку к тачке осужден.

Скляров видимо одушевился.

- Ну, а встретишься с этаким, ничего?

- Я, ваше высокоблагородие, докладывал - бараны, бараны и есть. Мухи

не обидят, не то что человека. Христа ради попросят: дали - спаси господь;

нет - на здоровье.

- Ну, кое-когда и забижают, - заметил хозяин.

- С голоду разве, да и то не всегда. А что вот этим калужским, что под

Омутинским живут, об тех толковать нечего. Когда-нибудь припомнят.

Мне объяснили, что живущие в Омутинской волости новоселы-калужане

очень часто ловят бродяг и представляют по начальству. Скляров был задержан

ими же.

- Послушай, Скляров, ты человек бывалый, скажи, где лучше: в

арестантских ротах или на заводах?

- Это, ваше высокоблагородие, как кому. Для человека слободного,

например для мужика, для мещанина, для приказного звания, для господ, в

заводах много лучше, сравнения нет, а вот для человека казарменного, как

наш брат, - беда просто...

- Отчего же это?

- Да как же, с малолетства тебя одевали, кормили, вот привычки и нет,

как с собою обойтись. В заводах дадут тебе паек, жалованье, - распоряжайся,

как знаешь. А наш брат, известно, жалованье - в кабак, с пайком тоже

обойтись не умеет: привык к готовому. А в арестантской роте я сыт, обут,

одет; сидеть под замком привык сызмала, а работа не бог знает какая.

Общество большое, все свои. А вот слободным, так тем в арестантских ротах

шибко круто приходится, особенно которые с Капказа, а на заводах - ничего,

скоро обживаются.

Расспросы и наблюдения, сделанные мною после, привели к убеждению, что

эти слова Склярова положительно верны.

Лошади были уже давно готовы, и нужно было ехать.

- Счастливо оставаться, ваше высокоблагородие! - крикнул по-солдатски

Скляров.

Я ему подал целковый, он не взял.

- Много даете, ваше вскабродие: вам дорога дальняя, - пожалуйте

гривенник, больше не нужно".

Вот и вся сцена, но какая глубокая, потрясающая и характерная сцена.

Этот Скляров стоит перед вами как живой, и стоит не оболганный и облаянный,

а 1а Глеб Успенский, а очищенный и омытый своею безропотною скорбию,

которую передает с такою сердечною простотою г. Турбин.

Теперь образец сцен другого рода.

Автору начинают встречаться ссыльные поляки, из которых ни один не

хочет сознаться, за что он сослан, и все объявляют себя политичными.

Настоящие политические поляки их терпеть не могут и чуждаются, но тем не

менее те все-таки отыгрывают свои политические роли. Лиц этого сорта очень

много; но мы возьмем одно наиболее приятное исключение, - это поляк Z...,

сосланный за продажу своей лошади, - единственный ссыльный поляк, не

объявляющий себя политическим.

Вот что рассказывает о нем г. Турбин:

"На почтовой станции ко мне явился человек, показавшийся по наружности

отставным солдатом, но прежде чем я успел предложить ему вопрос: где он

служил? - я услыхал от него такую рекомендацию: "Z..., byty czlachcic z

Wielienskiego, pozbawiony wszelkich praw" (то есть бывший виленский

шляхтич, лишенный всех прав).

На мой вопрос: за что же он посбавлен прав? - я ожидал ответа - за

что-нибудь в политическом роде, но услышал: "Za sprzedaz wlasnego konia".

{За продажу собственной лошади (польск.)} За этим последовал длинный и, как

видно, много раз повторенный рассказ, что Z... продавал собственную лошадь, в

которую вклепался "пся вяра жид", и продавца судили и осудили как вора. В

рассказе часто упоминались пани матка и пан брат, последний не иначе, как с

прибавлением "бестия". Не последнее место занимал также пан исправник, с

прибавлением "галган" и "лайдак". О пане городничем тоже было сказано, что

когда Z... с лошадью был приведен в полицию и ему там сделали импертиненцию

(дерзость), то он "сдубельтовал", то есть отвечал тем же, с удвоением. Z...

был единственный встреченный мною в Сибири поляк (а я их встречал много)

без примеси политики. Не знаю, насколько справедлив рассказ шляхтича, но в

литовских местечках не раз мне случалось видеть, как у бедняков крестьян и

мелких шляхтичей отбирали их собственный скот по жидовским претензиям. А

тут еще присоединилось ответное дубельтованье сделанной импертиненции.

Подъезжая к селу Осмутинскому, со мною встретилось десятка два подвод,

возвращавшихся порожняками. Лица, одежда и самая упряжь показались

знакомыми. Громко сказанные слова: ен (он) и яны (они) сразу объяснили мне,

что это за люди и почему показались знакомыми.

- Здравствуйте, братцы! Вы курские?

- А курскаи, усе (все) как есть курскаи. А твоя милость откелича? С

наших сторон, что ли-ча? - посыпались вопросы.

- Нет, братцы, я орловской, только долго жил в Курске.

- Орловской, ето значит сусед, усе едино. - Ребята, снявши шапки,

побросали телеги и обступили повозку. Молодые парни, по курскому обычаю,

молча разинули рты (признак особого внимания). Душою я невольно перенесся

на родину.

- Давно вы переселились?

- Дамно. Годов тридцать есть; ети усе понародились здесева; я

мальчонкой пришел, - отозвался мужик постарше. - Стариков много примерло, а

кое-какие ешшо есть.

- Где же вы живете?

- А тут поблизости, версты четыре.

- И где четыре! ня буде четырех, - три.

- Я табе говорю, четыре.

- А я табе говорю, три. Спор поднялся".

Полковник Турбин заинтересовался земляками и велел свернуть в их

деревню, которую они назвали "Плетнево", потому что выселены из села этого

наименования в Курской губернии. Описав весьма живо, кратко и картинно свой

въезд в село и изменение в костюме курян в Сибири, автор так описывает их

тоску по родине.

"Поместившись в большой и довольно чистой горнице, я стал

расспрашивать о житье-бытье, и мне рассказали вот что:

- Таперича ничего, как будто попривыкли, а попервоначалу - беда. Пуще

всего бабы голосом голосили. У нас они, сам знаешь, привыкши два раза в год

к Владычице, Знаменью Коренской божьей матери ходить, а здесь етаго

заведения нетути - ну и тосковали. Другое, опять наша сторона садовая, а

здесева нет табе ни яблочка, нет табе ни дульки, - етим скучали. Веришь ли,

отселева баб пять, должно быть, у Коренную, к девятой пятнице ходили. Что

ж, бог привел, поворотились. Пробовали мы и яблони садить, семечками, стало

быть; взойдеть, растеть, а там пропадеть. Что будешь делать. Климант такой,

что ли-ча? А вот насчет хлебушка - ничего, земля уродимая. Пашаница

растеть, рожь, только настоящей аржи тут самая малость, больше ярица. Скус

тот же, а силы нет. Насчет скотинки тоже слободно, а чтоб лошадей крат, как

по нашим местам, здесева че слыхать.

- А каковы соседи?

- Всякие есть: и худые и добрые... Насчет сибирских, мы их чалдонами

дразним, больше чаями занимаются, а работать не охочи. Иные живут справно,

а есть и нищета. А то вот недалеко новоселы калуцкие: к пахоте непривычны,

народ лесной, то бедуют, то есть так бедуют, что боже мой!..

Подали самовар, и, нечего греха таить, кажется, не чищенный со дня

покупки.

- Э, да вы чай пьете?

- Нет, мы к нему непривычны; молодые стали баловаться. Его мы больше

про чалдонов держим: яны без етаго не могут.

- А чалдоны у вас часто бывают?

- А то как же? Известно, по-суседски: хлебушка когда купить, когда

взять до новины.

- Разве у них нет хлеба?

- Есть, как не быть, да все меньше супроти нашего, им так не спахать:

мы на том стоим".

В этой заботе о хлебе притупляются и со временем врачуются или гаснут

порывы nostalgiae {тоски по родине (греч.)}, и переселенец становится

старожилом, а потом и туземцем, которого новые пришельцы, в свою очередь,

станут дразнить чалдоном, а он их считать необразованными мужиками.

Удивительная эта привилегия нашего русского человека слыть образцом

невежества даже среди своих же братий, которые имели случай только

обазиатиться, и у г. Турбина очень много чрезвычайно интересных наблюдений

над этими пионерами русской цивилизации в Сибири, но мы уже остановимся на

том, что рассказали. Кажется, и этого довольно для того, чтобы дать понятие

об этой книге тем, кто ее не читал, но может прочесть с большим для себя

удовольствием и с пользой.

Недавно нам довелось сказать в "Русском мире" несколько сочувственных

слов в похвалу превосходным народным сценам П. И. Мельникова и указать, что

не народный жанр в повествованиях этого рода опостылел читателям, а

опостылела манера жанристов Успенских, Левитова и других, прослывших за

специалистов в изображении народных сцен, тогда как их справедливее,

кажется, просто считать специалистами для сочинения сцен нелепых и

безвкусных. Теперь же мы очень рады возможности, говоря о книге С. И.

Турбина, еще раз показать, что народные сцены могут быть и интересны и

приятны, если у автора, который их рассказывает, есть настоящая

наблюдательность, положительный ум и добрая воля оглядеть "Ивана Ивановича

кругом", а не с одной той стороны, откуда он пошлее, злее и отвратительнее.

Материал все тот же самый, но что под пером гг. Мельникова и Турбина,

а еще более под пером гр. Льва Н. Толстого выходит занимательно и

прекрасно, то под другими перьями нередко становится безобразно и поистине

отвратительно. В чем же тут секрет? Очевидно, в том, что народные сцены

хороши, когда они пишутся людьми сведущими, талантливыми и чуткими, но

сцены эти отвратительны, когда они сочиняются холодными паяцами, которые

всегда имеют свойство надокучать своим кривляньем всякому, кто еще не

извратит своего вкуса до того, чтобы предпочитать художника фигляру.


## ПРИМЕЧАНИЯ


СТРАНА ИЗГНАНИЯ


Впервые опубликовано в газете "Русский мир", 1872, ╧ 119, 9 мая, за

подписью: "Н. Лесков". Впоследствии не перепечатывалось.

"Страна изгнания" является рецензией на книгу: С. Турбина и Старожила.

"Страна изгнания и исчезнувшие люди. Сибирские очерки". СПб., 1872. Лесков

касается лишь очерков Турбина "Страна изгнания", имеющих подзаголовок "От

Осы до Иркутска". Упоминаемые в рецензии встречи с бродягой и с

переселенцами приводятся в очерке "От Тюмени до Омска", рассказ о поляке -

в очерке "От Омска до Томска". Первоначально очерки Турбина печатались в

"С.-Петербургских ведомостях" в 1863 - 1864 годах.

С беллетристом и драматургом Сергеем Ивановичем Турбиным (1821 - 1884)

Лесков был знаком и лично. Колоритный портрет этого литератора дан в книге

А. Н. Лескова. По его свидетельству, Лесков считал Турбина "нигилистом

чистой расы" и "вывел, значительно смягченным, в романе "На ножах" в лице

майора Форова" (А. Лесков. Жизнь Николая Лескова, стр. 232). Позднее о

Турбине Лесков писал в очерке "Досуги Марса" ("Русская мысль", 1888, ╧ 2).

См. также письмо 55 и примечание к нему.


Стр. 172. ...памятник в Новгороде открывают... - Речь идет об открытии в

Новгороде в 1862 году памятника тысячелетия России работы скульптора М. О.

Микешина (1836 - 1896).

Стр. 174. ...оболганный и облаянный, а 1а Глеб Успенский... - Впоследствии

Лесков изменил свою оценку творчества Г. И. Успенского и положительно

отзывался о его произведениях. Так, в рассказе "Интересные мужчины" (1885)

Лесков характеризует Глеба Успенского как "одного из немногих литературных

собратий наших, который не разрывает связей с жизненною правдою... от этого

беседовать с ним всегда приятно и очень нередко - даже полезно" (наст.

изд., т. 8, стр. 55). См. также теплый отзыв об Успенском в заметке "Три

первоклассные писателя" ("Петербургская газета", 1885, ╧ 45). В 80-х годах

устанавливаются личное знакомство и переписка писателей (см. Г. И.

Успенский. Собрание сочинений, т. 9, стр. 383).

Стр. 177. ...в похвалу... народным сценам П. И. Мельникова... - Возможно,

имеются в виду отзывы В. Г. Авсеенко, ведшего в "Русском мире" (за

подписью: "А. О.") обозрение "Очерки русской литературы", о романе "В

лесах" ("Русский мир", 1872, ╧╧ 84, 1 апреля, и 116, 6 мая); там же и в

других заметках содержатся выпады критика по адресу демократической

литературы.